Новое вечное: 5 главных философских проблем современности

Философия всегда занималась изучением вопросов, которые можно было назвать вечными: Бог и религия, душа и материя, долг и свобода воли. Последние два века акценты сместились: «Теории и практики» решили разобраться в том, чем занимаются современные философы и что можно назвать новыми классическими проблемами. 1. Mind-body problem Как конкретно сознание соотносится с мозгом? Сегодня нейронауки достигли того уровня, что многие философские вопросы о сознании становятся вопросами нейробиологии. Возможно, вскоре мы будем знать, какие процессы в мозге влияют на сознание и проходящие в нем процессы, так же, как мы сможем понять, что происходит в мозге при тех или иных состояниях сознания. Несмотря на то что формулировка проблемы все еще содержит в себе разделение на две разные категории, многие философы настаивают на том, что мы сможем достичь прогресса в понимании сознания, только когда сможем преодолеть этот дуализм и исходить из того, что когда что-то происходит в сознании, это отражается в мозге, а когда что-то происходит в мозге, это влияет на сознание. Когда человек мечтает о море, представляет себе, как он прыгает в воду, а затем идет играть в волейбол, в его мозге происходят определенные процессы, и все эти образы тем или иным образом фиксируются группами нейронов. В то же время, если во время сна на головной мозг оказать воздействие путем электростимуляции, это отразится на сознании. Возможно, сон вдруг превратится в галлюцинаторное приключение, сказать точно сложно. Но факт, что это механическое воздействие окажет влияние на состояние сознания и протекающие в нем процессы. Впрочем, не все философы так считают, поэтому до сих пор можно наткнуться на статью, в которой один философ обвиняет другого в редукционизме или сциентизме. Авторы: Джон Серл, Хилари Патнэм, Дэниэл Деннет. 2. Восприятие Как мы можем воспринимать что-либо? Как мы получаем информацию о внешнем мире? Как чувственное восприятие может быть непосредственным доступом к реальности, если оно может давать сбои в виде галлюцинаций и иллюзий? Наше знание об окружающем мире держится на вере в то, что материальный мир именно такой, каким мы его видим. Когда мы видим дерево, мы верим, что оно действительно существует вне нас, и поэтому считаем, что дерево стоит там, где мы его увидели. Все вопросы, которыми задаются теоретики, можно разделить на вопросы феноменологического характера и эпистемологического. Феноменологи пытаются описать, что же конкретно происходит, когда мы воспринимаем. Скажем, вы видите лошадь, коричневую, предположим, она стоит. Что происходит в этот момент в сознании? В отличии от ученых, философы задаются вопросами не о том, что происходит в этот момент с нейронами, что в итоге некие данные из внешнего мира преобразуются в мозгу человека и он видит именно лошадь, и именно коричневую, философа волнует, что такое вообще «воспринимать», как мы можем описать воспринимающее сознание и как оно фундаментально отличается от сознания в других его состояниях. Философы, рассматривающие восприятие с точки зрения эпистемологии (теории о познании), изучают восприятие как первичный источник наших знаний о мире. Перед современными теоретиками стоит задача описать восприятие таким образом, чтобы их описание отвечало на вопросы обоих типов, одновременно с этим учитывая последние достижения в научном изучении восприятия. Авторы: Susanna Siegel Martin. 3. Философия языка Несмотря на огромное количество результатов, достигнутых в философии языка, отсчет которых можно вести с Готлиба Фреге, сегодня перед исследователями стоит еще множество вопросов. Ученые продолжают пытаться найти ответ, как появился язык, как вообще возможно, что у человека есть язык. Например, Джон Серл считает, что если мы сможем понять, какую пользу получает человек от использования тех или иных языковых структур, как язык функционирует и используется человеком, то мы сможем ответить на вопрос, какими долингвистическими когнитивными способностями должны были обладать предки людей, чтобы появился язык. Другой важной проблемой, обозначенной еще Фреге, является вопрос о том, как возникают значения слов и как мы их понимаем. Из этого следуют пересекающиеся вопросы с философией коммуникации. Один человек говорит (как то, что он говорит обретает смысл?), второй его понимает (как он способен понять именно то, что первый имеет в виду, ведь каждое слово может иметь разные оттенки смыслов в зависимости от контекста, не говоря уже о метафорах), и между ними происходит коммуникация (зачем людям вообще вступать в коммуникацию друг с другом?). Новое звучание также приобретает вопрос о взаимосвязи языка и мышления. После Сепира и Уорфа этим вопросом занимались немногие ученые, но в 2000-х теория лингвистической относительности вновь обратила на себя внимание в трудах Леры Бородицки, которая отстаивает точку зрения, что язык и культура влияют на то, как мы мыслим. Авторы: Ноам Хомски, Стивен Пинкер, J.L. Austin, P.F. Strawson. 4. Что такое сознание Философия сознания сегодня является одним из основных исследовательских направлений в философии. Важной дискуссией о сознании, происходящей в 2000-х, стала дискуссия о расширениях сознания. Обсуждение строится вокруг вопроса о том, где кончается сознание и начинается внешний мир. Есть разные точки зрения. Одни ученые считают, что сознание заканчивается там же, где и наше тело. Экстерналистская теория о происхождении значений слов, утверждает, что значения берут свое начало вне нашей головы и познаем мы их из внешнего мира. Под ее влиянием некоторые ученые решили, что и сознание наше не ограничивается рамками «я», а так же имеет продолжение во внешнем мире. Третьи же считают, что окружающая среда играет активную роль в происходящих в сознании когнитивных процессах, а потому мы можем говорить о том, что сознание имеет расширение в виде окружающей среды. В частности, так считает Дэвид Чалмерс и Энди Кларк. Их статья вызвала бурную реакцию и спровоцировала огромное число ответов, опровергающих их тезис. Авторы: Дэвид Чалмерс, Энди Кларк. 5. Демократия Сегодня вопрос о демократии является одним из самых острых вопросов политической философии. Еще недавно все кричали о победе демократии во всем мире, и о том, что ее установление во всех государствах является лишь вопросом времени. Однако, сегодня в среде политических философов это мнение не единственное. Причиной тому не только усиливающиеся религиозные тенденции и перспектива установления исламских государств на Ближнем Востоке, как это может показаться на первый взгляд, но и кризис демократии, отчетливо наблюдающийся в США и Евросоюзе. В связи с чем по новому рассматривают принципы функционирования существующих демократических обществ, какими должны быть подлинно демократические принципы, что такое подлинная демократия и является ли такая форма правления действительно наилучшей. В центре внимания теоретических споров вопросы об ограничениях репрезентативной демократии, о взаимосвязи либеральной демократии и неравенства и многие другие. Одной из наиболее интересных работ в этой области является книга Дэвида Эстлунда Democratic Authority. В ней он не только производит обзор и высказывает критику существующих теорий, но и выдвигает собственную теорию эпистемологического процедурализма. Эстлунд утверждает, что признание какого-либо политического решения легитимным и признание власти как таковой не зависит от того, было ли конкретное решение верным или плохим. Легитимация происходит из-за эпистемологической ценности демократической процедуры. Даже если есть кто-то, кто действительно знает лучше других, он не может решать за других. Решение может обладать легитимностью, только если оно приемлемо со всех точек зрения и его принятие прошло через все необходимые демократические процедуры. Авторы: Алекс де Токвиль, Фрэнк Анкерсмит, Дэвид Эстлунд. theoryandpractice
read more...

ФИЛОСОФИЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ. РАЗМЫШЛЕНИЯ ПОСЛЕ СЪЕЗДА

– Мераб Константинович, что вы имеете в виду, говоря об отсутствии действительности? – Представшую на съезде картину я хотел бы рассмотреть с точки зрения мысленного состояния, в котором находятся люди. Потерю при этом чувства реальности я ни в коей мере не вменяю лицам, а говорю лишь о состояниях. Начнем с того, что многое говорилось на каком-то странном, искусственном, заморализованном языке, пронизанном агрессивной всеобщей обидой на действительность как таковую, то есть в той мере, в какой она осмеливается проявлять себя как действительность, независимо от злых или добрых намерений лиц и их идеологической, «нравоучительной» принадлежности. Это – нечто насквозь пронизанное какими-то раковыми опухолями, разрушающими и русский, и грузинский, и все национальные языки. Какой-то «воляпюк», нечто вроде «болезненного эсперанто», обладающего свойствами блокировать, уничтожать саму возможность оформления и кристаллизации живой мысли, естественных нравственных чувств. В пространстве этого языка почти нет шансов узнать, что человек на самом деле чувствует или каково его действительное положение. Если воспользоваться выражением Оруэлла, то это действительно «ньюспик», то есть новоречь, представляющая собой двоемыслие. С одной стороны, двоемыслие является признаком распада культуры, опустошения ее живого ядра, а с другой – не позволяет кристаллизоваться духовным состояниям человека. А духовное состояние – это всегда то, что является продуктом какой-то работы и самосознания. Нравственное состояние чувства отличается от простого чувства тем, что это то же самое чувство, но «узнавшее» себя. Тогда оно – в нравственном состоянии. А как может чувство найти себя в духовном состоянии, если оно с самого начала – а это свойственно «новоречи» – перехвачено нравоучительным названием. Ну, скажем, человек, который воевал в Афганистане, с самого начала назван воином-интернационалистом. Я утверждаю, что само это словообразование и обязанность называть происходящее таким ритуально обязательным (как, скажем, и «ограниченный контингент советских войск в Афганистане») словосочетанием являются удушением возможности явлению быть тем, что оно есть на самом деле, узнать себя. Ну как, скажите, могут материнская любовь и горе за сына, посланного на войну, выразиться или кристаллизоваться в этих словах, которыми сын ее с самого начала назван? Не кристаллизовавшись в восприятии действительности, реальности войны, первоначально искреннее человеческое чувство и страдание, естественно, получают заряд отрицательной, порочной энергии, источаемой из псевдоназвания, из парафразы. Кроме того что этот язык уничтожает сами основы перевода естественного материала чувства в его культурное состояние, он еще и пронизывает все человеческие чувства, мысли, состояния, – пронизывает, повторяю, каким-то слащавым и затемняющим морализаторством… – Это ваше основное впечатление от съезда? – Мое впечатление от съезда – то же, которое давно уже сложилось от наблюдения русской жизни, от самих ее основ. Причем под «русской жизнью» я не имею в виду этническое явление, а строго определенный социально-политический, бытовой и социально-культурный комплекс, называемый «Россия» и объединяющий самые различные этносы. Теперь – в советском его варианте. Хотя можно сказать, что родиной «советского феномена» является Россия, сам он не является чисто русским. Ведь говорим же мы – «Советская Армения», «Советская Азия», «Советская Грузия» и т.д. Так вот, говоря о впечатлении: парадоксально, но именно там, где меньше всего морали в смысле культурного состояния, а не нравственной потуги, там чаще всего ищут моральные мотивы и только о них и говорят, поучают друг друга, все взывают к доверию, добру, духовности, любви и т.д. «Как же вы мне не доверяете?», «Как вы можете меня не любить?», «Ведь я – солдат, детище народа», «родная армия», «родная прокуратура» и пр. И никто не осмеливается называть вещи своими именами, ибо его тут же душат требованиями доверия, любви, единения в каком-то аморфном чувстве, любую попытку противостоять этому воспринимают как оскорбление святынь и моральных чувств советского человека. То есть я хочу сказать: никакая мысль не прививается. И это традиционное, хроническое российское состояние, которое проявилось и на съезде. Причудливая смесь своекорыстного знания: использование слов для прикрытия реальности, незнание и – главное – нежелание ее знать. Потому что ее знание, конечно же, поставило бы под вопрос эту морализаторскую кашу, когда все смазывается, например, такими словами: «Как можно подумать обо мне плохо, ведь я – советский солдат, сын Родины; как можно подумать, что я – убийца?» Это – совершенно первобытное, дохристианское состояние какого-то магического мышления, где слова и есть якобы реальность. Так что дело не в цензурном запрете слова, а в том, что есть какое-то внутреннее табу, магическое табу на слова. Ведь в магии они отождествлены с вещами. Это – абсурд, но абсурд, который душит любое человеческое чувство, в том числе, например, национальное. Если оно попало в эту «машину», а машина, как известно, не может дать о себе отчет, объяснить себя, то оно внутри нее превращается в темные и разделяющие нации страсти. – Имеется в виду и язык? – Да, я утверждаю, что эта машина создана несколькими десятилетиями разрушения языка и появления вместо него советского новоречья, и беда в том, что у людей, оказывающихся лицом к лицу с реальностью, это вызывает онемение чувств и восприятий. Формируются люди, которые могут смотреть на предмет и не видеть его, смотреть на человеческое страдание и не чувствовать его. В английском языке есть слово «зомби», которое, кстати, очень подходит для определения этого антропологически нового типа. По внутренней форме этого слова кто-то придумал в английском и слово «намби», но уже с более точным оттенком для интересующего нас вопроса. «Намб» по-английски значит – «глухой», «тупой», «бесчувственный», «онемевший». «Намби», следовательно, – это онемевшие люди, но не в смысле языка, а в смысле онемения или немоты чувств и восприятий. Но ведь порой уже не «намби», а, к примеру, некоторые русские писатели, очень близкие к народу, попадают под общее влияние, и их мысли и чувства не переходят в стадию ясной мысли, понимания, зрелого, владеющего собой чувства или страсти. В этом случае живой зародыш восприятия именно своей живостью питает те же самые словосочетания и ту же страшную машину, которую задействовали «зомби». «Сознательность», «духовность» – это все из словаря «зомби» или некоей монгольской орды, которая оккупировала и выжгла пространство страны словами «план», «моральнополитическое единство народа» и тому подобными прелестями, инсценирующими какое-то ритуальное действо вместо реального действия и жизни. Проблема восстановления культуры есть прежде всего проблема восстановления языкового пространства и его возможностей, а то, о чем я говорил, – болото; это и есть та самая удушающая машина, внутри которой люди вообще отказались от чувства реальности. Народные радетели призывают вернуться к действительности народной жизни, защищают ее от пропаганды насилия, пороков, развязанности нравов и т.д., как будто она уже есть в готовом виде и ее нужно лишь очистить от искажений, причем последние обычно связываются с влиянием западной культуры, пронизанной якобы индивидуализмом. В ответ на это я бы повторил то, что сказал герой известного романа, который видел эти процессы в самом зарождении, – доктор Живаго. Когда последнего его друзья упрекали за то, что он оторван от действительности, он в ответ воскликнул: «Все это так. Но есть ли в России действительность?» Так вот, я утверждаю: судя по тому, что я вижу сквозь эту морализаторскую кашу, душащую любую мысль, этой действительности нет, реальность просто отменили, испарили ее. Но ведь существуют объективные законы, по которым все равно все будет происходить независимо от твоего морализаторства и запрета на нарушение его благолепия, от одергивающих заклинаний. То, что должно произойти, неизбежно произойдет по реальному различию интересов, функций и положению вещей. А так называемые призывы к духовности – они и есть чаще всего выражение состояния людей, которые не знают (и не хотят знать), что существуют объективные отношения. Тем, кто оглушал людей на съезде «державой», я сказал бы, что так же, как не существует действительности, нет и никакой «державы», а есть только державно-ностальгические чувства. А она сама – призрак. Тень. Я не отрицаю, разумеется, сил тени, но это – сила тени. Я уж не говорю о том, что нет и империи. Это – те же самые «ловушки», о которых я говорил, те, которые уничтожают в своем пространстве любые возможные семена и почву для кристаллизации социального развития, поиска вариантов, альтернатив, новых форм бытия и т.д. Все дело в том, что это – совершенно особая «империя», империя не русского народа, а посредством русского народа. – Но ведь народ России живет не лучше, чем, к примеру, мы… – Именно в этом дело. Народ в центре «империи» живет не лучше, чем народ ее окраин. Он может быть даже более угнетен, но в представлении других народов причины этого угнетения переносятся на него самого в силу непроясненности и темноты его чувств, в силу свойственного ему отрицания индивидуальных начал культуры и бытия, инстинктивного, косного отрицания всего иностранного, западного и – самое главное – его податливости этой машине, в силу отсутствия в нем иммунитета против действия тоталитарных структур сознания. Русские писатели, к примеру Распутин, Астафьев, пытаются остановить этот поток, борясь со всеми иностранными или модернистскими «затеями» и вызывая заклинаниями традиционную духовность народной жизни и уклада. Но ведь за всеми этими словами – все то же фокусническое устранение реальности. И я искренне не понимаю и хотел бы спросить у этих людей лично: исходная боль – она у русского народа такая же, как и у других, а может быть, и сильнее, и мне абсолютно понятна, созвучна, но неужели они не чувствуют в своих призывах, в приказной сознательности и благолепии знакомую песнь «монгольских» или «космических» пришельцев? Как может их мыслительный, нравственный слух не улавливать этого? Ведь именно с таким языком и через него проникали в нравственность, духовность народа все разрушительные процессы, и нечего здесь обвинять, скажем, промышленность, ибо нет никакой промышленности, как нет державы, нет действительности. России свойственно иметь все недостатки современных явлений, не имея их преимуществ, т.е. самих этих явлений. Она испытала на себе все порочные последствия и недостатки индустриализации, не имея самой индустриализации (а не просто большие заводы, дающие большой вал). В России не существует крупной промышленности в европейском смысле этого слова. Есть все отрицательные следствия урбанизации, но нет городов, нет феномена «урбис» и т.д. Совершенно противоположные, исключающие друг друга вещи раздирают наши души, ибо мы пытаемся жить вне мыслительной традиции, вне мысли, т.е. в отмененной реальности. Двигаясь по магнитным линиям языковых ловушек, социальных ловушек, идеологических ловушек, реальные эмоции, например, женщины, переживающей за сына, воевавшего в Афганистане, выражаются готовностью публично распять единственного человека, который пытался остановить убийство ее сына, и бить поклоны человеку, который послал ее ребенка на смерть. Что за реальность такая? (Я имею в виду эпизод с академиком Сахаровым на съезде.) Или взять, к примеру, слово «план». О каком плане идет речь, когда используется словосочетание «перевыполнить план»? План, который перевыполняют, не есть план. Мы видим внеплановую анархию и тут же пытаемся «лечить» ее планом, который эту анархию породил. Если планом регулируются труд, зарплата, нормативы и к тому же возможно изменение этих нормативов в зависимости от перевыполнения плана, или, как выражаются экономисты, «от достигнутого», то становится совершенно ясно, что никакое это не планирование как экономическая категория, а просто внеэкономический механизм принуждения, больше ничего. Но вернемся к исходному пункту и допустим, что я ничего этого не говорил, и в простоте девичьей попытаемся оперировать словом «план» и таким образом что-нибудь понять… Ничего не сможем понять, но превратимся в злобных кретинов, которые ненавидят всех окружающих, если у них есть что-нибудь такое, чего нет у тебя. Что-нибудь «неподеленное». Это основное чувство, гуляющее сейчас по всем пространствам. Если не мне, то никому. У меня нет – не хочу, чтобы было у моего соседа. Так ведь? Вот что получается. Когда начинаешь анализировать, то называешь вещи своими именами, а если перестаешь называть, так как имена эти оскорбительны для возвышенных чувств или идейных иллюзий, тогда ты – уже жертва существующей реальности, слепая, глухая жертва, то есть источник зла будет заключен уже в тебе самом. И тогда действительно это империя зла, если ее питают такие вот субъекты, в которых чувства и мысли производятся по тем законам, которые я пытался описать. И пытаться противопоставить какую-то предполагаемую народную нравственность, как будто она есть, действительность народной жизни, как будто она есть, какому-то «современному отклонению» в виде потребительской и массовой культуры (вменяемой чаще всего зарубежному влиянию) могут лишь носители совершенно невежественной и косной силы, не знающей себя, какие бы добрые намерения ни были у людей и что бы при этом они о себе ни думали. Они могут сколько угодно защищать свой народ и любить его, но в действительности они его, на мой взгляд, предают, потому что все те продукты, которые называются «современной цивилизацией», есть продукты длительного исторического развития и действия личных начал культурной жизни, индивидуальных начал. Советский феномен, который питается живыми силами российского и всех других народов, распространяется и на Грузию. Потому что это – жидкость похлеще ждановской, она изнутри, из-под черепа проникает в сами источники волеизъявления и оформления мысли. Прежде мы знали, что можно, конечно, запретить высказывать мысли и чувства, но нельзя запретить чувствовать по-своему. На этом вся классическая культура основана. Но опыт XX века показал, что можно вторгнуться и в сами источники мыслей и чувств, подрубить саму возможность мысли, саму возможность чувствовать по-своему, и я приводил примеры этому. Так вот эта жидкость, что похлеще ждановской, ходит по всему советскому пространству, а это очень опасно не только для русской, но и для всех национальных культур. С тех самых пор, как существует евангелическая точка отсчета, с тех пор, как существует мировая история, существует одна простая закономерность: реальная культура и духовность человеческая не могут быть ограничены тем этническим материалом, в котором они выполняются. Любая социальная или национальная общность, как бы она ни была велика, даже если бы она была единственной, все равно оставалась бы частностью, отдельностью, а не универсальностью. Так вот, эти личностные начала, которые именно на универсальное «зацеплены», являются и условиями нормального существования и полноценного, живого функционирования черт национального характера. Герцен когда-то, в сороковых годах XIX в., говорил, что еще лет сто такого деспотизма, и мы потеряем лучшие черты русского национального характера. Эти сто лет прошли, и я должен сказать, что во многом это предсказание сбылось. Почему? Потому что мысль его состояла в том, что никакой национальный характер не может сохраниться и существовать в своих лучших качествах без действия личностных начал в общественной жизни и культуре. Так вот, наши национальные культуры подвергаются именно этой опасности. Если истребить в нации личностные начала, которые вненациональны, являются историческими началами человека как такового, независимо от его этнической принадлежности, то лучшие черты нации исчезнут. А между тем это основа любой духовности, ибо суть ее в том, что выше родины всегда стоит истина (это, кстати, христианская заповедь); лишь личность способна – превыше всего – искать ее и в последней прямоте высказывать. Я истину ставлю выше моей родины, и у меня возникает вопрос: многие ли грузины способны поставить истину выше видимого интереса своей родины? А если не могут, то они плохие христиане. – Мераб Константинович, как вы считаете, могла бы Грузия существовать самостоятельно? – Безусловно. Да, экономика ее развалена, но она развалена и так – и вместе, и отдельно. И ставить вопрос так, что она не могла бы быть самостоятельной, суверенной по этой причине, неправильно. Это ложная постановка вопроса. Действительная проблема в том, чтобы свободно располагать собой в своем труде. Так что высказывание Ильи Чавчавадзе «располагать собой» очень точно и прекрасно, только мы уже забыли о нем. А он был человеком европейской ориентации, и даже пребывание внутри России – автономное пребывание – для него имело смысл лишь как путь к воссоединению с Европой. Тем самым выполнялось бы историческое предназначение Грузии, а оно – европейское в силу того характера, какой имело наше первохристианство. Это – задано, и от этой судьбы не уйти. Так же, как грузин не может не хотеть быть свободным и независимым в государственном отношении. Мы можем погибнуть, но если мы есть, мы эту судьбу должны выполнить. В этом – наше предназначение. Оно, кстати, закреплено и в свойствах национального характера в той мере, в какой они оживляются христианскими, личностными началами нашей культуры. Правда, мера эта на сегодняшний день не слишком велика, потому что мы еще не реализовали их в современном государственном и гражданском строении. Это – дефазированное состояние: перед нами нерешенные задачи создания независимой национальной государственности накладываются на задачу превращения нации в современную, цивилизованную, т.е. в общество свободных производителей, не связанных никакими личными зависимостями, привилегиями и внешними авторитетами. Вернусь к задаче экономической самостоятельности. В современном смысле она означает простую вещь. Это – возможность и способность свободного труда, то есть самому понимать свое дело, вести его сообразно своему пониманию и смыслу. Когда говорят «экономическая независимость», не имеют в виду какое-либо государство, которое само себя снабжало бы и кормило, – такого вообще не существует в современном мире. Когда говорится о независимости и самостоятельности в современном смысле этого слова, то есть в смысле новоевропейского общества, имеется в виду только одно: без какого-либо внешнего насилия или внеделовых критериев иметь право самому понимать свое дело, выбирать вид и форму своего труда и вести его сообразно со смыслом, а не по каким-либо привходящим соображениям и навязанным показателям. Вот о чем идет речь. Заблуждаются обе стороны, ведущие дискуссию об «экономической независимости», сопровождаемой ложной борьбой теней. Это тени борются одна с другой, а человеческий разум не может рассеивать тени, он не создан для этого, он может бороться лишь с реальным противником. Если он будет слишком усердно бороться с тенями, принимая их за реальность, то сам себя разрушит. Речь идет прежде всего о том, чтобы превратиться в современную, цивилизованную нацию. Быть свободным – значит иметь силу и способность быть свободным. Эту силу можно создать и оставаясь внутри Советского Союза, на месте, кирпичик за кирпичиком. Тем более что существует ресурс солидарности – то же самое надо делать литовцам, русским и другим, вместе с кем мы живем в составе Союза. Это предполагает целый период нравственного и умственного перерождения, перевоссоздания и совершенствования самого себя. В конкретных делах веди себя как свободный человек – и будешь свободен. Свобода – это сила на реализацию своего собственного понимания, своего «так вижу – и не могу иначе», это – наличие каких-то мускулов, навыков, умения жить в гражданском обществе, умения и силы независимости. Это не просто эмоции и своеволие, это взрослое состояние. Нужно стать взрослыми, ибо только взрослый может быть независимым, а не ребенок. Даже если он знает эти слова и будет их выкрикивать. Ведь самые страшные случаи деспотизма и развязывания массовой истерии происходят именно в тех странах, где детей используют в политических целях, как это было в Ливане, Палестине, Иране… Они губили себя, позволяя манипулировать детьми и вооружать их. А дети очень жестоко играют в эти игры – ведь они совершенно неконкретны, они не понимают, что такое убийство. Для них все это абстракции, вырезанные из бумаги солдатики. – Так, значит, следующим должен стать этап взросления? Правильно я вас поняла? – Взрослеть надо. То есть не детскими страстями и представлениями играть, а иметь силу на мысль, на труд свободы и истории, на независимое, достойное поведение во всем, начиная с мелочей. Один из первых философских трактатов в истории человечества – это написанная на египетском папирусе «Беседа человека, утомленного жизнью, со своей душой». Человек беседует со своей душой и доказывает ей, что мир плох, и поэтому он должен покончить с собой (и тем самым быстрее воссоединиться с высшим миром). Это сочетание самовлюбленности с самоуничтожением – изначальная структура так называемого мирового зла, зла, которое заключено в самом человеке, и в этом случае всякая философия есть философия, отвечающая на проблему самоубийства. И вот человек говорит своей душе, что хочет «перескочить» наверх путем самоубийства, на что душа отвечает: наверху – так же, как внизу. То есть низ должен быть так развит, чтобы на него можно было опереть весь верх. Наверху, в небесах, нет ничего такого, что не вырастало бы из плоти, в самом низу. И нечего говорить, что плохо. Если плохо, то потому, что ты не развил земную жизнь, не сделал ее такой, чтобы она могла нести на себе верх, а там наверху – то же самое, что и на Земле. Это очень древняя мудрость; она известна уже около трех тысячелетий, и не мешало бы нам о ней вспомнить. Ведь и мы хотим перескочить через труд свободы, через бремя развития самого себя, но это невозможно. Нужно решиться на труд жизни, ибо только это и есть свобода; решиться в истории, в реальности, и в малых делах, и в больших. История есть драма свободы; там нет никаких гарантий, как нет и никакого самого по себе движущего ее механизма. Это драма свободы, где каждая точка окружена хаосом. Если не будет напряжения труда, то есть напряжения свободы, требующей труда, то ты с этой исторической точки падаешь в бездну, которая окружает все точки, и не где-нибудь там, в небе или под Землей, а здесь, на Земле. Поэтому и «царство Божие» – в нас самих, а не где-нибудь еще, во внешнем пространстве или в будущей отдаленной эпохе, и апокалипсис – это апокалипсис каждой минуты. Он – повсюду, он вот сейчас нас с вами окружает, и мы с высоты порядка нашей беседы, если потеряем ее напряжение, окажемся в его власти, в пасти дьявола, а дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно. Достаточно лишь потерять эту энергию мысли, максимально доступного человеку напряжения всех его сил… Мысль «держится», пока мы думаем о ней, говорим и высказываем ее. Дьявол же играет нами, когда мы рассеянны, когда мы не отдаем себе отчета в своих чувствах, мыслях и положении. Но реальность-то продолжает существовать, и если мы этого не узнаем, она скажет о себе ударом по нашему темечку. Страшные идолы страсти, почвы и крови закрывают мир, скрывая тайные пути порядка, и оторваться от этих идолов и встать на светлые пути мысли, порядка и гармонии очень трудно. Но нужно, иначе можно выпасть из истории в инертную, злую энтропию, т.е. после некоторых драматических событий, которые мы называем «апокалипсисом», мы можем оказаться в состоянии безразличного косного хаоса, в котором не будет никакого лица, в том числе – национального. А если мало людей в нации способно быть свободными, – а у нас их, очевидно, мало, – то лицо нации стирается. Вот о чем идет речь. И если мы этого не осознаем, – а дело это, конечно, прежде всего интеллигенции (напоминать об этом себе и другим – это ее обязанность), – то грош нам цена. Нужно высвободить этот тайный божественный образ, но задача тут современная – она состоит ведь и в том, чтобы люди стали способны к современному труду. Не будет этого – нация выродится. Внешне это будет выражаться в событиях, казалось бы, с этим не связанных, – в демографическом ослаблении нации, появлении большого числа лиц другой национальности на ее территории, а в действительности эти явления будут просто внешней символикой нашего больного внутреннего состояния. Так что дела обстоят гораздо серьезнее и опаснее, чем думают наши радикалы. И вообще, я думаю, нет деления на радикалов и либералов – это псевдоделение, сколько бы ни говорили. Свет сам по себе настолько радикален, что есть лишь деление на светлых и темных, то есть разумных и неразумных – «гониэри» и «угоно» – по-грузински это звучит лучше, чем по-русски. philosophy.ru
read more...

Эволюция языка

Как происходит изменение языка? Почему эти изменения невозможно предсказать? Почему для понимания языка говорящего в его высказываниях должны присутствовать избыточность и повторения? Как в результате эволюции языка появились слова «опенок» и «гамбургер»? Об этом рассказывает лингвист Светлана Бурлак postnauka
read more...

FAQ: Реконструкция грамматики праязыка

Сравнительное историческое языкознание хорошо знакомо с вопросами реконструкции грамматики. Потому что именно с этого, как известно, начиналось индоевропейское языкознание 200 лет назад. Но, тем не менее, вопрос этот на сегодняшний день обретает новое звучание именно потому, что постоянно совершенствуется методология реконструкции грамматики. 1. Когда мы говорим о реконструкции праязыка, для многих это, прежде всего, реконструкция его словаря. Как правило, базового лексического фонда: слов, которые присутствуют в подавляющем большинстве языков мира. Такой базовый лексический фонд состоит из 100-200, может быть, чуть большего количества слов, которые есть в каждом языке мира. Это названия частей тела, некоторых природных объектов. Они реконструируются прежде всего потому, что на их основе можно составить некую матрицу фонетических соответствий между языками, которая позволяет нам реконструировать язык, на котором говорили предки того или иного народа или нескольких народов. 2. У праязыка была точно такая же грамматика, как у современного языка. Безусловно, там была система, которая тоже была не совершенна, поэтому воссоздавать ее в виде какого-то канонического, четкого, парадигматического механизма неверно. И попытки такие, предпринимавшиеся в том числе и на заре индоевропейского языкознания, быстро показали, что это невозможно. Скорее всего, грамматика у праязыка была такая же подвижная, как и в современных языках, она постоянно менялась, была различной по диалектам, по социолектам и так далее. Вот именно на эту тему мы должны размышлять, когда говорим о реконструкции грамматики праязыка. 3. Очень важно реконструировать основные парадигматические системы грамматики праязыка. В каждом языке есть такие системы. Они всегда немного обособленны, всегда «вещь в себе» и поэтому представляют собой подсистемы, которые довольно легко (по крайней мере при некотором методологическом подходе) реконструировать. Например, это именное падежное склонение. Оно состоит из некоего ограниченного количества падежей, которое мы можем реконструировать на основании падежей известных языков. И, реконструировав два компонента любой падежной формы (это, собственно, само звучание формы и значение формы), мы тем самым приходим постепенно к системе: как она взаимодействовала внутри себя, как она функционировала. Вот таких парадигматических систем в языке может быть разное количество. Если говорить, например, о языках Африки, там существует система именных классов – это то же самое, что у нас род имен существительных. Но, если у нас различаются мужской, женский и средний род, то там может различаться до сорока таких именных классов, каждый из которых, например, обозначает объекты определенной длины, или диаметра, или формы, одушевленные, неодушевленные и так далее. Система именной классификации тоже является парадигматической системой, которая подлежит реконструкции в праязыке (если мы говорим, что в праязыке эта система вообще существовала). Безусловно, этот вывод можно сделать только увидев, что в языках потомков мы имеем такого рода системы, и по своим звучаниям-значениям они могут восходить к общему предку. 4. Еще одной парадигматической системой является система личных показателей. Или личных местоимений. Это тоже парадигма, которая изменяется по определенным закономерностям. Эти закономерности можно на некоем множестве языков мира отследить. Реконструировав одно местоимение, мы не можем говорить о том, что мы сделали верную реконструкцию. Только реконструировав всю парадигму местоимений. Например, в русском языке не такой большой набор местоимений: три лица, два числа. Однако, в некоторых языках это довольно обширная парадигма, потому что местоимения могут различаться по различным категориям. «Мы с тобой» и «мы с ним» могут выражаться этимологически различными основами. Поэтому для каждого праязыка эта парадигма будет выглядеть по-своему. Тем не менее, какие-то общие закономерности существуют. Реконструировав их, мы получаем систему, которая, если она жизнеспособна и верифицируема на базе языкового материала, верна. Вот в этом и заключается основная задача реконструкции грамматики праязыка. Мы должны воссоздать механизм, который бы работал естественным образом. 5. Как реконструировать синтаксис? Он же тоже часть грамматики. Синтаксис – это строение предложений. А мы на сегодняшний день имеем дело со словами каких-то древних языков, на основании которых можно воссоздать слова праязыка. Но воссоздать предложения можно, только оперируя предложениями в языках потомков. Именно поэтому вопрос реконструкции индоевропейского синтаксиса очень сложен. Хотя базовый словарь, базовые грамматические парадигмы индоевропейского языка воссозданы неплохо. Синтаксис – это, пожалуй, наиболее сложная часть реконструкции грамматики именно потому, что нам приходится думать о том, как несколько тысяч лет назад могло строиться предложение в праязыке. Безусловно, следы такого рода строения предложений мы можем отыскать и в современных языках. Но это сфера, которая очень быстро меняется. Если в языке первого тысячелетия до нашей эры предложения строились одним образом, это совершенно не значит, что мы можем тот же самый порядок слов воссоздать для праязыка. Или те же самые синтагмы воссоздать для праязыкового состояния. 6. Одним из инструментов для воссоздания праязыкового синтаксиса могут являться, например, идиоматические выражения. Для многих древних индоевропейских языков воссозданы одни и те же сакральные формулы и некоторые идиомы, которые почти одинаково строятся в нескольких языках. Например, в санскрите, древнегреческом и латыни. Этого вполне достаточно для того, чтобы предположить примерно такое же строение фразы в индоевропейском праязыке. Но задача усложняется там, где у нас нет древних языков как материала для реконструкции. Потому что, если мы работаем с языками Южной и Центральной Америки или тропической Африки, мы не можем говорить о том, что мы обладаем историческим материалом. Наши старейшие записи на этих языках датируются в лучшем случае XIX веком, а то и концом XX. Безусловно, оперируя исключительно современным материалом, значительно сложнее получить качественный результат, и есть необходимость усовершенствования методик для того, чтобы реконструировать праязыковое состояние. Для многих лингвистов все-таки праязык остается неким конструктом, который не имеет отношения к реальности. Но реконструкция существует для того, чтобы нам показать каким был язык наших предков, то есть какова была их языковая картина мира, как они мыслили. Таким образом, мы не можем говорить, что это просто конструкт, существующий сам для себя. 7. Сторонники теории моногенеза утверждают, что все языки мира произошли из единого источника. Я тоже сторонник теории моногенеза. Есть отдельные элементы, – скорее, словаря – которые позволяют предположить, что, видимо, так оно и было. Это слова, которые очень стабильны в языке и могут сохраняться очень длительное время. Пожалуй, на сегодняшний день наука не обладает методологическим инвентарем для того, чтобы оперировать этим с большей или меньшей степенью доказательности с тем, чтобы предположить, как именно выглядел общечеловеческий праязык. Пока еще методика не проработана, но это не значит, что это невозможно сделать. Когда-то мы говорили о том, что невозможно реконструировать язык на уровне 10-12-тысячелетней давности. Сейчас это можно сделать с помощью методов дальнего сравнения. Когда-нибудь сравнительное языкознание доживет и до момента, когда методика позволит обратиться и к праязыку человечества и действительно подтвердить верность или опровергнуть теорию моногенеза. Кирилл Бабаев кандидат филологических наук, сотрудник Института востоковедения РАН, директор Фонда ФЛИ, вице-президент Общества востоковедов России postnauka
read more...

Изучение языка поможет понять, что делает нас людьми

Язык существенно влияет на картину мира человека. Он определяет такие фундаментальные основы человеческого знания, как представления о пространстве, времени и причинно-следственных связях. T&P публикуют статью профессора психологии Леры Бородитски о том, как индейцы Амазонии обходятся без числительных, почему еврейские дети осознают свою половую принадлежность раньше финских детей и как особенности китайского языка влияют на математические способности жителей Поднебесной. Я беседую с пятилетней девочкой из Пормпуроу — небольшой области проживания аборигенов на западном окончании полуострова Кейп-Йорк в Северной Австралии. Если я прошу ее указать на север, она делает это без всяких колебаний и, как показывает мой компас, абсолютно точно. Спустя какое-то время я задаю тот же вопрос на лекции в Стэнфордском университете, где присутствуют выдающиеся ученые — обладатели премий и медалей за научные достижения. Я прошу их закрыть глаза с тем, чтобы они не видели действия своих соседей, и предлагаю указать на север. Многие отказываются сразу, так как вообще не в состоянии это сделать, другие на какое-то время задумываются, а затем указывают на все возможные направления. Я повторяла данный эксперимент в Гарварде, Принстоне, Москве, Лондоне и Пекине — результат был всегда один и тот же. Бесспорное влияние Итак, пятилетняя девочка, принадлежащая к определенной культуре, легко делает то, на что не способны крупные ученые из другой культуры. Чем же могут быть обусловлены столь существенные различия в одной из познавательных способностей? Как ни удивительно, причиной может служить разница в языке общения. Представления о том, что языковые особенности способны влиять на познавательные функции, высказывались уже несколько веков тому назад. С 1930-х годов они получили подтверждение в работах американских лингвистов Эдварда Сепира (Edward Sapir) и Бенджамина Ли Уорфа (Benjamin Lee Whorf). Изучая различия между языками, они пришли к выводу о том, что носители разных языков мыслят по-разному. Такие представления были сначала встречены с большим энтузиазмом, однако, к сожалению, они совершенно не были подкреплены объективными данными. К 1970-м годам многие ученые разочаровались в гипотезе Сепира—Уорфа, и на смену ей пришли теории универсальности мышления и речи. Однако сегодня, спустя несколько десятилетий, наконец, появился большой фактический материал, свидетельствующий о формировании мышления под влиянием особенностей языка. Эти факты опровергают устоявшуюся парадигму универсальности мышления и открывают новые увлекательные перспективы в области происхождения мышления и представлений о действительности. Кроме того, полученные результаты могут иметь важное юридическое, политическое и педагогическое значение. В мире насчитывается более 7 тысяч языков, и каждый из них требует особых речевых оборотов. Предположим, я хочу сообщить, что посмотрела фильм «Дядя Ваня на 42-й улице». На языке миан, распространенном в Папуа–Новой Гвинее, в зависимости от употребленного мной глагола собеседник узнает, что я видела фильм только что, вчера или давно. На индонезийском языке, напротив, из конструкции глагола даже не будет ясно, видела ли я его или только собираюсь посмотреть. В русском языке из глагола станет ясен мой пол, а на мандаринском наречии китайского языка мне придется уточнить, идет ли речь о дяде по отцовской или материнской линии и о родстве по крови или по браку — для каждого из данных случаев используется разное существительное. А на языке пираха (на котором говорит маленькое племя, обитающее на одном из притоков Амазонки) я даже не смогла бы сказать «42-я улица» — в нем нет чисел, а имеются лишь понятия «мало» и «много». Различий между разными языками бесконечное множество, но это еще не означает, что носители разных языков по-разному мыслят. Можем ли мы утверждать, что говорящие на миане, индонезийском, русском, мандаринском или пираха в конечном счете по-разному воспринимают, вспоминают и рассуждают об одних и тех же явлениях? На основании данных, полученных в моей и нескольких других лабораториях, мы вправе считать, что язык действительно влияет на такие фундаментальные основы человеческого знания, как представления о пространстве, времени, причинно-следственных связях и отношениях с другими людьми. Вернемся в Пормпуроу. В языке тайоре (куук-тайоре), на котором говорят в этой области, нет таких пространственных понятий, как «левое» и «правое». Вместо них применяются обозначения абсолютных направлений — север, юг, восток и запад. В английском такие понятия, разумеется, тоже используются, но лишь для указания глобальных направлений. Мы никогда не скажем, например, «надо же, салатные вилки положили на юго-востоке от обеденных!» На языке тайоре, напротив, указания абсолютных направлений применяются во всех пространственных масштабах: можно сказать, например, что «чашка стоит на юго-востоке от тарелки» или «мальчик к югу от Мэри — мой брат». Таким образом, чтобы хоть как-то общаться на этом языке, надо постоянно ориентироваться в пространстве. Данные, полученные за последние два десятилетия в новаторских работах Стивена Левинсона (Stephen C. Levinson) из Института психолингвистики имени Макса Планка (Неймеген, Нидерланды) и Джона Хэвиленда (John B. Haviland) из Калифорнийского университета (Сан-Диего), показывают, что носители языков, в которых применяются обозначения абсолютных направлений, удивительно хорошо ориентируются в пространстве, в том числе в незнакомых местностях или зданиях. У них это получается лучше, чем у постоянных обитателей, говорящих на обычных языках; более того, их способности выходят за рамки современных научных представлений. Видимо, столь удивительные возможности формируются под влиянием особенностей языка. Особенности восприятия пространства влекут за собой и особенности восприятия времени. В частности, мы с моей коллегой из Калифорнийского университета (Беркли) Элис Гэби (Alice Gaby) предъявляли говорящим на тайоре иллюстрации с разными разворачивающимися во времени событиями — взрослеющего человека, растущего крокодила, съедаемого банана. Перемешав картинки, мы просили испытуемых расположить их в определенной временной последовательности. Каждый участник проделал процедуру дважды, будучи сам расположенным в разных направлениях. Говорящие на английском при выполнении задачи раскладывают карточки слева направо, а на иврите — справа налево: таким образом, особенности письма определяют наши представления о временной организации. В случае же с говорящими на тайоре картина была иной: они располагали карточки в направлении с востока на запад. Иными словами, если они сидели лицом к югу, то карточки раскладывались слева направо; к северу — справа налево; к востоку — к себе, к западу — от себя. Никому из испытуемых мы не сообщали, как ориентированы стороны света: они знали об этом сами и спонтанно использовали ориентировку в пространстве для формирования временной структуры. Существуют и другие различия в представлениях о времени среди разных культур. Так, на английском языке говорят, что будущее впереди, а прошлое позади. В 2010 году исследователь из Абердинского Университета (Шотландия) Линден Майлс (Lynden Miles) и его сотрудники обнаружили, что говорящие на английском при мысли о будущем подсознательно наклонялись вперед, а при мысли о прошлом — назад. Однако на языке аймара, на котором говорят жители Анд, напротив, будущее позади, а прошлое — впереди. Соответственно отличается и их жестикуляция: в 2006 году Рафаэль Нуньес из отделения Калифорнийского университета в Сан-Диего и Ева Свитсер (Eve Sweetser) из отделения Калифорнийского университета в Беркли показали, что говорящие на аймара при упоминании о прошлом наклонятся вперед, а о будущем — назад. Каждый запоминает по-своему Носители различных языков по-разному описывают события, и в результате по-разному запоминают роль их участников. Каждое событие, даже самое мимолетное, представляет собой сложную логическую структуру, требующую не только точного воссоздания, но и интерпретации. Возьмем, к примеру, известную историю о том, как бывший вице-президент США Дик Чейни на охоте вместо перепелки случайно ранил своего приятеля Гарри Уиттингтона. Историю можно описать по-разному. Можно, например, сказать: «Чейни ранил Уиттингтона», и это будет прямо указывать на Чейни как на виновника происшествия. Можно сказать и по-другому: «Уиттингтон был ранен Чейни», и это уже несколько дистанцирует Чейни от события. Можно вообще оставить Чейни за кадром, написав «Уиттингтона ранили». Сам Чейни высказался так (буквально): «В конечном счете, именно я тот человек, кто нажал на курок ружья, выпустившего заряд, ранивший Гарри», тем самым разделив себя и несчастный случай длинной цепочкой событий. А бывший в то время президентом США Джордж Буш придумал еще более ловкую формулировку: «Он услышал шум крыльев, обернулся, выстрелил и увидел, что его друг ранен», одной фразой превращающую Чейни из виновника несчастного случая в простого свидетеля. На американцев такие словесные фокусы редко оказывают влияние, поскольку в англоязычных странах, где главная задача детей и политиков — увильнуть от ответственности, неагентивные конструкции звучат как нечто явно уклончивое. Говорящие на английском предпочитают обороты, прямо указывающие на роль того или иного человека в событии, например «Джон разбил вазу». Напротив, японцы и испанцы чаще используют именно неагентивные конструкции типа «ваза разбилась» (по-испански — «Se rompiу el florero»), в которых о виновнике происшествия непосредственно не говорится. Мы с моей студенткой Кейтлин Фози (Caitlin M. Fausey) обнаружили, что такие языковые особенности могут обусловливать различия в воспроизведении событий и воспоминаниях очевидцев. В наших исследованиях, результаты которых были опубликованы в 2010 году, лицам, говорящим на английском, испанском и японском предъявляли видеофрагменты, где два человека прокалывали воздушные шарики, разбивали яйца и проливали жидкости — в одних случаях случайно, в других — нарочно. Далее их просили вспомнить, кто именно был виновником происшествия — как при опознании подозреваемого. С точки зрения языковых особенностей результаты оказались предсказуемы. Носители всех трех языков описывали намеренные события с использованием агентивных конструкций типа «Это он проколол шарик» и одинаково хорошо помнили виновников событий. Однако воспоминания о случайных происшествиях имели очень характерные различия. Участники, говорящие на испанском и японском, по сравнению с англоязычными, реже описывали происшествия с помощью агентивных конструкций и хуже запоминали их виновника. При этом в целом способность к запоминанию у них не была хуже — намеренные события, при описании которых виновник, разумеется, указывался, они помнили столь же хорошо, как и носители английского языка. Язык влияет не только на запоминание, но и на обучение. Во многих языках структура имен числительных более явно соответствует десятичной системе, чем в английском (в китайском, например, нет таких исключений, как «eleven» для одиннадцати и «twelve» для двенадцати, где нарушено общее правило прибавления к цифре, обозначающей единицы, основы «-teen», аналогичной русскому«-дцать»), и их носители быстрее овладевают счетом. Число слогов в числительных влияет на запоминание телефонного номера или счет в уме. От особенностей языка зависит даже возраст осознания своей половой принадлежности. В 1983 г. исследователь из Мичиганского университета (Анн-Арбор) Александр Гиора (Alexander Guiora) сравнил три группы детей, родными языками которых были иврит, английский и финский. На иврите обозначение пола чрезвычайно распространено (даже слово «ты» различается в зависимости от него), в финском используется существенно реже, а английский занимает в этом отношении промежуточное положение. Оказалось, что выросшие среди говорящих на иврите дети осознавали свою половую принадлежность на год раньше, чем говорящие на финском, а англоязычные дети заняли некое среднее положение. Что на что влияет? Я привела лишь несколько ярких примеров различий в познавательных функциях у носителей разных языков. Естественным образом возникает вопрос — влияют ли особенности языка на мышление или наоборот? Видимо, верно и то, и другое: от того, как мы мыслим, зависит наш язык, но есть и обратное воздействие. В последние десять лет с помощью ряда остроумных исследований было доказано, что язык, бесспорно, играет роль в формировании мышления. Выяснилось, что изменение состава языка влияет на познавательные функции. Так, обучение новым словам, обозначающим цвета, влияет на различение оттенков, а словам, обозначающим время — на восприятие времени. Еще один путь исследования влияний языка на мышление — изучение людей, свободно говорящих на двух языках. Оказалось, что восприятие действительности в известной степени определяется тем, на каком языке такой человек говорит в данный момент. Два исследования, опубликованных в 2010 году, показали, что от этого могут зависеть даже такие фундаментальные свойства, как симпатии и антипатии. Одно из исследований было проведено учеными из Гарвардского университета Олудамини Огуннейком и его коллегами, другое — коллективом Шая Данцигера из Университета Бен-Гуриона в Негеве. В обеих работах изучались подсознательные предпочтения у двуязычных испытуемых — владеющих арабским и французским в Марокко, испанским и английским в США и арабском и ивритом — в Израиле. Последним, в частности, предлагали быстро нажимать клавиши в ответ на предъявление разных слов. В одном случае при предъявлении еврейских имен (например, «Яир») или обозначений положительных качеств (например, «хороший» или «сильный») испытуемые должны были нажать клавишу «M», а при предъявлении арабских имен (например, «Ахмед») или отрицательных качеств (например, «плохой» или «слабый») — клавишу «X». Затем условия менялись таким образом, что одна клавиша соответствовала еврейским именам и отрицательным качествам, а другая — арабским именам и положительным качествам. Во всех случаях измерялось время реагирования. Такой метод широко используется для оценки подсознательных предпочтений — в частности, ассоциаций между этнической принадлежностью и положительными либо отрицательными чертами. К удивлению ученых, скрытые предпочтения у одних и тех же людей существенно отличались в зависимости от того, какой язык они в данный момент использовали. В частности, в вышеописанном исследовании при использовании иврита подсознательное отношение к еврейским именам было более положительным, чем при использовании арабского. Видимо, язык влияет на гораздо более многообразные психические функции, чем принято предполагать. Человек пользуется речью даже при выполнении таких простых заданий, как различение цветов, подсчете точек на экране или ориентировании в небольшом помещении. Мы с моими сотрудниками обнаружили, что, если воспрепятствовать свободному использованию речи (например, попросить испытуемых постоянно повторять газетную выдержку), то выполнении таких заданий нарушается. Это позволяет предположить, что особенности разных языков могут влиять на очень многие стороны нашей психической жизни. То, что принято называть мышлением, представляет собой сложную совокупность речевых и неречевых функций, и, возможно, существует не так много мыслительных процессов, на которых не воздействовали бы особенности языка. Важнейшая особенность человеческого мышления — пластичность: способность быстро перестраивать представления о действительности при ее изменениях. Одним из проявлений такой пластичности является многообразие человеческих языков. Для каждого из них характерен уникальный набор познавательных средств и каждый основан на знаниях и представлениях, накопленных в данной культуре на протяжении тысячелетий. Язык — это способ восприятия, познания и осмысления мира, бесценный руководитель по взаимодействию с окружением, созданный и выпестованный нашими предками. Изучение влияний языка на мышление поможет понять, как мы формируем знания о действительности и ее закономерностях, достигая все новых интеллектуальных вершин — иными словами, саму суть того, что делает нас людьми. Редакция «Теорий и практик» благодарит журнал «В мире науки» за предоставленную статью Леры Бородитски «Как язык формирует мышление». Данный перевод был сделан Николаем Алиповым и опубликован в пятом номере журнала за 2011 год. theoryandpractice
read more...

Куда исчезает детская легкость изучения языков

Лингвист и композитор Антон Брежестовский и отвечает на вопрос - куда исчезает детская легкость изучения языков и возможно ли вернуть ее. И поделился тем, как овладеть иностранным языком, как родным.
read more...

Стивен Пинкер о языке и мышлении

В эксклюзивном анонсе своей книги "Субстанция мысли", Стивен Пинкер рассказывает о языке и о том, как он выражает наши мысли, а также как выбранные нами слова сообщают гораздо больше, чем нам кажется. Это портрет Мориса Дрюона, Почетного пожизненного секретаря L'Academie francaise -- Французской Академии. На нём роскошное одеяние стоимостью 68 000 долларов, соответствующее статусу Французской Академии, которая устанавливает привила использования французского языка и обеспечивает его сохранение. У Французской Академии две основных задачи: составление словаря официального французского языка. Они сейчас готовят его девятое издание, работу над которым они начали в 1930 году и дошли до буквы "P" ("П"). Они также устанавливают правила словоупотребления, например, правильный термин для того, что французы называют "e-mail", а должно быть "courriel" ("электронная почта"). От французов требуют, чтобы World Wide Web называлась как "la toile d'araignee mondiale" ("Глобальная паутина"). Эти рекомендации французы с радостью игнорируют. Итак, это одна из моделей существования языка: официально утверждаемая Академией. Но любой, кто посмотрит на язык, поймёт, что это тщетное занятие, и что язык, скорее, рождается в сознании людей в процессе их взаимодействия. Тому пример - непрекращающиеся изменения в языке. К тому времени, когда Академия закончит свой словарь, он уже порядком устареет. Ведь постоянно обновляются сленг и жаргон, языки изменяются во времени, диалекты не похожи друг на друга, и новые языки появляются на свете. Следовательно, язык - не столько создает и формирует человеческую природу, сколько является окном в человеческую природу. В книге, над которой я сейчас работаю, я пытаюсь, используя язык, объяснить ряд аспектов человеческой природы, включая когнитивные процессы, с помощью которых человек создаёт представление о мире, и типы отношений в процессе взаимодействия людей. И сегодня я расскажу немного об этом. Я начну с технической проблемы, связанной с языком, над которой я уже довольно долго думаю, и я надеюсь, вы не откажете мне в моей страсти к глаголам и тому, как они используются. Проблема состоит в том, какой глагол использовать в какой конструкции. Глагол - основа предложения. Это каркас, к которому крепятся все остальные части. Позвольте вам кратко напомнить о том, что вы наверняка давно забыли. Непереходные глаголы, как например, "обедать" не имеют прямого дополнения. Следует говорить "Сэм пообедал", но никак не "Сэм пообедал пиццу". Переходные глаголы требуют наличия дополнения: "Сэм проглотил пиццу". Нельзя просто сказать "Сэм проглотил". Существуют десятки и сотни глаголов такого типа, каждый из которых формирует своё предложение. Итак, проблема в объяснении того, как дети учат язык, проблема преподавания языка взрослым так, чтобы они не делали грамматических ошибок, и проблема в программировании компьютеров при использовании языка, сводится к тому, какой глагол применяется в какой конструкции. К примеру, конструкция с дательным падежом в английском языке - можно сказать: "Give a muffin to a mouse" (Дай кекс мышке), дательный с предлогом "to", или "Give a mouse a muffin" (Дай мышке кекс), с двумя дополнениями в дательном и без предлога, "Promise anything to her" (Пообещай ей все что угодно), "Promise her anything" и тому подобное. Сотни глаголов могут использоваться с предлогом и без. Ребенок, взрослый и компьютер, скорее всего, сделают вывод о том, что любой глагол, используемый в конструкции "подлежащее-глагол-предмет-предлог "to"-адресат", может также быть выражен как "субъект-глагол-адресат-предмет". Так удобно, потому что у языка нет предела в использовании, а просто, как попугай, повторять услышанные предложения нельзя. Необходимо вывести общие правила для того, чтобы можно было создавать и понимать новые предложения. Это был пример, как это можно сделать. К сожалению, здесь появляются специфические исключения. Можно сказать: "Biff drove the car to Chicago" (Бил доехал на машине до Чикаго) Но нельзя: "Biff drove Chicago the car" (Бил доехал Чикаго на машине) Можно сказать: "Sal gave Jason a headache". (От Сэла у Джейсона развилась головная боль) Но выражение "Sal gave a headache to Jason" (Сэл развил головную боль у Джейсона) звучит странно. Проблема в том, что конструкции этих предложений, не смотря на их кажущуюся схожесть, не являются синонимичными. Если более детально рассмотреть человеческое познание, то можно увидеть, что между этими конструкциями существует едва уловимое различие в значении. Поэтому "дать X некоему Y" - эта конструкция соответствует значению "сделать так, чтобы X перешел к Y." В то время как "дать некоему Y некий X" означает "сделать Y владельцем X." Множество явлений поддаются интерпретации, что-то вроде классических "фигура-фон" обратимых иллюзий, в которых можно либо привлечь внимание к определенному объекту, и тогда окружение вокруг него уходит на второй план, либо увидеть лица в пустоте, и в этом случае сознание не фиксируется на объекте. Как эти интерпретации отражены в языке? В обоих случаях, то, что подвергается интерпретации, выражено прямым дополнением, существительным после глагола. Поэтому, если подразумевается, что кекс ("muffin") передвигается в пространстве, и мы совершаем действия с кексом, тогда мы говорим: "Give the muffin to the mouse" (с предлогом to). Если подразумевается, что мышь ("mouse") владеет чем-либо, и мы совершаем действия с мышью, тогда мы говорим: "Give the mouse the muffin" (без предлога to). Употребление глагола в каждом предложении -- проблема, о которой я говорил вначале -- зависит от того, что выражает глагол: изменение движения или изменение принадлежности. Когда мы даём вещь кому-либо, это означает, что вещь передвигается в пространстве, и кто-либо обладает этой вещью. В случае примера с машиной – вещь только передвигается, потому что Чикаго не может чем-либо обладать. Обладать вещами могут только люди. "To give someone a headache" - означает быть причиной головной боли, но никак то, что головная боль передвигается в пространстве от одного лица к другому и остаётся у другого лица навсегда. Головная боль может быть вызвана шумом или грубостью или тому подобным поведением. Это один из примеров того, что я исследую. Нужны ли вообще такие исследования? Много интересных выводов может быть сделано при изучении сотен английских глаголов. Во-первых, существует уровень мелких структурных понятий, которые мы автоматически и подсознательно используем при построении предложения и его произношении; они определяют использование языка. Это язык мысли, или "ментальский" язык. Кажется, что в его основе лежат фиксированные понятия, определяющие десятки предложных конструкций и тысячи глаголов -- не только в английском, но и в других языках -- фундаментальные концепции пространства, времени, причин и намерений. Например, что является средством, а что целью? Похоже на категории, которые, как говорил Эммануил Кант, являются основой человеческого мышления. Интересно то, что наше подсознательное использование языка, по всей вероятности, отражает категории Канта, А качества восприятия, такие как как цвет, структура, вес и скорость, фактически никогда не видоизменяют использование глаголов в различных предложных конструкциях. Интересно то, что все конструкции в английском языке используются не только в буквальном смысле, но имеют и образное значение. Например, конструкция с дательным падежом используется не только для перемещения объектов в пространстве, но также и в образном смысле перемещения идей, как например, мы говорим: "She told a story to me." (Она рассказала историю мне) или "told me a story," (рассказала мне историю) "Max taught Spanish to the students" или "taught the students Spanish." Это одинаковые конструкции, но здесь нет движения, как в примерах с кексом и мышью. Мы переходим на метафорический образ контейнера при передаче информации: в котором идеи – это объекты, предложения – это контейнеры, а передача информации – это перевозка контейнеров. Например мы говорим, я "собираю мысли в кучу", чтобы "изложить" их словами, и если наши слова не являются "пустыми" или "несодержательными", тогда мы сможем "донести" нашу идею собеседнику, который сможет "разобрать" наши слова и "извлечь" их смысл. И такие словосочетания не исключение, а правило. Очень трудно привести пример абстрактного языка, в основе которого не было бы определенных образов. Например, использование глагола go ("идти") и предлогов to ("в") и from ("из") в буквальном пространственном смысле: "The messenger went from Paris to Istanbul" ("Посланник шёл из Парижа в Стамбул"). А можно сказать: "Biff went from sick to well" ("Состояние Бифа перешло от плохого к хорошему") Состоянию Бифа не нужно было никуда идти. Биф мог всё время лежать в постели, но его здоровье как будто является состоянием в пространстве, и мы понимаем его изменение как передвижение точки. Или: "The meeting went from three to four" ("Заседание длилось с трех до четырех часов") -- здесь мы представляем линейность времени, как его длину. Таким же образом употребляется глагол "to force" для обозначения не только физической силы, как в "Rose forced the door to open" ("Роза с силой открыла дверь"), но также и для обозначения принуждения, как в "Rose forced Sadie to go" ("Роза заставила Сэйди уйти"), необязательно грубо обращаясь к ней, а скорее угрожая ей словами. Или "Rose forced herself to go" ("Роза заставила себя уйти"), как будто бы в голове у Розы борются две противоположные личности. Второй вывод заключается в том, что способность мыслить о том, что происходит, двумя различными способами: "сделать так, чтобы что-либо шло к кому-либо" и "сделать так, чтобы кто-либо владел чем-либо", является главной особенностью человеческого мышления и основой для споров, в которых люди расходятся во мнениях не сколько относительно фактов, а относительно интерпретации этих фактов. Вот несколько примеров: "прерывание беременности" в сравнении с " убийством плода", "клубок клеток" в сравнении с "нерождённым ребёнком", "вторжение в Ирак" в сравнении с "освобождением Ирака" "перераспределение богатства" в сравнении с "конфискацией имущества". Я думаю, что в более широком смысле необходимо серьезно принять тот факт, что столь многое в нашей речи об абстрактных событиях определяется конкретными метафорами, и что человеческий ум - это набор общих представлений, как то об объектах, пространстве, времени, причинах и намерениях, которые полезны для общения образованных видов, эволюцию которых вы можете себе представить, а также процесс образной абстракции, который позволяет отделить эти представления от их первоначального концептуального содержания -- пространства, времени и силы -- и применить их в новых абстрактных формах, позволяя таким образом человечеству развиться от стадии "камни, орудия труда, животные" к осмыслению математики, физики, права и других подобных абстрактных наук. Я сказал, что расскажу о двух аспектах человеческой природы -- о когнитивных процессах, с помощью которых мы создаём представление о мире, а теперь я остановлюсь на видах отношений, которые управляют взаимодействием человека в социуме, опять же, как это отражено в языке. Начну с трудного вопроса о двусмысленных речевых актах. Вы наверно смотрели фильм "Фарго". И возможно вы помните эпизод, в котором полицейский останавливает автомобиль похитителя и требует предъявить водительские права, а похититель достаёт бумажник, с торчащей банкнотой достоинством в 50 долларов, и говорит: "Я думаю, мы сможем всё обсудить здесь, в Фарго" (город в США). И все, включая зрителей, понимают, что это намёк о взятке. Двусмысленная речь широко распространена в языке. Например, в вежливых просьбах: "Не могли бы Вы передать мне гуакамоле? Я буду Вам век благодарен". Мы точно знаем, что здесь имеется в виду, несмотря на то, что это выражение звучит довольно странно. Мужчина, соблазняя женщину, говорит: "Не хочешь зайти на чашку чая?" Думаю, что большинство людей понимает, что за чашка чая здесь имеется в виду. Похожим образом, если кто-то говорит: "У тебя хороший магазин. Будет жаль, если с ним что-то случится". (смех) Это, скорее скрытая угроза, чем размышления о гипотетической возможности. Так вот вопрос в том, почему взятки, вежливые просьбы, соблазнения и угрозы не выражаются напрямую. Никого не обманывают. Все знают, что имеет в виду говорящий. Говорящий знает, что слушатель знает, что говорящий знает, что слушатель знает, и так далее и тому подобное. Так в чём же дело? Смысл состоит в том, что посредством языка мы формируем отношения, а отношения между людьми можно отнести к нескольким категориям. Существует классификация, разработанная антропологом Аланом Фиском, по которой социальные отношения разделяются по следующим типам: общинность, основным принципом которого является "Что моё, то и твоё, а что твоё, то моё", это типично семейный тип отношений; доминирование, в котором главный принцип - "не зли меня"; взаимный обмен: "окажи мне услугу, и я окажу услугу тебе"; сексуальность: бессмертные слова Коула Портера "Let's do it" (Давай сделаем ЭТО). Типы отношений не фиксированы. Даже в стандартных ситуациях, к которым относится один из четырёх образов мыслей, сфера отношений может быть расширена. Например, общинность используется среди членов семьи и друзей но также может выражать понятие "делиться чем-то с другими" в группах, для которых данное поведение является необычным. Например, в братствах, женских клубах, используются такие слова как "семейство", люди, не связанные родством, вступают в отношения, которые обычно характерны для близких родственников. Несовпадения – когда один человек предполагает один вид отношений, а второй человек подразумевает другой тип отношений – могут поставить людей в неловкое положение. Если вы, например, подойдёте к начальнику и возьмете с его тарелки креветку, то это - неловкая ситуация. Если гость, приглашённый вами на ужин в ресторан, вдруг достанет бумажник и предложит заплатить за вас, вы, скорее всего, почувствуете себя неловко. В менее очевидных случаях отношения могут изменяться в соответствии с реальностью. Например, на работе, ситуация может стать неловкой, если работник не знает, может ли он общаться с начальником вне работы, а также обращаться к нему только по имени. Взаимовыгодная сделка между друзьями, например продажа машины, как все знают, может стать источником натянутости или неловкости отношений. В начале романтичных отношений переход от дружбы к сексуальным отношениям может, как всем известно, поставить людей в неловкое положение, точно так же как и сексуальные отношения на рабочем месте, могут стать конфликтом между доминирующим положением и сексуальными отношениями – в виде сексуального домогательства. Какое отношение всё это имеет к языку? Язык, как социальное взаимодействие, должен удовлетворять двум условиям. Необходимо передать смысл сказанного -- здесь вернёмся к метафоре о контейнере. Вам необходимы слова для выражения мысли о взятке, поручении, просьбе, обольщении и тому подобное, но вам также нужно установить тип социальных отношений с другим человеком. Решение проблемы в этом случае лежит в использовании языка на двух уровнях. Буквальное выражение того, что необходимо сказать, позволяет установить отношения со слушателем с наименьшими проблемами, в то время как, то, что подразумевается -- информация между строк, которую слушатель должен понять сам -- позволяет слушателю толковать сказанное в зависимости от контекста, что, в свою очередь, может привести к изменению социальных отношений. Самый простой пример – вежливая просьба. Вы выражаете просьбу в условном наклонении -- "было бы очень хорошо, если бы Вы открыли окно". Несмотря на то, что содержимое выражено в повелительном наклонении, вы это наклонение не используете. Это означает, что вы не вступаете в отношения, в которых вы – доминирующая сторона, безоговорочно предполагающая согласие другого лица. С другой стороны, вы очень хотите, чтобы вам передали гуакамоле. Выражая просьбу с использованием частицы "бы", вы чётко излагаете свою мысль, и необходимости в доминировании над другим лицом нет. На более тонком уровне такая стратегия работает во всех завуалированных речевых актах, частью которых является правдоподобный отказ: взятки, угрозы, непристойные предложения, обольщения и тому подобное. Об этом можно думать так – представьте, что язык может быть использован только буквально. Давайте представим ситуацию в виде игровой-теоретической матрицы выигрышей. Поставьте себя на место похитителя, намеревающегося дать взятку полицейскому. Когда есть два варианта -- что полицейский будет либо честным, либо нечестным, то риски очень велики. Если вы не дадите взятку полицейскому, то вы получите штраф за дорожное нарушение -- либо, как в фильме "Фарго" ещё хуже -- вне зависимости от того как поступит полицейский: честно или нечестно. Волков бояться – в лес не ходить. В этом случае последствия достаточно суровые. С другой стороны, если вы предложите взятку, и полицейский окажется нечестным, то наградой вам будет свобода. Если полицейский окажется честным, вы получите суровое наказание в виде задержания за взятку. Достаточно рискованная ситуация. С другой стороны, если вы намекнёте на взятку, используя образный язык, то нечестный полицейский поймёт, что вы имеете в виду взятку, и в этом случае вам гарантирована свобода. Честный полицейский не сможет обвинить вас в предложении взятки, потому что вы о ней не говорили, и поэтому всего лишь оштрафует вас. В любом случае, вы будете в выигрышной ситуации. Подобный анализ можно применить к потенциально неловким ситуациям, случающимся при сексуальном обольщении, и подобных случаях, включающих правдоподобный отказ. Я думаю, это подтверждает факт, давно известный дипломатам -- а именно то, что неопределенность языка -- это совсем не недостаток или изъян, а в действительности может быть особенностью языка, помогающей нам достичь цели в социальных взаимоотношениях. Вывод: язык представляет собой совместное творение людей, отражающее человеческую природу, то, как мы понимаем действительность, то, как мы относимся друг к другу. Изучая различные индивидуальные особенности и сложности языка, думаю, мы сможем понять наши мотивы.
read more...

Философы будут создавать миры

Границы культурных областей Михаил Эпштейн (филолог? Философ? Писатель? Или литератор? Эссеист — как, кстати, иной раз он и сам называет себя? Всё это было бы и недостаточным, и неточным) начал пересекать ещё в 1980-е, когда стал основателем и руководителем нескольких объединений московских интеллигентов-гуманитариев: «Клуба эссеистов», «Образа и мысли» и «Лаборатории современной культуры»...
— Как вы представляете себе сегодняшние российские культурные процессы, что вам кажется сейчас наиболее перспективным и обнадёживающим? Издалека это, наверное, лучше видится?
— Есть и позитив, и негатив. Здесь есть единое литературное, культурное поле, где люди интенсивно общаются.
Москва — рай для носителя русского языка: по количеству событий, литературных площадок, чтений, обсуждений, которые проводятся каждый вечер, за всем не поспеть. Все писатели знают друг друга, варятся в общем соку.
В Америке они друг друга практически не знают. Живут в своих городках, преподают в своих университетах. Внутри университетов, безусловно, происходит общение.
Но это общение не национального уровня, а внутрикафедральное, внутриуниверситетское. Правда, большой и хороший американский университет вмещает почти столько же специалистов в любой области знания, как целая Москва или Петербург.
Там можно жить полноценной умственной жизнью, не выходя из кампуса. И таких университетов 30—40. Есть, конечно, перекрёстные связи: профессионалы смежных областей примерно раз в год встречаются на конференциях, симпозиумах...
Однако надо отдать себе отчёт и в том, что интерес к России в мире — нулевой. Она не вызывает никаких ожиданий, никаких надежд — я имею в виду, культурных.
Это связано, безусловно, и с политикой, но главное, Россия ничего не экспортирует, кроме сырья. Нет никаких идей, выходящих из России, никаких понятий, терминов, концепций.
Русская ноосфера живёт исключительно импортом чужого и ничего не выдаёт. Последние русские слова, которые имели какой-то отзвук на Западе, были «гласность» и «перестройка».
Но это было 20 лет назад! С тех пор — ничего, пустое место на культурной картине мира. Даже литература, которую мы традиционно считаем сильной стороной своей культуры, абсолютно вне современного рынка и современных интересов.
Никаких бестселлеров не приходит из России. Нет конкурентоспособных писателей, нет авторов с мировым именем.
— А в Америке есть?
— Конечно. Даже если учесть, что Норман Мейлер, Сол Беллоу, Курт Воннегут и Джон Апдайк недавно скончались, всё ещё работают Джон Барт, Филип Рот, Томас Пинчон, Тони Моррисон, Ричард Бах, Чак Паланик, Джойс Кэрол Оутс, Стивен Кинг, Дэн Браун... «Код да Винчи» — это разве не бестселлер?
— И что, это — значительное произведение?!
— Это — тот самый случай, когда писатель создаёт код, язык, которым начинают пользоваться в мире, в других странах... В России подобное никому даже близко не удалось.
Был кратковременный период интереса к Пелевину, не как к русскому писателю, а просто как к писателю. Это продолжалось года два-три. Потом он исчез.
Я имел удовольствие слушать некоторых писателей мирового уровня, например, Салмана Рушди, — это профессор нашего университета; Умберто Эко у нас выступал неоднократно. Каждая их лекция — интеллектуальный взрыв.
Так вот, я не могу себе представить ни одного русского писателя, который мог бы выступить с таким интеллектуальным блеском и юмором, даже по-русски.
И вообще, после Солженицына и Бродского как будто нет писателей, способных привлечь к себе внимание мира: нет «месседжа», послания.
Это горькая истина, и Россия должна это понять: главный национальный продукт и экспорт — интеллектуальный. Не газ и нефть. Нужно экспортировать идеи, образы, концепты, слова. Для этого их, конечно, нужно творить — с усердием и вдохновением.
— Я не уверена, что это делается сознательным решением: вот мы решили, что надо что-то экспортировать, сели и насоздавали объём идей на экспорт. Такие идеи, наверное, всё-таки сами рождаются.
— Идеи сами не рождаются. Их рождают.
— Ну да? Вам ли, человеку чуткому к естественному росту культуры, не знать, что нечто растёт лишь тогда, когда может расти?
— Мысль не трава, поскольку есть ещё и мыслящий. Должны быть сознательные усилия!
— Как вы себе их представляете?
— Ну хотя бы вот так: мы создали при МАПРЯЛ — Международной ассоциации преподавателей русского языка и литературы — Центр творческого развития русского языка.
— И чем он занимается?
— Расшевеливает языковое сознание общества. Проводит ежегодную акцию «Слово года», выявляя слова и выражения, оказавшие наибольшее влияние на общественное сознание. Пытается соединить научное языковедение с творческим языководством.
А недавно при «Имхонете», крупном сетевом рекомендательном сервисе (полмиллиона участников), где оцениваются продукты культуры, книги, фильмы, был создан клуб «Слово», назначение которого — предлагать и оценивать новые слова, обсуждать ситуацию в языке и пути его эволюции.
Как лучше назвать то, для чего ещё нет названия? Каких слов и понятий не хватает в современном русском? Не устарело ли то или иное правило, не сковывает ли оно живую жизнь языка? Куда движется, как изменяется его грамматический строй? Как максимально раскрепостить язык, не подвергая его опасности хаоса и коммуникативной невнятицы?
Уже 9 лет еженедельно выходит в виде электронной рассылки мой проективный лексикон «Дар слова» (почти 4 тысячи подписчиков).
Я бы мыслил его в принципе как передачу, звучащую и на радио, и на телевидении: каждый день запускать в оборот по новому слову, чтобы пробуждать творческую энергию языкового сообщества или хотя бы удостоверять, что язык творится здесь и сейчас.
Язык ведь не то, что откладывается в грамматиках и словарях и что закончено раз и навсегда. Язык, как говорил Гумбольдт, не «эргон», а «энергия» — не созданное, а сама энергия созидания.
Полностью читать тут
read more...

Как создать захватывающую историю

Режиссёр Эндрю Стэнтон («История игрушек», «ВАЛЛ-И») делится идеями о повествовании и рассказывает свою личную историю в обратном хронологическом порядке. (Видео содержит экспрессивную лексику...)


Турист совершает поход по высокогорью Шотландии. Он заходит в паб чего-нибудь выпить. В пабе нет никого, кроме бармена и старика за кружкой пива. Турист заказывает пиво. В баре царит тишина. Вдруг старик поворачивается и говорит: «Видишь этот бар? Я построил его собственными руками из лучшего в стране дерева. Я любил и заботился он нём больше, чем о собственном ребёнке. Но называют ли меня Макгрегор, основатель паба? Нет». Затем он указывает на окно. «Видишь ту каменную стену? Я построил её вот этими руками. Я по одному отбирал камни и работал в холод и дождь. Но называют ли меня Макгрегор, строитель стены? Нет». Он опять указывает на окно. «Видишь пирс на берегу озера? Я построил его собственными руками. Я вбивал каждую сваю, борясь с течением реки, доска за доской. Называют ли меня Макгрегор, строитель пирса? Нет. Но стоит тебе трахнуть одну козу...»
Повествование — (Смех) это рассказ шуток. Вы должны предусмотреть кульминацию и продумать конец. Помните: всё в вашем рассказе от первого до последнего слова должно подчиняться единой цели, в идеале подтверждающей и углубляющей наше понимание человеческой натуры. Нам всем нравятся рассказы. Мы рождены для них. Они утверждают наше существование. Мы хотим убедиться, что наша жизнь имеет смысл. Ничто не подтверждает это лучше, чем наше единение в рассказах. Мы можем путешествовать во времени, пройти прошлое, настоящее и будущее. Рассказы позволяют нам ощутить реальные и воображаемые сходства между нами.
Детский телеведущий мистер Роджерс всегда носил в кошельке цитату одного работника, который сказал: «Невозможно остаться равнодушным к человеку, рассказавшему вам свою историю». Интерпретируя эту цитату по-своему, я получаю главную заповедь повествования — «Заинтересуй меня». Пожалуйста, эмоционально, интеллектуально, эстетически — заинтересуй меня. Мы все знаем, что значит отсутствие интереса. Вы просматриваете сотни телеканалов, переключая один за другим, и вдруг останавливаетесь на одном из них. История уже подходит к концу, но что-то привлекает и заинтересовывает вас. Это не просто случайность, это должно было случиться.
Я подумал: что если я расскажу вам историю моей жизни, как я был рождён и с годами научился повествованию? Чтобы сделать её более интересной, я начну с конца и приду к началу. Говоря о конце этой истории, я бы начал так: вот почему я стою сегодня на сцене TED и рассказываю вам о повествовании.
Самым последним уроком о повествовании стало для меня создание фильма в 2012 году. Это фильм «Джон Картер», основанный на книге «Принцесса Марса». Её автор — Эдгар Райс Берроуз. Эдгар Райс Берроуз фактически является персонажем этого фильма и рассказчиком. Его богатый дядя, Джон Картер, зовёт его в свой особняк телеграммой: «Нужно срочно встретиться». Когда герой приезжает туда, он узнаёт, что дядя таинственно скончался, и был похоронен в мавзолее на территории особняка.
(Видео) Дворецкий: Вы не найдёте замочную скважину, дверь открывается только изнутри. Он настоял. Никакого бальзамирования и открытого гроба, никаких похорон. Невозможно приобрести богатство, нажитое Вашим дядей, будучи одним из нас, а? Давайте зайдём.
АС: Как и в книге, эта сцена по сути даёт вам обещание. Она обещает вам: случится что-то, что стоит потраченного на просмотр времени. Задача всех хороших рассказов — дать вам обещание. Это можно делать постоянно. Иногда достаточно просто сказать «Жил-был однажды...» В книгах о Картере Эдгар Райс Берроуз всегда был рассказчиком. Я считаю это прекрасным трюком. Например, вы сидите у костра или в баре, и вдруг кто-то говорит: «Хочешь, расскажу тебе одну историю? Это произошло не со мной, но это стоит услышать». Удачное обещание это как пущенный из рогатки камушек, который пролетает с вами через всю историю до самого её конца.

В 2008 я попытался максимально использовать мои знания теории повествования для этого проекта.
(Видео) (Механические звуки) ♫ Вот в чём ♫ ♫ суть нашей любви. ♫ ♫ Мы будем вспоминать, ♫ ♫ когда закончится время, ♫ ♫ что это только... ♫ (Смех)
АС: Повествование без диалога — чистейшая форма киноповествования. Это самый комплексный подход к повествованию, подтверждающий мою догадку о том, что зрители не даром едят свой хлеб. Они просто не хотят, чтобы об этом знали. Поэтому задача рассказчика — утаить тот факт, что они сами зарабатывают себе на хлеб. Мы рождены для решения проблем. Мы вынуждены делать логические выводы и вычисления — то, чем занимаемся в реальной жизни. Нас очаровывает именно хорошо организованное отсутствие информации. Почему нас влечёт к ребёнку или щенку? Не просто потому, что они миленькие. Дело в том, что они не могут полностью выразить то, что находится у них в голове. Они как магнит для нас. Мы не можем устоять перед желанием дополнить фразу, сказать несказанное.
Впервые я по-настоящему понял этот приём повествования, когда работал с Бобом Петерсоном над «В поисках Немо». Я бы назвал это объединяющей теорией «2 + 2». Пусть зрители решат уравнение. Не надо давать им 4, дайте им 2 + 2. Элементы и порядок их размещения обусловят успех или неудачу в привлечении аудитории. Редакторы и сценаристы уже давно это знают. Это невидимый приём, удерживающий наше внимание на истории. Не хочу, чтобы это прозвучало, как самая что ни на есть наука, это не так. Истории особенны именно потому, что они не являются точными механизмами. Можно вообразить ход хорошей истории, но её нельзя предсказать.
В этом году я посетил семинар преподавателя актёрского мастерства Джудит Вестон, раскрывшей мне тайну персонажей. Она говорила, что каждый хорошо нарисованный образ — человек с характером. Такие персонажи имеют внутренний двигатель, они задаются доминирующими, бессознательными целями, их стремления неконтролируемы. Прекрасный тому пример — Майкл Корлеоне, персонаж Аля Пачино в «Крёстном отце». Его стремлением было угождать отцу, и именно оно всегда предопределяло его поступки. Даже после смерти отца эта одержимость никуда не исчезла. С этим принципом я как рыба в воде. ВАЛЛ-И стремился найти красоту. Марлин, отец из «В поисках Немо», стремился предотвратить беду. Вуди должен был сделать то, что лучше для его ребёнка. Эти мании не всегда подводят вас к лучшему выбору. Иногда вы делаете ужасный выбор.
Я счастлив быть отцом, Глядя на то, как растут мои дети, я уверен: мы все устроены определённым образом, имеем наш темперамент. Бесполезно пытаться его изменить, всё равно ничего не выйдет. Однако вы можете его распознать и овладеть им. Одни рождаются с позитивным темпераментом, другие — с негативным. Вы переходите на новый уровень, когда становитесь достаточно взрослым, чтобы понять, что ведёт вас вперёд, и взять управление в свои руки. Как родители, вы не перестаёте изучать ваших детей. Они стараются, а вы продолжаете познавать себя. Процесс познания никогда не заканчивается. Вот почему перемены так важны в повествовании. Если события не меняются, история умирает, ведь жизнь не бывает статичной.
В 1998 я закончил «Историю игрушек» и «Жизнь жуков». Написание сценариев зацепило меня. Я хотел стать как можно лучше и научиться абсолютно всему. Я был в постоянном поиске. Однажды я натолкнулся на замечательную цитату британского драматурга Вильяма Арчера: «Драматургия — это ожидание, смешанное с неопределённостью». Это невероятно проницательное определение.
Когда вы рассказываете историю, вы позаботились о предвосхищении? Вы зародили во мне желание узнать, что произойдёт в ближайшем будущем? Но даже не это главное. Вы вызвали во мне желание узнать, чем всё закончится? Вы создали искренние противоречия, подлинность которых делает результат неопределённым для слушателя? Вот пример из «В поисках Немо». Думая о ближайших событиях, вы постоянно беспокоились, забудет ли Дори с её короткой памятью то, что ей поведал Марлин. Но самая главная напряжённость была другой: найдём ли мы когда-либо Немо в огромном, необъятном океане?

В самом начале работы в Pixar, до того, как мы овладели невидимыми трюками повествования, мы были простыми ребятами и основывали работу на наших инстинктах. Теперь интересно осознавать, что они вели нас в нужном направлении. Вспомните, примерно в это время в 1993 году чрезвычайно удачными мультфильмами были «Русалочка», «Красавица и Чудовище», «Алладин», «Король Лев». Когда мы впервые предложили «Историю игрушек» Тому Хэнксу, он вошёл и сказал: «Надеюсь, вы не ждёте от меня пения?» И я подумал: в этой фразе воплощено всеобщее представление об анимации на тот момент. И мы очень хотели доказать, что анимация способна создавать абсолютно разные истории.
Тогда мы не имели никакого влияния, поэтому у нас был секретный список правил, который мы никому не раскрывали. В нём было следующее: никаких песен, ничего похожего на мечтания героя, никакой счастливой деревни, никакой истории любви. Ирония в том, что первый год наша стратегия не работала, и Дисней начинала паниковать. Они тайно спросили совета у одного знаменитого автора текстов, чьё имя я не назову, и он послал им по факсу пару советов. Мы потом ознакомились с тем факсом. Там было сказано: «Нужны песни, особенно сокровенные мечтания героя, нужна счастливая деревня и история любви, не обойтись и без злодея. Слава Богу, в то время мы были слишком молоды, мятежны и имели противоположные взгляды. Это дало нам больше решимости доказать, что мы способны создать лучшую историю. Спустя год мы добились своего. Это доказывает то, что повествование имеет принципы, но не жёсткие незыблемые правила.
Ещё одна фундаментальная вещь — нужно любить главного героя. Мы наивно думали: Вуди в «Истории игрушек» должен в конце стать бескорыстным, поэтому с чего-то надо начать. Давайте сделаем его эгоистом. Вот, что из этого выйдет.
(Голос за кадром) Вуди: Что вы себе позволяете? Прочь с кровати. Ну-ка, прочь с кровати! Мистер Картофельная Голова: И что ты сделаешь, Вуди? Вуди: Ничего. Она сделает! Спиралька? Спира... Спиралька! Ко мне! Выполняй! Ты оглохла? Я сказал, займись ими! Спиралька: Извини, Вуди, но я на их стороне. Не думаю, что ты прав. Вуди: Что? Не ослышался ли я? Ты думаешь, что я не прав? Кто тебе сказал, что ты должна думать, сосиска?
АС: Как вы делаете эгоиста милым? Мы поняли, что можно сделать его добрым, щедрым, весёлым, внимательным. Но нужно сохранить одно условие: он должен оставаться главной игрушкой. Суть этого в том, что наша жизнь полна условностей. Мы готовы играть по правилам и следовать указаниям до тех пор, пока соблюдаются определённые условия. И никто не может ручаться за результат. Прежде, чем я сделал повествование моей работой, я пережил ключевые события моей юности, которые открыли мне глаза на многие аспекты рассказа.
В 1986 я по-настоящему понял, что история должна иметь тему. В этом году был отреставрирован и заново выпущен «Лоуренс Аравийский». Я посмотрел его 7 раз за месяц. Я не мог насладиться им вдоволь. Каждый его кадр, каждая сцена и строчка имели прекрасный замысел. Тем не менее, на первый взгляд казалось, излагал его точку зрения на исторические события. Однако там было что-то ещё. Что именно? Только в одном из последних просмотров завеса была приподнята. В той сцене, когда он переходит пустыню Синай и достигает Суэцкий канал, я вдруг всё понял.
(Видео) Парень: Эй! Эй! Эй! Мотоциклист: Кто ты? Кто ты такой?
АС: Вот она, тема: кто ты такой? В ней были все, казалось бы, разнородные события и диалоги, хронологически рассказывавшие его историю. Но внутри была устойчивость, руководство, план действий. Целью Лоуренса в этом фильме было попытаться найти своё место в мире. Сильная тема всегда проходит через хорошо рассказанную историю.
Когда мне было 5, я познакомился с компонентом, который, возможно, является самым главным в рассказе, однако не всегда там присутствует. Вот, куда отвела меня мама, когда мне было 5.
(Видео) Топотун: А ну-ка! Не бойся! Смотри, вода замёрзла. Бэмби: Ура! Топотун: Повеселимся, Бэмби? Ну, давай же, вставай! Вот так. Ха-ха! Нет, нет, нет.
АС: Я вышел из кинозала с широко раскрытыми глазами, полными удивления. Это и есть для меня магический ингредиент, секретный соус — заставить удивиться. Удивление искренно, совершенно невинно. Его нельзя вызвать искусственно. Для меня нет ничего более уникального, чем способность другого человека вызывать это чувство — удержать нас пусть даже на короткое время, заставить нас поддаться удивлению. Когда это случается, вы ощущаете жизнь каждой клеткой вашего тела. Когда художник делает это с другим художником, он должен передать это дальше. Это похоже на молчаливую команду, которая вдруг активизируется, как зов Башни Дьявола. Поступай с другими так, как поступили с тобой. Лучшие рассказы вселяют в нас удивление.
Когда мне было 4, я отчётливо помню, как обнаружил у себя на лодыжке два маленьких шрама. Я спросил отца, что это было. Он сказал, что на голове у меня были такие же, но я не мог их видеть из-за волос. Он объяснил, что я родился преждевременно, что меня достали из печки до того, как я был испечён. Я был очень-очень болен. Доктор взглянул на жёлтого ребёнка с чёрными зубами, посмотрел на мою маму и сказал: «Он не выживет». Я месяцами лежал в больнице. После несчётных переливаний крови я выжил, и это сделало меня особенным.
Не знаю, верю ли я в это по-настоящему. Не знаю, верят ли в это мои родители, но мне не хотелось, чтобы они чувствовали себя неправыми. В чём бы я ни был хорош, я буду стремиться быть достойными второго шанса, который был мне дан.
(Видео) (Плач) Марлин: Вот ты где. Всё хорошо, папа с тобой. Папа с тобой рядом. Я обещаю, с тобой никогда ничего не случится, Немо.
АС: Это первый урок повествования, которому я научился. Используй свой опыт, черпай из него. Это не всегда сюжет или факт. Это использование правды из вашего опыта, выражение личных ценностей, исходящих из глубины вашего сердца. Именно это привело меня сегодня на сцену TED.
read more...