7 ЭЛЕМЕНТОВ СИСТЕМЫ ОБРАЗОВАНИЯ XXI ВЕКА

Человечество отличается от других видов тем, что способно передавать информацию следующему поколению. Однако, судя по катящейся в пропасть системе среднего образования, мы практически разучились это делать. В XXI веке будет создана новая парадигма образования, имеющая мало общего с текущей. Современные средние школы были задуманы в уходящую индустриальную эпоху. Они организованы по образу фабрик – характерными для заводов звонками, сменами и строгим цеховым разделением. К детям эта система относится как к сырью для изготовления будущих рабочих и клерков. Распределение детей на классы происходит на основе возраста, словно главная характеристика людей для системы – дата их изготовления. В течение многих десятилетий такая фабричная модель помогала создавать столь нужные развитым странам армии рабочих и их начальников. Сегодня западные страны уже не могут конкурировать с Востоком в индустриальной плоскости, и их стандартизированные средние школы производят лишь армии безработных. Западное общество, неспособное разглядеть системный кризис школьного образования, все чаще объявляет «бракованными» не школы, а самих детей, которым присваивает ярлык ADHD («синдром дефицита внимания и гиперактивности») и прописывает наркотические психосимуляторы вроде риталина. Эти стимуляторы притупляют чувственное восприятие ребенка, и заставляют его фокусировать внимание на учебнике, классной доске и учительнице. Без стимуляторов многие дети, которых официальная фармакология объявила больными, отвлекаются на окружающее информационное изобилие в виде фильмов, клипов, игр и интерактивных интернет-сервисов. Однако поведение этих детей объяснимо и без диагнозов. Сегодня в изготовление одного голливудского блокбастера может вкладываться больше ресурсов, таланта и творческих усилий, чем во всю школьную программу по тому или иному предмету. Жесткая конкуренция на медийном рынке привела к тому, что к созданию продуктов массового искусства порой привлекаются лучшие художники, лучшие композиторы и лучшие писатели. Всем этим творческим ресурсам централизованная система образования пытается противопоставить стандартные учебники, черно-белые доски и малоимущих учителей. Пока медиакомпании осваивали современные формы передачи информации, школы словно застыли в XX веке. Очевидно, что скоро системе среднего образования придется полностью измениться – или исчезнуть за ненадобностью. Как же будет выглядеть система образования будущего? ОБУЧЕНИЕ ЧЕРЕЗ ИНТЕРАКТИВНЫЕ ЛЕКЦИИ У ЛУЧШИХ УЧИТЕЛЕЙ Представьте, что голливудские фильмы доходят до жителей деревень не в цифровом виде, а в виде сценария, по которому в местных театрах ставится постановка с участием деревенских актеров с сельским инвентарем. Придя на просмотр «Титаника», жители видят не Леонардо ди Каприо на тихоокеанском лайнере, а своего соседа Ивана Петровича на картонной барже. Забавно? Однако именно такой доцифровой способ передачи информации используется сегодня в среднем образовании. Представьте теперь, что в результате общенационального конкурса вам удалось найти наиболее талантливого и вдохновенного учителя по каждой школьной дисциплине. Такие учителя могут объяснить самые сложные концепции в простых словах, их уроки наполняют слушателей энтузиазмом и желанием стать учеными. Представьте, что лекции этих гениальных педагогов оцифрованы и снабжены красочными иллюстрированными материалами. После каждой лекции учитель будет предлагать задачи для самостоятельного решения, а также разбор правильных или возможных неправильных ответов, введенных учеником. Учащийся может задать любой вопрос, найдя его через поиск или выбрав из списка. Если ответа на его вопрос не оказалось, то преподаватель будет уведомлен об этом, через некоторое время запишет видеоответ и пополнит постоянно растущую базу знаний. Пройдет несколько лет занятий по такой программе, и вопросов без ответа не останется. В новый цифровой век учителя-гении смогут обучить миллионы человек, а учащиеся даже самых захолустных деревенских школ получат возможность виртуального общения с наиболее талантливыми педагогами страны. Новые учителя-звезды станут героями целого поколения, обойдя кассовых актеров по популярности и узнаваемости. Впервые за все время существования массового среднего образования источник знания станет вызывать уважение и желание подражать – психологически необходимый фундамент для любого обучения. ПРИМЕР ИЗ НАСТОЯЩЕГО. Преподаватель Себастиан Трун вел в Стэнфорде небольшой курс по искусственному интеллекту, пока не догадался его оцифровать, снабдить интерактивными задачами и выложить в интернет. Через полгода его слушали уже не 200, а 160 000 студентов по всему миру. А вот аудитория в Стэнфорде опустела: почти все студенты предпочли цифровой вариант. Себастиан пошел дальше и записал новые курсы. В одном из них он готов за 7 недель научить любого желающего, как создать свой «Гугл». ОБУЧЕНИЕ ЧЕРЕЗ ИГРОВЫЕ СИМУЛЯТОРЫ Представьте, что для сдачи курса по рыночной экономике вы должны пройти несколько уровней полномасштабной красочной игры, где вам придется управлять виртуальным предприятием и на практике постигать парадоксы предложения и спроса. По мере того, как вы налаживаете поставки, производство и маркетинг ваших товаров, ваши одноклассники (которые, кстати, могут находиться на другом континенте) делают то же самое, ставя вас в жесткие условия конкуренции. При желании вам будут предлагаться полезные советы для экономического выживания на рынке. Игра начнется с необходимости построить простое торговое дело в эпоху Адама Смита и по мере прохождения приблизится к современности, плавно обрастая необходимостью вникать в смысл фьючерсов и деривативов. Последний уровень этой экономической стратегии будет максимально приближен к реалиям современной международной экономики и построен на принципах свободной конкуренции учащихся всего мира со всеми. Каждый месяц будет подводиться рейтинг, в котором будут чествоваться лучшие игроки каждого региона. Теперь представьте симулятор для юных химиков, где вы можете смешивать любые реагенты в любом количестве и смотреть на заранее записанный видеоролик с результатом. Комбинаций будет очень много, но создателям симулятора нет нужды предзаписывать все бесчисленные варианты в случае отсутствия нужного ролика система может подключаться к центральной лаборатории с настоящими реагентами, которая смешает их в нужной пропорции и запишет видеорезультат для текущего экспериментатора и будущих поколений. В отличие от стандартных лабораторных условий, вы не ограничены в инвентаре, и взрыв в случае ошибки лишь позабавит. Система может сразу подсчитывать примерную стоимость использованных в смеси реагентов – на случай, если в процессе игры возникнет бизнес-идея – или план революции. ПРИМЕР ИЗ НАСТОЯЩЕГО. Американские летчики еще с 70-х годов тренируют свои навыки на авиасимуляторах – это оказалось дешевле и в ряде случаев эффективнее тренировочных вылетов. Сегодня любой желающий может постичь азы вождения автомобиля с помощью автосимуляторов вроде SimuRide или научиться строить бизнес в многопользовательской игре Virtonomics. Более амбициозным учащимся можно посоветовать политический симулятор Democracy, который позволяет приобрести навыки управления демократической страной. ОБУЧЕНИЕ ЧЕРЕЗ ИНТЕРАКТИВНЫЕ АУДИОВИЗУАЛЬНЫЕ ТЕСТЫ Представьте, что вы проходите стандартный тест по правилам дорожного движения и выбираете неправильный ответ. Внезапно вы видите, как на экране разворачивается захватывающая сцена ДТП с традиционными для массового кино переворачивающимися горящими автомобилями. Такая нехарактерная для современного образования жестокость привьет будущему водителю идею о важности осторожной и правильной езды. Представьте себе вопрос теста по истории, где вам необходимо выбрать, какая сторона победила во торой мировой войне. На анимированном экране ы видите варианты, при наведении на каждый из которых начинают проигрываться гимны и развеваться флаги соответствующих стран: a) Великобритания, СССР и США б) Германия, Италия и Япония Выбор неправильного варианта приведет к отображению красочного видеоролика, в котором на улицах современного Лондона введен комендантский час, здание Тауэра венчает портрет Гитлера, а на красных двухэтажных автобусах красуются белые кружки свастики. А теперь предположим, что в конкурсе на создание видеороликов этой альтернативной истории будут участвовать лучшие голливудские студии, и таких роликов, с ответами на разные вопросы, будут тысячи. Вместе они образуют то, что придет на смену стандартным тестам для подготовки к ЕГЭ (SAT, GCE). Не только дети, но и многие взрослые не откажутся принять участие в тестах, если они реализованы на уровне американских блокбастеров. Государство, которое сможет первым эффективно инвестировать серьезные средства в создание обучающих материалов такого типа, получит преимущество первого игрока на новом глобальном рынке образования и возможность международной культурной экспансии. Впрочем, едва ли цифровые проекты вроде этого будут созданы в рамках плесневеющих государственных структур. Скорее, такие тесты войдут в состав частных репетиторов будущего на зарождающемся рынке интерактивных образовательных услуг. ПРИМЕР ИЗ НАСТОЯЩЕГО. Простые интерактивные тесты уже давно используются при изучении иностранных языков и некоторых наук взрослыми и подростками. Появление iPad позволило создавать обучающие игровые тесты даже для детей дошкольного возраста. Так, благодаря нескольким таким приложениям, моя двухлетняя двоюродная племянница освоила английский и русский алфавит. Попутно она разобралась в административно-территориальном делении США и Германии – в одном из приложений для iPad регионы этих стран предлагалось собирать как части пазла. ОБУЧЕНИЕ ЧЕРЕЗ ЛОКАЛЬНОЕ И ГЛОБАЛЬНОЕ СОРЕВНОВАНИЕ Желание доказать, что ты лучший в том или ином соревновании, – одна из наиболее сильных мотивирующих сил для молодых людей. В текущей системе образования она используется недостаточно сильно. Тесты наподобие ЕГЭ применяются только в конце обучения, что предсказуемо приводит к злоупотреблениям и стрессам. Представьте, что глобальное тестирование заменяет нынешние контрольные работы и проходит каждую неделю на протяжении всего периода обучения. Успехи каждого школьника по каждой дисциплине автоматизированно фиксируются и публично отражаются на школьных цифровых досках, наподобие личных рейтингов спортсменов. Наиболее успешные школьники попадают в общий рейтинг, где они конкурируют с учащимися других школ на уровне региона и страны. Каждый месяц статистически определяются победители города и страны по каждому предмету, наподобие отбора сегодняшних победителей олимпиад. Для исключения злоупотреблений прохождение регулярных тестов записывается на веб-камеру, и видеозаписи сохраняются в глобальном архиве для будущего образовательного аудита. Благодаря этой системе надобность финального ЕГЭ по окончании обучения отпадет, а в распоряжении вузов и компаний-работодателей будет намного более подробная и достоверная информация о выпускниках школ. Не менее важно, что школьники получат возможность реализовать себя в новых видах соревнований, и каждый сможет стать лидером в одной из бесчисленных дисциплин будущего. ПРИМЕР ИЗ НАСТОЯЩЕГО. Соревновательный подход уже сейчас используется американским проектом TopCoder и российским CodeForces в области онлайн-соревнований по программированию. Каждую неделю в течение нескольких часов участникам по всему миру предлагается решить ряд задач. Написанные ими алгоритмы проверяются в режиме реального времени автоматизированными тестирующими системами, и лучшие программисты зарабатывают баллы, борясь за верхние строчки рейтинга. Этот рейтинг – куда более авторитетная оценка способностей программиста, чем средний балл в дипломе технического вуза. ОБУЧЕНИЕ В ХОДЕ ПРОСМОТРА МАССОВОГО КИНО Вы смотрите фильм с потрясающей игрой актеров, непредсказуемым сюжетом и захватывающими спецэффектами. На экране происходит все то, что ы привыкли видеть в качественном кино, однако детали фильма прорисованы с научной точностью. Речь персонажей из Китая – действительно на китайском, без акцента и посторонней чепухи. Здания и пейзаж действительно соответствуют заявленной в сюжете эпохе и культуре. Отсылки к явлениям квантовой физики или теории суперструн – основаны на фактах, а не на фантазии. Представьте, что наряду с коммерческим продакт-плейсментом в популярных фильмах появляется образовательный продакт-плейсмент – явление, при котором в ходе просмотра очередного блокбастера вы сможете почерпнуть объективные данные об окружающей Вас действительности. Наряду с рейтингом ESRB для ограничения минимально возможного возраста зрителей, вводится новый образовательный рейтинг, который определит достоверность фактической составляющей фильма. Этот рейтинг может присваиваться как международной организацией вроде UNESCO или Wikimedia, так и независимо в рамках министерств отдельных стран. С помощью налоговой политики можно стимулировать создание или распространение на территории определенного государства именно тех фильмов, которые позволяют зрителям получать научно-достоверную информацию о мире. Условием эффективности такого подхода будет привлекательность фильмов для массового зрителя, независимо от наличия в нем образовательной функции. Если научная насыщенность картины станет предлогом для оправдания его коммерческой несостоятельности, то затея обречена на провал. Картина не становится интереснее массовому зрителю из-за того, что базируется на достоверных фактах. Точно так же не делает ее интереснее логотип кока-колы. ПРИМЕР ИЗ НАСТОЯЩЕГО. Голливудские фильмы пока не поражают воображение точностью научных данных, однако уже становятся стимулом для изучения вопросов, которые затрагивают. Например, «Храброе сердце» – фильм 1995 года о борьбе Шотландии за независимость в XIII веке – вдохновил рядовых шотландцев заняться изучением истории своего народа. В итоге, «Храброе сердце» спровоцировало массовое сжигание британских флагов по всей Шотландии, и, по мнению ряда обозревателей, стало той искрой, из которой разгорелось пламя: cейчас шотландцы уже всерьез думают над проведением референдума о независимости. ОБУЧЕНИЕ ЧЕРЕЗ ПОГРУЖЕНИЕ В ИГРОВОЙ МИР Представьте, что в рамках компьютерной игры вы попали во Флоренцию Эпохи Возрождения. Костюмы флорентийцев и здания города смоделированы в точности в соответствии с историческими данными о XV–XVI вв. По мере выполнения заданий в игре вы узнаете о порядках Медичи и знакомитесь с реальными историческими персонажами вроде хитроумного Макиавелли и изобретательного Леонардо. Вы беседуете с местными жителями и полностью погружаетесь в эпоху расцвета Флоренции, слушая диалоги на итальянском с субтитрами на вашем родном языке. К созданию игры привлечены историки, археологи, культурологи, лингвисты, и на ее разработку потрачены миллионы долларов. Если это для вас звучит как утопия, вам будет интересно узнать, что такая игра уже существует, называется Assassin's Creed II и является одним из самых востребованных и коммерчески успешных игровых проектов в мире. Стоит ли говорить, что группа энтузиастов из создавшей игру монреальской студии сделала больше для передачи подрастающему поколению знаний о гвельфах и гибеллинах, чем все мировые доктора исторических наук, взятые вместе. Разумеется, сегодня историческая достоверность при создании компьютерной игры – это скорее жест доброй воли со стороны ее создателей, чем общепринятая практика. Assassin's Creed II является исключением, но и этот проект умело играет с белыми пятнами в истории, вкладывая в достоверный мир мистический сюжет о борьбе Ордена тамплиеров и ассасинов. Однако сказка о смелости и справедливости, созданная на грани исторической правды разработчиками игры, ничем не хуже сказок, которыми под видом объективных данных потчуют нас наши правительства с их официально одобренными концепциями истории. Конечно, государственные служащие никогда не смогут создавать игры, подобные Assassin's Creed. Однако государства смогут вводить налоговые льготы для продажи игр, создатели которых стремятся помимо развлекательной информации передавать образовательную. ПРИМЕР ИЗ НАСТОЯЩЕГО. Оригинальные версии современных игр могут стать отличным подспорьем в изучении английского языка. Некоторые мои друзья признаются, что не выучили бы английский язык на таком высоком уровне, если бы не приключенческие серии Siberia, Broken Sword, The Longest Journey или The Secret of Monkey Island. Эти игры содержат десятки часов диалогов на английском языке с субтитрами. Сильное желание разобраться в сюжете и пройти игру до конца заставляет игроков осваивать языковые тонкости с двойным усердием. ДЕЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ И ДЕСТАНДАРТИЗАЦИЯ СИСТЕМЫ ОБРАЗОВАНИЯ В информационной экономике XXI века востребованы уникальные специалисты с нестандартным образом мышления. Такие люди появляются в условиях существования множества абсолютно разных программ обучения, конкурирующих между собой. Прогрессивные государства будущего откажутся от чрезмерной стандартизации школьных программ, предоставив поле для эксперимента на местах. В условиях текущей экономической неопределенности и быстрых изменений чиновники от образования просто не могут знать, какие навыки и знания будут востребованы через 5 или 10 лет. Их деятельность по стандартизации школьных программ – опасная игра в рулетку, при которой будущее целой нации ставится на одно произвольное число. Официальные учебные планы уже сегодня демонстрируют отрыв от реальности. Средний выпускник современной российской школы практически не владеет ни русским, ни английским языком. А, между тем, все, что нужно эффективному члену информационного общества – это владение этими двумя языками, а также навыками арифметики. Если система не справляется даже с этой базовой задачей, нет смысла обсуждать ее успехи в распространении знаний об инфузории-туфельке. Нынешняя централизация образовательных программ является наследием тоталитарной эпохи, для поддержания которой была необходима массовая идеологическая обработка подрастающего поколения. Тоталитарному государству было важно делать детям прививку господствующей доктрины, навязывая «правильный» взгляд на историю, экономику и литературу. Однако в условиях информационно-свободного общества насильственная идеологическая обработка лишь подрывает доверие ко всей системе. В новый информационный век родители будут иметь возможность выбрать для своих детей школу, построенную на любых принципах и идеях. Социальные государства будут финансировать обучение детей в выбранной родителями школе, независимо от практикуемой ею программы. Либертарианские же правительства устранятся от системы образования вовсе и ликвидируют связанные с ней налоги, чтобы предоставить родителям финансовую возможность самим оплачивать обучение детей в выбранной форме. Многие школы будущего станут экспериментальными площадками наподобие технологических стартапов. Результатом работы некоторых из таких школ будет оглушительный успех, другие закончат свою историю колоссальным провалом. Количество неизвестных огромно, и путь в будущее лежит только через эксперимент. Одно можно сказать точно – среднее образование XXI века станет значительно более разнообразным и интересным. Павел Дуров
read more...

Сценарное планирование апокалипсиса

4 октября на семинаре, организованном Институтом статистических исследований и экономики знаний НИУ ВШЭ, с лекцией выступил всемирно известный футуролог, почетный профессор Высшей школы экономики Питер Шварц. Лекцию «Искусство долгосрочного планирования в крупных организациях» для Питера Шварца можно считать инаугурационной в стенах Вышки: решение о присвоении ему звания почетного профессора было принято на заседании Ученого совета ВШЭ 30 сентября. Впрочем, сотрудничество господина Шварца с Вышкой началось раньше: он, в частности, является членом международного наблюдательного совета Форсайт-центра ВШЭ. — Питер Шварц не нуждается в долгих представлениях, — сказал, открывая семинар, первый проректор ВШЭ, директор Института статистических исследований и экономики знаний (ИСИЭЗ) Леонид Гохберг. — Он известен как автор методологии сценарного анализа и многих исследований по стратегическому планированию и менеджменту. Его книги переведены на множество языков и прекрасно известны в профессиональном сообществе. Он был консультантом правительств многих стран. Кроме того, Питер Шварц является соучредителем и председателем Global Business Network (GBN), одной из ведущих консалтинговых компаний, специализирующихся на разработке сценариев долгосрочного планирования. В 2001 году GBN вошла в структуру Monitor Group, с которой Высшая школа экономики сейчас обсуждает возможность совместной аналитической деятельности, а также создания базовой кафедры компании и аналитического центра в ВШЭ. По словам Леонида Гохберга, одним из направлений совместных исследований ВШЭ и Monitor Group может стать разработка стратегии социально-экономического развития Москвы на ближайшее десятилетие. Поблагодарив коллег из Вышки за оказанную ему честь, Питер Шварц пояснил, что в ходе своей лекции хотел бы представить идеи, стоящие за работой, которую он ведет и пытается совершенствовать начиная с 1972 года. «Большинство наших обществ, будь то российское или американское, большинство организаций, частных и общественных, сталкиваются с грандиозными вызовами при выработке ключевых решений, касающихся их будущего, — сказал Питер Шварц. — Мы находимся в состоянии все возрастающей неопределенности. Метод сценарного планирования является одним из лучших инструментов для понимания, управления и выбора правильных решений в такой ситуации». По мнению Питера Шварца, можно выделить несколько факторов, усиливающих состояние неопределенности окружающей среды, в которой сегодня существуют государства, компании, организации и общества. Во-первых, глобальный финансовый кризис, который, как показывают события в Греции, Испании и других государствах еврозоны, а также в США, далек от завершения. Во-вторых, нестабильность в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Невозможно с уверенностью предсказать, приведет ли «Арабская весна» к демократизации региона или скатыванию его к насилию, а между тем ситуация в арабских странах влияет на уровень безопасности не только в данном регионе, но и за его пределами, в том числе на такой важный экономический фактор, как цены на нефть. Наконец, мир переживает эпоху «драматических технологических изменений», влияющих, среди прочего, на скорость, качество и объем передаваемой информации. Мир, становясь более открытым и прозрачным, одновременно становится намного более волатильным. События, происходящие в одной точке земного шара, могут очень быстро отразиться на экономической ситуации на всех континентах. Изменившаяся окружающая среда требует иных подходов к долгосрочному планированию, чем те, которые широко применялись в последние десятилетия. Стереотипы, алгоритмы действий, которые приносили успех в прошлом, оказываются несостоятельными в условиях современной неопределенности, но отказаться от них людям, принимающим решения, бывает чрезвычайно сложно. «Мы принимаем решения, основываясь не на объективных данных о реальном мире, а на наших представлениях о нем», — подчеркивает Питер Шварц. И часто те, от кого зависит выработка стратегии компании, организации и даже целого государства, становятся заложниками этих устаревших представлений и пытаются «подогнать» под них реальную жизнь. Один из наиболее ярких примеров такой «ловушки» связан с историей исследования Калифорнии, которая с начала колонизации испанцами Америки считалась островом. Несмотря на результаты многочисленных экспедиций, свидетельствовавших о том, что север полуострова ничем не отделен от материка (некоторые путешественники, двигаясь на северо-восток, добирались и вовсе до Колорадо), на подавляющем большинстве карт Калифорния продолжала оставаться островом весь семнадцатый и первую половину восемнадцатого века. На все возражения официальные картографы давали один ответ: карта ошибаться не может, значит, экспедиции высаживались не там, где нужно. — Если факты, которыми вы располагаете, ошибочны, то и карта, созданная на их основе, будет ошибочна. Если карта ошибочна, то пользуясь ею, можно сбиться с пути. Но хуже всего то, что, поверив в правильность такой карты, очень трудно заставить себя от нее отказаться, — резюмировал Питер Шварц. — Особенность метода сценарного анализа состоит в том, что его успех не измеряется точностью предсказаний. Успех измеряется качеством решений, принимаемых на его основе. Построение сценария, на взгляд Питера Шварца, возможно только при сочетании двух элементов — глубокого анализа и воображения. Хороший сценарный анализ предполагает построение трех существенно различающихся «карт», трех интерпретаций будущего, снабженных системой индикаторов, ориентируясь по которым, можно своевременно определить, какой из сценариев реализуется в реальности. Важнейшей составляющей сценарного анализа является также «репетиция» будущего — определение алгоритма действий на случай наступления каждого из сценариев. Так, авиаперевозчики, которых консультировала компания Питера Шварца, сумели относительно спокойно пережить извержение вулкана Эйяфьятлайокудль, парализовавшего прошлой весной воздушное пространство над Европой. «Запланировать» извержение в качестве одного из сценариев было, понятное дело, невозможно, зато перевозчикам пригодился алгоритм, «отрепетированный» на случай вспышки массового заболевания, ведь последствия обоих событий в виде остановки авиасообщения были очень похожи. Использование сценарного планирования предполагает обработку информации, поступающей из самых разных источников, само построение сценариев может менять горизонты планирования и вводить в оборот неформальные способы планирования, которые нередко применяются на разных уровнях вертикали управления компанией. При этом сценарии должны учитывать психологические особенности функционирования данной организации. Предлагаемые сценарии, например, должны быть не слишком отдаленными по времени (чтобы сотрудники излишне не «расслабились», репетируя их), но и не слишком близкими (сценарий, предполагающий наступление негативных событий в ближайшем будущем, может не мобилизовать, а спровоцировать панику среди сотрудников). Завершая лекцию, Питер Шварц рассказал об исследовании, которым он занимается в настоящее время — в центре его внимания находится разработка сценариев развития мировой экономики на ближайшее десятилетие. Официально результаты работы будут представлены им в ноябре на саммите G20 во Франции, однако три сценария будущего можно обрисовать уже сейчас. Питер Щварц обратил внимание на то, что после Второй мировой войны на смену межгосударственным альянсам и коалициями, формировавшим облик мировой политики и экономики, пришли международные институты (ООН, МВФ, Всемирный банк, ВТО и другие), но в условиях нарастающей неопределенности их будущее также ставится под сомнение. Три вопроса, ответы на которые ищут эксперты, можно сформулировать так. Продолжит ли мир развиваться в том же ключе, что и последние полвека, или вновь станет фрагментированным? Окажутся ли эффективными действия правительств разных стран по оздоровлению своих экономик? Каким будет рост мировой экономики — сбалансированным и синхронизированным или разнонаправленным? Оптимистический сценарий предполагает выход мировой экономики из кризиса и одновременный рост экономик США, Европы, Китая и других развивающихся стран. Второй сценарий описывает ситуацию, при которой в этих экономиках сохраняются или даже усугубляются текущие проблемы (госдолг стран еврозоны, стагнация американского рынка, перегрев рынка недвижимости в Китае и прочее). В таких условиях очередной виток глобальной рецессии неизбежен, и вполне вероятно, что мир уже находится на его пороге. Согласно третьему и самому мрачному сценарию мир вообще может погрузиться во мрак противоречий и конфликтов, как это случилось сто лет назад. — Мы можем попасть в любой из этих миров, даже в самый темный из них, поскольку сегодняшняя ситуация характеризуется огромной вариацией возможностей, — предупреждает Питер Шварц. — Политики и бизнесмены — люди, от которых зависит принятие решений на высоком уровне — должны отдавать себе в этом отчет. Я обеспокоен тем, куда они пытаются завести нас сейчас. Думаю, что наше профессиональное сообщество обязано мыслить более креативно и предлагать этим людям различные инструменты, с помощью которых они могли бы найти правильный путь, ведущий в будущее сквозь нынешнюю неопределенность. Сценарный анализ пусть и не панацея, но один из таких инструментов. hse.ru
read more...

О сути политической активности в интернете

Интернет-активизм стал одной из самых обсуждаемых тем последнего времени. «Арабская весна», российские протесты, борьба против SOPA — все это стало живыми свидетельствами огромного влияния интернета на политическую жизнь. Бесспорно, интернет предоставляет невиданные возможности для распространения информации, координации совместных действий и контроля над действиями правительств, но действительно ли он является по-настоящему универсальным средством гражданской самоорганизации и политической борьбы? Не увеличивает ли открытость интернета репрессивные возможности государства? Не может ли интернет стать инструментом манипулирования общественным мнением в руках государства и владельцев сетевых сервисов? Берин Шока (Berin Szoka) — Впервые: Cato Unbound. 2012. May 7 О сути политической активности в интернете Берин Шока Общественная активность в интернете через социальные сети, например Facebook и Twitter, доказала свою дееспособность. Интернет-активисты сыграли важную роль в свержении диктаторов в арабских странах, повлияли на решение Конгресса США об отказе от принятия Закона о борьбе с онлайновым пиратством (SOPA) и внесли свою лепту в избрание Барака Обамы президентом — причем это лишь несколько из множества примеров. Но в какой степени именно интернет сделал возможными эти знаковые события? Насколько он будет эффективен в дальнейшем? И как нам определить, работает ли такая активность на благо общества, а не только самих активистов? «Технологии, — остроумно заметил британский архитектор Седрик Прайс, — это ответ, но каков был вопрос?» Евгений Морозов использует это глубокомысленное наблюдение, критикуя в своей «иконоборческой» книге «Сетевое заблуждение: темная сторона свободы в интернете», вышедшей в 2010 году, «бездумное восхищение технологиями в качестве панацеи». Он, несомненно, прав в том, что слишком многие сторонники «свободы в интернете» убеждены, будто Всемирная паутина способна решить любые проблемы. Был бы молоток, а гвозди всегда найдутся! Морозов отвергает «киберутопизм» — представление о том, что существование интернета само по себе непременно сделает «современные авторитарные режимы более открытыми, инклюзивными, децентрализованными и подверженными демократизации». Он выступает за «киберреализм» — «более „приземленный“ подход к политике в цифровую эпоху». Но прав ли Морозов в своем скептическом отношении к сетевой политической активности? С ним несомненно можно согласиться в том, что, помимо интернета, во всех этих конфликтах присутствовал и ряд других факторов, и мы не сможем понять, какую роль сыграли сетевые активисты в каждой конкретной ситуации, если не изучим эти факторы — факторы исторического, культурного и экономического порядка. (К примеру, в событиях в Тунисе и Египте, как и в ходе Французской революции, ключевое значение имел рост цен на хлеб.) Кроме того, сторонники интернетовской свободы на Западе часто переоценивают влияние таких инструментов, как Twitter, например, в Иране, где число людей, имеющих свободный доступ к цифровым медиа, остается небольшим. Несомненно, интернет нельзя считать «пропуском» в демократию. Подпитанные интернетом революции в Египте, Тунисе и Йемене увенчались успехом, но «зеленая», или «твиттеровская», революция в Иране после спорных выборов 2009 года не привела к отстранению от власти президента Махмуда Ахмадинежада. Благодаря Всемирной паутине жестокие репрессии сирийского президента Башара Асада стали известны всему свету, но 46-летняя властная монополия партии Баас в стране не закончилась, по крайней мере пока. Непоколебимой остается и власть компартии в Китае. Отчасти, отмечает Морозов, это связано с тем, что правящие режимы в таких странах, как Иран или Китай, успешно используют инструментарий социальных сетей против самих интернет-активистов. Их возможности в плане слежки за диссидентами по сравнению с доинтернетовской эпохой чрезвычайно расширились: власти внимательно наблюдают за активностью в социальных сетях и вынуждают управляющие ими (а также электронной почтой и поисковыми системами) компании передавать им нужные сведения. Кроме того, в таких странах либерализму противопоставляются идеи национализма и борьбы с внешним вмешательством во внутренние дела государства. В качестве примера изощренности этого идеологического противостояния можно привести такой факт: сирийские власти представляют своих оппонентов как противников светского государства и сторонников (или по крайней мере марионеток) исламских террористов. То, что «фейсбуковская» революция в Египте способствовала, по крайней мере в краткосрочной перспективе, замене светского (пусть и репрессивного) режима правительством, где преобладают «Братья-мусульмане», лишь подчеркивает справедливость утверждений Морозова: нельзя думать, будто все, к чему ни прикоснется интернет, превращается в «золото» демократии и плюрализма. Наша убежденность в том, что все народы мира только и жаждут «освобождения», сегодня, в рамках Internet Freedom Agenda, выглядит столь же наивной и упрощенческой, как и во времена Джорджа Буша-младшего, когда аналогичная идея побудила его советников-неоконсерваторов заняться «освобождением» Ирака — под аккомпанемент заявлений вроде «мы теперь империя, и своими руками формируем реальность». Но может быть Морозов просто пессимист? В послесловии ко второму изданию «Сетевого заблуждения», написанном в октябре 2011 года, он отвергает ярлык «киберпессимиста», который навешивают ему критики, и характеризует свои убеждения как «киберагностицизм» — «непреклонный отказ занимать любую позицию в вопросе о том, является ли интернет орудием освобождения или репрессий». Вряд ли кто-то станет спорить с его тезисом о том, что оценивать действия сетевых политических активистов следует не «только с точки зрения эффективности в достижении целей, которые они перед собой ставят», но и с точки зрения «„экологического“ воздействия на порождающую их политическую культуру в целом». Те, кто придерживается, как выразился философ Томас Соуэлл, «ограниченного представления» о возможностях совершенствования человека и общества, несомненно одобрят неприятие Морозовым «утопической социальной инженерии — амбициозных, неоднозначных и зачастую во многом абстрактных попыток переделать мир в соответствии с каким-либо грандиозным замыслом». Но работа Морозова — лишь первый шаг в разработке концептуальной основы «интернет-реализма». Как отмечает Адам Тирер в рецензии на «Сетевое заблуждение», проблема заключается в том, что Морозов почти не высказывается о том, как применять интернет-реализм на практике. Его нормативные выводы по большей части основываются на описательных прогнозах вероятных путей будущего развития политической активности в интернете. А ведь подобная концептуальная основа, пусть и не идеальная с прогностической точки зрения, необходима, чтобы определить, «работает» ли сетевая активность (в нормативном плане). К счастью, нам не нужно создавать эту основу с нуля. Фридрих Хайек как-то заметил: «Любопытная [то есть одновременно уникальная и пробуждающая полет мысли] задача экономической науки заключается в том, чтобы показывать людям, как мало они знают о том, что, по их мнению, им по силам создать». Этот неумолимый скепсис уже успел совместиться с политологией, породив научную школу «общественного выбора» — Нобелевский лауреат Джеймс Бьюкенен остроумно охарактеризовал ее суть как «политику без романтики». Один из теоретиков школы общественного выбора, Мансур Олсон, предоставил нам подходящую точку отсчета. В своем фундаментальном труде «Логика коллективных действий», вышедшем в 1965 году, он протестировал казалось бы простую гипотезу: «Если у членов некоей группы есть общие интересы или цель, и если достижение этой цели им выгодно, индивиды, входящие в данную группу, при условии, что они действуют рационально и в собственных интересах, будут стремиться обеспечить ее реализацию». Но если это так, общественная активность была бы делом настолько легким, что и необходимости в ней бы не было: любые проблемы, в решении которых мы заинтересованы, уже должны быть решены — или, по крайней мере, в этих целях уже должны быть созданы общественные движения, чья сила будет прямо пропорциональна уровню осознания проблемы гражданами. Но в действительности политический «рынок», естественно, несовершенен — об этом вам скажет любой сирийский оппозиционер или американский общественный деятель. В чем же причина? Руководствуясь логикой экономической науки, Олсон разъяснил главную проблему «коллективных действий»: «Если группа не малочисленна, или если не существует принудительного либо иного механизма, заставляющего индивидов действовать в общих интересах, рационально мыслящие, руководствующиеся личными интересами люди не будут что-либо предпринимать ради обеспечения общих или групповых интересов». Что такое общественная активность, если не попытка «заставить индивидов действовать в общих интересах»? Однако простое объединение большого числа людей ради какой-то цели часто не дает результата. Вы когда-нибудь задумывались, почему в американской пищевой промышленности вместо сахара используется кукурузная патока с высоким содержанием фруктозы? Причина в том, что горстка фермеров, выращивающих кукурузу во Флориде, и свекловодов со Среднего Запада, чье производство еще менее эффективно, «взяла в заложники» аграрную политику страны — в результате из-за импортных тарифов внутренние цены на сахар превышают цены на патоку. Повышение цен на сахар в прошлом году на 3,86 миллиарда долларов легло бременем практически на всех американцев — почему же мы давно уже не сорганизовались, чтобы покончить с этим неприкрытым присвоением сверхдоходов? Причина в том, что многочисленные группы (например, всех потребителей) сорганизовать крайне трудно, и немногочисленные группы интересов зачастую «бьют» их на лоббистском фронте. Таким образом, общественная активность нередко вообще никак не проявляется. Может ли Интернет исправить дело? В статье, опубликованной в 2003 году, Артур Лупиа и Гизела Син, политологи из Мичиганского университета, взяли в качестве исходной предпосылки следующий тезис: «Развитие технологий меняет устоявшиеся представления о том, что люди способны узнать друг о друге». Тем самым они ставят под сомнение некоторые из ключевых гипотез Олсона. Самый важный их вывод заключается в следующем: «Развитие технологий может придать группам, некогда парализованным собственной многочисленностью, способность добиваться успеха коллективными усилиями». В то же время они полагают, что активность некоторых групп из-за цифровых технологий может еще больше затрудниться. Столь неоднозначный результат побудил авторов к выводу о необходимости дальнейшего изучения проблемы, чрезвычайно напоминающему призыв Морозова к «киберреализму»: «Одним словом, наши исследования показывают, насколько важно более конкретное отношение к роли коммуникации в теориях коллективных действий. Без такой конкретики трудно понять, влияет ли технический прогресс, меняющий стимулы и возможности в коммуникационной сфере, на объединение людей, и если влияет, то каким образом». Поэтому возьмем наиболее очевидный конкретный пример: SOPA. Противникам авторских прав удалось с завидным успехом использовать социальные сети для мобилизации общественности против групп интересов — об этом наглядно свидетельствует данный график. Как это получилось? И почему они сумели блокировать SOPA, хотя прежде целый ряд актов, расширяющих сферу авторских прав, успешно принимался? Очевидно, социальные медиа позволяют снизить организационные издержки, особенно на привлечение новых членов в ряды движения. На другой, не столь очевидный феномен указывают Лупиа и Син: социальные медиа повышают «заметность», то есть «способность членов группы обращать внимание на действия друг друга». Даже в 2003 году еще трудно было установить, выполнили ли друзья вашу просьбу поучаствовать в борьбе за какое-либо общее дело. Сегодня, однако, совсем нетрудно призвать их «поделиться с другими» материалами, которые вы разместили на Facebook или Twitter — и «заметить», последовали ли они этому призыву. Как отметил недавно общественный деятель Патрик Руффини в интервью National Public Radio, «мы давно уже поняли, что самый серьезный фактор, влияющий на характер голосования человека — это рекомендация друга... И то, что в потоке новостей на Facebook вы можете видеть, как ваш знакомый, которому вы доверяете, принимает участие в политической кампании, — это фактор, который любой из сегодняшних активистов не преминет задействовать в своих целях». Лупиа и Син пришли к аналогичному выводу: «Развитие технологий преобразует условия, в которых действия отдельных людей остаются по сути анонимными, в среду, где люди способны требовать друг от друга „отчета“ за свои действия». Хотя у этого явления есть и очевидная обратная сторона (оно облегчает государству слежку за активистами), оно имеет важнейшее значение для понимания причин, по которым социальные медиа способствуют общественной активности. Социальные медиа позволяют «постоянно бомбардировать» членов многочисленных групп — например, пользователей Twitter — «пропагандистскими материалами о благородных целях той или иной кампании», создавая «социальное давление, в чем-то напоминающее то, что возникает при общении членов группы лицом к лицу». Самый эффективный способ сымитировать такое «личное давление» — замена вашего фото на Facebook лозунгом «Остановим SOPA». Именно так многие и поступали. Джерри Брито, эксперт по интернету из Центра Mercatus, расценивает провал SOPA как пример способности Всемирной паутины стимулировать эффективные коллективные действия и одновременно преодолевать связанную с ними проблему в сфере общественного выбора: речь идет о «рациональном неведении» (большинство избирателей не желают тратить время на то, чтобы подробно ознакомиться с вопросами о субсидиях на сахар, чрезмерном разрастании авторских прав и др.). В то же время он утверждает: «Нам вряд ли часто придется сталкиваться с такими всплесками озабоченности общественности. Причина с том, что вопрос о SOPA обладал уникальным набором характеристик, позволявших воспользоваться латентным потенциалом интернета для преодоления проблемы рационального неведения и стимулирования коллективных действий многочисленных групп». В частности, отмечает он, конфликт вокруг SOPA а) был прост для понимания (по крайней мере на уровне поверхностных, но эффективных лозунгов типа «расширение авторских прав равносильно цензуре»); б) позволял сплотить разнородные силы, приверженные свободе слова; и в) был связан с корпоративными интересами, что способствовало усилению активности «снизу». Все эти замечания справедливы. Но, как и в случае с прогнозами Морозова относительно «темной стороны» политической активности в интернете, здесь трудно сказать, какой сложится баланс в дальнейшем. Интернет несомненно усиливает возможности многочисленных, но разнородных групп (например, его преданных пользователей) по самоорганизации в борьбе со сплоченными, но узкими группами интересов. В Вашингтоне любой, кто причастен к вопросам технической политики, подтвердит вам, что провал SOPA заставил Конгресс вести себя осторожнее, по крайней мере в сфере регулирования интернета, где опасения ответных действий со стороны «цифровых активистов» наиболее серьезны. В то же время Палата представителей только что приняла закон о кибербезопасности, и тот факт, что некоторые активисты окрестили его «сыном SOPA», этому не помешал. Значит ли это, что интернет-активность «дала сбой»? Может быть, политики уже скорректировали свои подходы, и теперь делают по сути то же, что и собирались делать? В какой-то степени да. Но куда очевиднее другое: победа «сетевых активистов» над SOPA заставила Конгресс тщательнее подойти к разработке Закона о кибербезопасности и привлечь к этому процессу независимых экспертов. Прогресс выглядит особенно значимым на фоне предпринятой прошлым летом попытки главного архитектора SOPA конгрессмена-республиканца от штата Техас Ламара Смита протащить через парламент акт, предписывающий провайдерам широкополосного интернета следить за пользователями и передавать полученную информацию властям. Впрочем, лишь время покажет, кто возьмет верх в этих спорах. Но даже после этого останется неясным, извлечем ли мы нужные уроки из того, что произойдет. Главный тезис этой статьи заключается в том, что мы обладаем весьма ограниченным аналитическим инструментарием для прогнозирования вероятности новых массовых акций протеста вроде тех, что сопровождали борьбу с SOPA, а также их эффективности. Аналогичным образом, мы плохо представляем, что нужно делать для поддержки демократизации в долгосрочной перспективе. Для ответа на «нормативные» вопросы Морозова относительно сетевой активности требуются более совершенные научные модели. Основой для них может послужить теория общественного выбора в сочетании с анализом исторических, культурных и социальных факторов, который считает необходимым Морозов. Чтобы лучше понять суть сетевой политической активности — и направить ее на благие цели — необходимо сделать четыре замечания. Во-первых, те же методы и инструменты интернет-активности, что используются для влияния на государство, изменения его политики и смены режима, ежедневно применяются для поддержки тех или иных кампаний филантропического, культурного и философского порядка, а также чтобы «дисциплинировать» бизнес — от любимой кофейни на углу до гигантских транснациональных корпораций. Эти примеры могут дать нам больше уроков о сути общественной активности, поскольку они более распространены и просты, чем революции. Во-вторых, главное орудие интернет-активистов — нанесение репутационного ущерба своим противникам, будь то диктаторы, чьи жестокости становятся достоянием гласности через YouTube, конгрессмены, опасающиеся прослыть сторонниками цензуры, или местные бизнесмены, желающие избежать негативных отзывов в блогах и на Yelp. Но репутационный фактор дисциплинирует и сами группы активистов — это, кстати, может служить ответом на один из вопросов, сильнее всего тревожащих Морозова. Экономисты давно уже изучают «репутационный рынок», но у нас до сих пор нет полного понимания, как его изменило появление интернета. Профессор-правовед Эрик Голдман из Университета Санта-Клары предлагает свое видение проблемы в работе «Регулирование репутационной информации» (Regulation of Reputational Information), вошедшей в сборник статей, опубликованный в прошлом году TechFreedom под названием «Следующее цифровое десятилетие: статьи о будущем интернета» (он содержит также статью Морозова, где тот подытоживает свои аргументы). Главный вывод Голдмана заключается в том, что сетевые «репутационные» системы (например сайты с отзывами потребителей или рейтинги eBay) играют роль «вспомогательной невидимой руки», содействующей «главной невидимой руке» личной заинтересованности (по Адаму Смиту), «помогая потребителям принимать правильные решения о том, к кому из торговцев обратиться». Эта ситуация существовала и в доинтернетовскую эпоху, но на онлайновом репутационном рынке информация распространяется намного быстрее и с куда меньшими затратами. В свою очередь, эти репутационные системы испытывают влияние «третьей невидимой руки» — самого репутационного рынка. В конечном итоге эффективность информационных рынков определяется наличием пригодных к использованию данных. Так, за счет нового онлайнового информационного ресурса Smart Disclosure само правительство может предоставить активистам почву для деятельности. Как утверждает Брито, снижение информационных издержек способствует преодолению «рационального неведения» у избирателей. Пример с Google's Transparency Report (где сообщается, насколько часто власти различных стран требуют от Google передачи данных о пользователях или снятия тех или иных материалов) свидетельствует как о способности частной компании оказывать «репутационное давление» на власти, так и о том, что за счет большей открытости относительно своих взаимоотношений с государством такая компания может улучшить собственную репутацию. В-третьих, активисты, действующие в основном на репутационном рынке, уже меняют характер отношений интернет-компаний с пользователями. Самым наглядным примером стала акция Facebook, запустившего в 2006 году News Feed — бегущую строку с информацией о том, какими материалами делятся «френды». Парадоксально, но факт — люди, возмутившиеся такой «слежкой», объединялись в борьбе против этого новшества через сам Facebook, пользуясь повышением «заметности» своих сообщений благодаря тому же News Feed. Facebook исправил эту и другие ошибки, создав механизм для сбора отзывов пользователей и их голосования по поводу изменений в правилах сайта. Страничка Facebook Site Governance, «понравившаяся» двум миллионам пользователей, возможно представляет собой пусть и скромный, но первый шаг к самоуправлению в социальных сетях, за которое выступает Ребекка Маккиннон в своей новой книге «С согласия „сетевого народа“: всемирная борьба за свободу в Интернете». В-четвертых, пожалуй наиболее важная политическая дискуссия, вытекающая из этого вопроса, касается ответственности интернет-посредников. Как справедливо отмечает Маккиннон, возложение на «посредников... ответственности за поведение пользователей — это правовой механизм, позволяющий неподотчетным правительствам делегировать частному сектору основные функции в области цензуры и слежки». Какими бы благородными целями — защитой детей, авторских прав, обеспечением кибербезопасности и преследованием за клевету — она ни обосновывалась, ответственность посредников усиливает возможности репрессивных режимов и стимулирует корпорации к цензурированию контента или отказу от предоставления пользователям открытых форумов для выражения своих взглядов. Так или иначе, у властей есть возможность связать по рукам и ногам интернет-активистов. Для предотвращения подобной косвенной «архитектонической цензуры» необходимо лучше понимать функционирование цифровых медиа. В конечном итоге понимание механизмов интернет-активности может помочь государству в его попытках манипуляции интернетом теми самыми путями, что вызывают беспокойство Морозова — точно так же, как понимание механизмов общественного выбора может облегчить «подстройку» электоральных решений в пользу действующих властей. Но то же самое относится к медицине и многим другим отраслям науки. Да, интернет — не универсальное орудие для совершенствования нашего мира, но чем больше мы понимаем, как он меняет наши взаимоотношения, тем больше у нас будет возможностей направить его развитие в гуманистическом направлении. inliberty
read more...

СОВРЕМЕННАЯ КУЛЬТУРА КАК ТЕНДЕНЦИЯ

В современных общественных науках принято определять индустриальную эпоху в истории человечества периодом от Великих географических открытий рубежа XV–VI вв. (фактически по XVI–VII вв. речь идет только о западноевропейских странах и лишь с XVIII века о России и США, с конца XIX века о Японии и Австралии и т. д.) до начала «компьютерной революции» и связанных с этим социальных изменений рубежа 1960–70-х гг.[1] После этого (речь идет уже обо всех развитых странах мира) началась эпоха постиндустриального/информационного развития[2]. Культура индустриального общества в своих наиболее характерных особенностях была обусловлена в существенной мере ограниченной эффективностью применяемых технологий материального и социального производства, что требовало вовлечения во все виды производственной, управленческой и обслуживающей деятельности максимального числа людей (по возможности всего трудоспособного населения) и соответствующей их социализации. По существу эта была эпоха перехода от экстенсивной формы деятельности (в рамках которой производственный рост обеспечивался механическим увеличением объема привлекаемых ресурсов, в том числе трудовых) к интенсивной (при которой рост обеспечивается непре­рывным совершенствованием технологий / алгоритмов деятельности). Индустриальная эпоха — это эпоха многотысячных трудовых коллективов, миллионных армий, политических партий в десятки мил­лионов членов, электоральной активности подавляющей части взрослого населения и т. п. Это эпоха «восстания масс»[3], требовавших социального равноправия. Индустриальная эпоха стремилась к максимальной социализации всех — всеобщей грамотности, всеобщей профессиональной подготовленности, всеобщей вовлеченности в политическое участие, всеобщей службы в армии и т. п. Массовое общество породило и свою специфическую модель политического устроения — социализм, красная и коричневая формы которого дорого обошлись человечеству. Социализм — это на самом деле идеальная модель принудительной социальной мобилизации всего населения, что оказалось очень востребованным для нужд индустриального этапа развития[4]. Но и либерально-демократические политические режимы стремились к такому же тотальному вовлечению всего населения в социально активную деятельность, если не принудительно, то, по крайней мере, посредством экономического стимулирования. В конечном счете, социализм и либеральная демократия — это родные брат и сестра, ведущие происхождение от общего родителя — просвещенческой мечты о социальной справедливости. Но реализуют эти два такую благородную мечту типа социального устройства диаметрально противоположными способами: социализм стремится к экономическому равенству (по крайней мере, манифестирует свое стремление к нему), лимитированному политической несвободой, а либеральная демократия, наоборот, обеспечивает значительную политическую свободу, лимитированную экономическим неравенством. Социализм — это в существенной мере либеральная демократия наоборот, хотя технологии материального, социального и интеллектуального производства у них одни и те же. Не имеет смысла спорить о том, какой вариант лучше, ибо оба они проявляют свою наибольшую эффективность в разных внешних ситуациях. Социализм оказался высокоэффективным в режиме предельной мобилизованности всего общества в условиях войны или актуальной готовности к ней; либеральная демократия — в ситуации вальяжного расслабления в условиях устойчивого мира. Всю первую половину XX века названные типы социального устроения соревновались друг с другом на равных. Но в 1945 году появилась атомная бомба, и вскоре стало ясным, что масштабная война в условиях наличия у противников и высоко вероятного применения ими ядерного оружия в принципе невозможна с точки зрения здравого смысла. Это может привести к такому нарушению экологического баланса на Земле, что тотальная гибель всего человечества станет неизбежной[5]. Таким образом, оказалось дезактуализированным основное внешнее условие, при котором существование социализма, как режима всеобщей мобилизованности ради готовности к войне, было хоть как-то социально оправданным. В ситуации отсутствия серьезной военной опасности (или ее низкой вероятности) и ориентации деятельности общества на преобладающее производство предметов благосостояния, а не оружия самозащиты социализм (как коммунистический, так и национал-социалистический) по экономической эффективности уступает либеральной демократии. Как известно, «охота пуще неволи». А это и есть основной принцип либеральной демократии. Среди прочего это касается и возможности обеспечения массовых запросов населения индустриального общества в материальной, символической, досугово-развлекательной области и пластичного следования их изменениям. Соответственно и наиболее характерная культурная новация, порожденная индустриальной эпохой и появившаяся на ее закате, — это массовая культура. Она имела место и в социалистических и нацистских / фашистских странах, где обладала существенной милитаризированной спецификой и использовалась для нагнетания военной истерии, но успешней всего она развилась именно в странах либеральной демократии, ибо служила удовольствиям, а не обеспечению идеологической верности. Появление массовой культуры в существенной мере стало результатом процессов ускоренной урбанизации, начавшихся в Европе и Америке в XIX веке и приведших к миграции в города миллионов людей. Но последствием такого переселения стал отрыв этих людей от традиционных культур, господствующих в местах их прежнего проживания, и утрата такого важного инструмента социальной регуляции, как обычай. Массовая культура не рождается стихийно в среде своих потребителей, как крестьянская традиционная, а привносится в их среду извне и выполняет функции социального регулятора, рассчитанного в первую очередь на культурных маргиналов (мигрантов 1–2 поколения, деклассированный элемент и пр.). Обычай (традиционная культура) — это социальный инструмент стихийного самоуправления общества, в первую очередь сельского, но и сплоченных городских микроколлективов, состоящих из семей, живущих по соседству на протяжении нескольких поколений и хорошо знающих друг друга. Массовая культура — инструмент внешнего управления толпой, лишенной культурных механизмов самоуправления, и, как правило, состоящей из сравнительно недавних переселенцев, слабо знакомых друг с другом, или случайно (ситуативно) встретившихся людей, лишенных общих культурных интересов[6]. Тотальная социализация всех обернулась и всеобщей культурной маргинализацией. Это особенно характерно для культурной ситуации XX века. С наступлением постиндустриальной эпохи ситуация стала меняться. Экономическое и социальное производство во все большей мере стало обеспечиваться информационными технологиями, производительность которых во много раз выше, чем у предшествовавших механических. А это ведет к сокращению числа людей, задействованных в производстве и управлении. То, что раньше делали десятки рабочих, теперь делает автоматизированная система, управляемая одним мастером, то, что раньше совершал взвод солдат-призывников, теперь в состоянии сделать один сержант-контрактник и т. п. В этой связи отпадает необходимость и в принудительной социализации всего населения — обеспечении его тотальной образованности, профессиональной обученности, военной подготовленности и т. п.[7] Задействованной в актуальной, а уж тем более в социально престижной деятельности становится все меньшая часть населения (интеллектуальная, управленческая и производственная элита, «золотой миллиард»[8]). Вопрос о социальной справедливости и социальном равноправии, по крайней мере, на тех основаниях и в тех формах, которые предусматривались классической (просвещенческой) теорией демократии, становится все более проблематичным[9]. Напротив, современную эпоху можно определить как эпоху «восстания элит»[10], превращающую социально значимую деятельность в сферу самореализации сравнительно небольшой и профессионально хорошо подготовленной части населения. На смену эпохе модерна[11] с характерной для него моделью социальной справедливости — «кто не работает, тот не ест»[12] — приходит эпоха постмодерна с новой моделью социальной справедливости, параметры которой еще очень далеки от нашего системного понимания. А что в этой новой ситуации делать тем, кто не попал в профессионально востребованный «золотой миллиард»? Работать в сфере обслуживания и неквалифицированными разнорабочими? Но и эта сфера приложения труда не безгранична по своей вместимости. На каждый квадратный метр территории дворов не поставишь отдельного дворника, на каждого покупателя магазина не заведешь отдельного продавца и на переноску каждого отдельного кирпича на стройке не наймешь отдельного рабочего. В каких формах и на каких площадках жизнедеятельности миллиарды «лишних людей» смогут проявить себя достойными членами сообщества? Судя по всему, в культуре. Это не означает, что миллиарды людей займутся профессиональной культуротворческой деятельностью, начнут играть на роялях и писать пейзажи. Но культурные репрезентации станут для них социально и психологически неизмеримо более значимыми, чем прежде. Они станут находить «отдушину» в публичной манифестации своей культурной принадлежности. А из этого следует, что проблема равноправия разных культурных идентичностей постепенно выходит на первый план в перечне технологий социального регулирования общественной жизни, что собственно уже наблюдается в практике наиболее развитых обществ последних десятилетий[13]. Начавшийся в наше время бум вокруг культурного равноправия различных меньшинств является наглядным подтверждением этого процесса. Важным представляется вопрос и о социальных группировках акторов таких культурных репрезентаций. Наблюдается историческая тенденция к понижению таксономического уровня таких группировок. Поначалу это были конфессии, потом сословия, затем нации, наконец, социально-профессиональные группы. В первобытную эпоху людей объединяли витальные потребности, в аграрную — обычаи, в индустриальную — интересы. Теперь же их начинают объединять впечатления и увлечения. Представляется, что наиболее значимыми социальными площадками культурных репрезентаций становятся культурные кластеры — относительно устойчивые объединения людей по увлечениям, культурным предпочтениям, модным течениям и т. п.[14] Эмбриональными примерами таких кластеров могут служить наблюдаемые в наше время молодежные культурные группы — хиппи, панки, готы, эмо и пр. К подобным кластерам можно отнести и группы музыкальных фанатов, спортивных болельщиков, толкинистов, поклонников определенных направлений в литературе и искусстве, в каком-то смысле и интернет-блогеров и пр. В условиях существенной полиэтничности и поликонфессиональности населения современных мегаполисов большую или меньшую актуальность сохранят и национальные землячества (по крайней мере, для первого-второго поколения мигрантов), религиозные общины (особенно нетрадиционные для данной местности) и др. Принадлежность к тем или иным культурным кластерам будет играть значимую роль в социальной самоидентификации людей. Есть надежда, что в их среде начнут зарождаться и какие-то новые обычаи, которые смогут взять на себя роль инструментов стихийной социальной саморегуляции. Важно отметить, что при этом разрушаются и привычные для нас схемы соотнесенности разных культурных образований между собою. Стихийно складываются какие-то иные принципы объединения людей в культурные группы по интересам. Еще два-три десятилетия назад мы бы не стали бы перечислять буддистов, эгоистов, альпинистов, националистов и нудистов через союз «и». Нам казалось, что это разнопорядковые явления. Сейчас такое перечисление уже возможно. И когда мы поймем единые основания, объединяющие эти группы людей в качестве культурных общностей, мы поймем, что происходит с нашей культурой сейчас и каким образом формируются культурные кластеры. Означает ли это, что дни массовой культуры современного типа (имеется в виду массовая культура 2-й половины XX века), размывающей индивидуально-личностные черты человека и превращающей его в безликий механизм социального потребления, сочтены? Думаю, что напротив, она сохранит и укрепит свои позиции в среде населения, которое условно можно назвать «социально востребованным на подсобных работах», которое по разным оценкам может составить 65–75% всех трудящихся[15]. Но это, как представляется, будет уже не та высоко унифицированная массовая культура, распространившаяся за последнюю треть XX века, в рамках которой десятки миллионов людей одновременно смотрели один и тот же фильм по телевидению или питались одним и тем же типовым стандартным сэндвичем в «Макдоналдсе». Это будет культура более или менее дробная и разнообразная по формам, обеспечивающим локальные культурные запросы разных кластеров, хотя и однотипная по своему содержанию и сложности культурных кодов и языков (то, что описывается как глобализация в форме глокализации)[16]. Вместе с тем, есть основания предвидеть и некоторый «неоконсервативный ренессанс» в культуре основной массы населения. Он будет связан с тем, что общество не может жить бесконечно долго в условиях внешнего управления, осуществляемого массовой культурой. В среде городского населения, сейчас в подавляющем своем числе состоящем из мигрантов 1–2 поколения, вырванных из контекста своей прежней традиционной культуры и не имеющих возможности в новых условиях в полной мере соблюдать привычные для себя обычаи в устроении жизни, скоро начнут стихийно возникать новые обычаи, как форма социального самоуправления. Эти обычаи, безусловно, будут не столь радикальны и экстравагантны как формы нынешней массовой культуры (поскольку не будут являться товаром для продажи и не будут зависеть от коммерческой конъюнктуры), но будут аккумулировать и сочетать в себе элементы социальных обычаев прежних зон проживания и наиболее оправдавшие себя формы социальной адаптации к новым условиям существования. Представляется, что в новых условиях судьба традиционной культуры будет определяться процессом сокращения ее социального носителя — крестьянства и его постепенного исчезновения как особого социального слоя (в промышленно развитых странах это уже фактически произошло). Эта культура в наши дни все больше и больше лишь сценически имитируется по записанным образцам, окостеневает в фиксированных формах, что подлинной народной культуре не свойственно по определению, т. е. превращается в «сценическую народноподобную». Но, очевидно, что социальный заказ и на такие имитативные формы в каких-то пределах будет сохраняться в определенных социальных слоях и особенно слоях, идеологически ориентированных на этнотрадиционные ценности. Здесь очень важна общая характеристика людей, стремящихся в наши дни сохранить традиционную культуру. Показательно, что сейчас это связано не столько с родом их деятельности (промышленная или сельская), сколько со степенью успешности этой деятельности. Замкнуться в традиционной культуре ныне стремятся главным образом социальные аутсайдеры, не выдерживающие конкуренции на современном социальном рынке или отличающиеся очень низкой конкурентоспособностью в своей профессиональной сфере. Обращение к традиционной культуре становится для них своеобразной «культурной резервацией», где они могут спрятаться от «нестерпимого шума современности», и это становится психологической компенсацией их общей социальной неконкурентоспособности. Эти процессы происходят и в городе, и на селе. Очень значимый аспект обрисованной ситуации заключается в том, что традиционная культура уже фактически утратила свою прежнюю жизнеобеспечивающую функцию. Еще два века назад крестьянская семья легко могла просуществовать в режиме абсолютного натурального хозяйства, полностью обеспечивая практически все свои витальные и хозяйственные нужды собственным трудом. Покупка какого-либо товара в магазине (лавке) для крестьянина была редкой и достаточно экстравагантной акцией. Сегодня трудно представить себе какую-либо крестьянскую семью (речь, конечно, не идет об общинах первобытного типа), совершенно независимую от обеспечения через магазин. Причем обеспечения не только промышленными товарами, но в существенной мере и продовольственными. Поэтому необходимо отметить, что современная традиционная культура фактически перестала быть сферой деятельности и материального самообеспечения, а превратилась лишь в элемент образа жизни, в рамках которого в некоторых, символически наиболее значимых формах люди стараются придерживаться традиционных образцов. Т. е. традиционная культура стала не естественным способом жизнедеятельности, а именно демонстративной культурной манифестацией. Диаметрально противоположная по направленности трансформация произошла с креативной (элитарной) культурой. Еще два века назад она представляла собой именно аристократический образ жизни, лишь в ограниченной мере дополняемый деятельностью профессиональной (преимущественно военной, политической и интеллектуальной — в основном у мужчин). Главное же заключалось в том, что представители этой культуры отличались принципиально иным типом бытового потребления и образа жизни, нежели это было характерно для представителей традиционной культуры. Ныне же креативная (элитарная) культура превратилась именно в профессиональную деятельность, требующую хорошего образования и высокой квалификации, а характерные черты какого-то особого образа жизни за последние десятилетия фактически исчезли из нее. Только профессиональная квалификация, устойчивая социальная востребованность и относительно более высокий уровень оплаты труда выделяют эту категорию населения. Что же касается образа жизни и предметов потребления, то какие-либо специфические черты, отличающие представителей элитарной культуры от представителя среднего класса, сейчас фактически исчезли. Телевизионные передачи, Интернет, мобильный телефон, мода на одежду, питание в «фастфуд» и пр. у представителей элитарной культуры стали теми же, что и у всех. Конечно, у интеллигенции все это имеет более утонченный характер, обеспеченные люди потребляют продукты и вещи более высокого качества, но по номенклатуре вещей и продуктов и их формам все это стало стандартным для всего населения (кроме беднейших его слоев). Ситуация с классической (высокой) художественной культурой представляется более сложной. Несомненен факт постепенного сокращения социального заказа на нее, понижения уровня ее социальной актуальности. Это, возможно, связано с ускоряющимся темпом протекания истории и очень быстрым устареванием социального опыта минувших эпох, носителем которого в существенной мере является классическая культура. Современному населению больших городов классическая культура уже не несет никакого опыта, актуального для социальных реалий его существования. А явление культуры, потерявшее непосредственную социальную актуальность, превращается в па­мятник истории и культуры. Именно это и происходит с классической художественной культурой ныне, все больше и больше отстающей от темпоритма социальных перемен в жизни общества. В подавляющем своем массиве она уже — объект культурного наследия, существующий в определенной охраняемой резервации как музейный экспонат, актуальный только символически. Тем не менее, нет никаких оснований предполагать умирание классической художественной культуры, прекращение ее творческого саморазвития так, как это произошло с традиционной народной культурой, ибо сохраняются и ее живые производители и потребители, и социальные условия для ее актуального функционирования. Другое дело, что в условиях неуклонного сокращения коммерческого спроса классическая художественная культура в целом (за редкими исключениями) сможет существовать и развиваться только в дотационном режиме поддержки со стороны государства или меценатов. Социальный заказ на нее, несомненно, будет сохраняться у наиболее элитной части «золотого миллиарда», но площадка социального спроса на нее, видимо, уже никогда не будет общенациональной (что в какой-то мере пытались реализовать в культурной политике разных стран в первой половине XX века, но особенно явно в СССР). Примерно то же самое ожидает и бумажную литературу, которая, конечно же, выдержит конкуренцию с экранной культурой, но зона культурного спроса и на нее будет заметно локализована. В целом, как представляется, в обозримом будущем обострится разделение культуры на социально актуальную и востребованную, пользующуюся коммерческим спросом, с одной стороны, и на феномен культурного наследия, очень значимый символически и идеологически (как важный элемент национальной идентичности), но интересный, прежде всего, для куль­турных туристов (внешних и внутренних), с другой. Если массовая культура целиком попадет в первую категорию, а фольклорная — во вторую, то классическая культура, по всей видимости, будет существовать в обеих зонах и те или иные ее объекты в зависимости от ситуации, моды, конъюнктуры будут перемещаться из одной зоны в другую. Таким образом, креативная (элитарная) культура становятся основной культурой, обеспечивающей наиболее социально значимые области производства (материального, интеллектуального, символического, социально-организационного и др.). Массовая культура постепенно превращается в универсальную культуру потребления (материального, интеллектуального, символического), в основных своих параметрах единую для всех социальных слоев (разумеется, кроме крайних случаев бомжей и им подобных). Традиционная культура в той или иной выраженности форм своего проявления становится культурой образа жизни по преимуществу той части населения, которая занята в обслуживании или низко квалифицированной производственной деятельности. Впрочем, я не исключаю и того, что явление, которое мы сейчас называем «традиционной культурой» постепенно трансформируется в особую культуру образа жизни, домашнего быта, в равной мере актуальную для разных социальных слоев, степень традиционности форм которой может быть различной, но содержательные функции едиными. Разумеется, это только общая тенденция; в каждом конкретном случае все может быть по-разному. Напомню, что два века назад все было наоборот: элитарная культура была преимущественно культурой образа жизни аристократии, а традиционная — основной культурой материального производства (и сельского и ремесленного городского). Из этого наблюдения можно сделать одни прогноз, который как тенденция уже начинает реализовываться. Судя по всему, вышеописанная трансформация в культуре промышленно развитых стран должна привести к тому, что производство и его продукция, а также основная масса потребительских акций и товаров постепенно начинают терять признаки своего локального культурного своеобразия и приобретать сравнительно единообразные качества, стандартизированные по всему миру. Конечно, это пока по-разному проявляется в разных группах товаров, но нарастание этой тенденции заметно. Сейчас это принято назвать «глобализацией», но, как мне представляется, одной глобализацией дело не исчерпывается. Речь идет о более масштабном процессе реструктуризации культуры. Одновременно местное локальное культурное своеобразие, которое тоже пользуется неплохим коммерческим спросом (особенно у зарубежных туристов), начинает превращаться в специально воспроизводимый товар на продажу, теряет свои органичные свойства естественных форм народной жизни и обретает черты искусственного, сценического «народоподобия». Разумеется, в разных культурах подобная этническая имитация может отличаться большей или меньшей степенью эстетического совершенства. Иногда это бывает столь совершенно, что человеку со стороны даже не приходит в голову усомниться в органичной подлинности всего, что ему показывают (например, в Японии), а бывает, что такая имитация носит совершенно «топорный» характер (примеры приводить не буду, они у всех на виду). Конечно, трудно предположить, насколько эта тенденция разовьется в дальнейшем, но пока признаков ее замедления не видно. И еще об одной очень важной особенности современной культуры, неуклонно развивавшейся весь XX век и которая, очевидно, станет еще более актуальной в предвидимом будущем, нужно сказать. Если культура минувших эпох была, в первую очередь, сферой концентрации исторического социального опыта сообщества, постоянного переживания собственного прошлого, его бесконечных интерпретаций и сравнительно незначительного интереса к будущему, то, начиная с XIX века, тема будущего начала становится все более актуальной для культуры. Культура XX века уже в существенной мере была посвящена этому превентивному переживанию будущего, «репетиции предстоящего концерта» и именно в этом превентивном переживании и предвидении начала черпать новый социальный опыт[17]. На волне неуклонно повышающейся актуальности подобной аналитической и художественной социокультурной прогностики культура вошла в XXI век. Следует ожидать, что и в обозримом будущем задача культуры как инструмента прогнозирования и проектирования социального развития, а соответственно и управления этим развитием, конструирования социокультурной среды для него не только сохранится, но и усилится. И этот фактор будет работать на усиление процесса размежевания культуры на: а) символически значимое наследие, играющее роль материального воплощения признаков национальной, этнической, политической, конфессиональной, а в некоторой мере и социальной идентичности населения, т. е. инструмента социализации и аккультурации; и б) стратегию прогнозирования, проектирования и актуального управления социальными процессами, т. е. инструмента социального контроля и управления. Возможно, что эти две функции культуры даже будут управляться разными отраслевыми органами. Таким образом, одной из наиболее значимых тенденций развития культуры можно назвать усиление функциональной специализации ее социальных сегментов. Разумеется, такого рода общая направленность в преобладающих функциях разных социальных культур наблюдалась и прежде. И на протяжении всей истории креативная (элитарная) культура была прежде всего социальной, обеспечивающей производство, массовая (или ее архаические аналоги) — политической, обеспечивающей потребление, а традиционная — этнической, обеспечивающей обмен и коммуникацию[18]. Но все-таки это было лишь преимущественно. Фактически все эти культуры были более или менее полифункциональными, регулировавшими и производственную деятельность, и потребление, и специфические образы жизни соответствующих групп населения. Ныне же все названные социальные культуры становятся все более и более монофункциональными. В принципе это явление вполне коррелирует с известной тенденцией поэтапной исторической дифференциации и нарастания уровня специализированности во всех областях человеческой деятельности. Если раньше от всех болезней лечила одна бабка-знахарка, то ныне число специализаций медиков насчитывает, очевидно, уже более сотни наименований и каждая из них требует специальной профильной подготовки. Пока нет оснований для того, чтобы отмечать нарастание дифференциации между разными социально-функциональными культурами. Но то, что имеет место их все более жесткая специализация, — это, несомненно. А это означает, что три основные сферы человеческого бытия — профессиональная деятельность, свободное время и домашний быт начинают регулироваться и обеспечиваться все более специализированными культурными комплексами — креативным, массовым и традиционным. ПРИМЕЧАНИЯ [1] См., например: Индустриальная эпоха // Философия : Энциклопедический словарь / Под редакцией А. А. Ивина. М. : Гардарики, 2004. [2] См.: Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М. : Академия, 1999; Белл Д. Социальные рамки информационного общества // Новая технократическая волна на Западе. М. : Прогресс, 1986. С. 330–342; Тоффлер Э. Шок будущего. М. : АСТ, 2008; Тоффлер Э. Третья волна. М. : АСТ, 2010; Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М. : ГУ ВШЭ, 2000; Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе. Екатеринбург : У-Фактория, 2004; и др. [3] Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Ортега-и-Гассет Х. Эстетика. Философия культуры. М. : Искусство, 1991. С. 309–349. [4] Подробнее об этом см.: Арендт X. Истоки тоталитаризма. М. : ЦентрКом, 1996. [5] См., например: Пархоменко В. П., Тарко А. М. Ядерная зима // Экология и жизнь. 2000. № 3. С. 44–47. [6] Об этом см.: Костина А. В. Национальная культура, этническая культура, массовая культура. «Баланс интересов» в современном обществе. М. : УРСС, 2009; Московичи С. Век толп. Наука о массах. М. : Центр психологии и психотерапии, 1998; и др. [7] Подробнее см.: Делягин М. Г. Реквием по среднему классу [Электронный ресурс] // Ежедневный журнал. 2009. 1 июня. URL: http://www.ej.ru/?a=note&id=9130 (дата обращения: 29.02.2012). [8] Медоуз Д. и др. За «пределами роста». М. : Наука, 1993; Кара-Мурза С. Концепция «золотого миллиарда» и Новый мировой порядок [Электронный ресурс] // Сергей Георгиевич Кара-Мурза о культуре, истории, экономике и политике России. 1999. URL: http://www.kara-murza.ru/books/articles/oro1.html (дата обращения: 29.02.2012). [9] Об этом см.: Никифорова Л. В. Теории постиндустриального общества и задачи культурологии // Фундаментальные проблемы культурологии : в 7 т. СПб. : Алетейя, 2008. Т. 1 : Теория культуры. С. 86–94. См. также: Валлерстайн И. После либерализма. М. : Едиториал УРСС, 2003; Грей Д. Поминки по Просвещению. Политика и культура на закате современности. М. : Праксис, 2003; и др. [10] Определение М. Г. Делягина. См.: Делягин М. Г. Указ. соч. [11] См.: Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М. : Весь мир, 2003; Хабермас Ю. Модерн — незавершенный проект // Вопросы философии. 1992. № 4. С. 40–52. [12] Разумеется, происхождение этой сентенции древнейшее. Вариант ее зафиксирован в Библии (Новый Завет. Второе послание к Фессалоникийцам. 3:10). Но как принципиальная модель социальной справедливости она характерна именно для сообществ просвещенческой и постпросвещенческой эпохи. [13] Подробнее см.: Костина А. В., Флиер А. Я. Куда история влечет культуру (От «общества концертирующих» к «обществу репетирующих») // Костина А. В., Флиер А. Я. Культура: между рабством конъюнктуры, рабством обычая и рабством статуса. М. : Согласие, 2011. С. 639–678. [14] Об этом см. также: Сурова Е. Э. Ритуальная повседневность и идентичность // Новые традиции. СПб. : Петрополис, 2009. С. 9–18. [15] Делягин М. Г. Указ. соч. [16] Robertson R. Glocalization: Time-Space and Homogeneity-Heterogeneity // Global Modernities / Ed. by M. Featherstone, S. Lash, R. Robertson. L. : Sage, 1995. P. 25–44. См. также: Травина Е. М. Этнокультурные и конфессиональные конфликты в современном мире. СПб. : Изд-во СПбГУ, 2007. [17] Подробнее об этом см.: Костина А. В., Флиер А. Я. Куда история влечет культуру (От «общества концертирующих» к «обществу репетирующих»). [18] Подробнее об этом см.: Костина А. В., Флиер А. Я. Тернарная функциональная модель культуры // Костина А. В., Флиер А. Я. Культура: между рабством конъюнктуры, рабством обычая и рабством статуса. М. : Согласие, 2011. С. 15–130. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Арендт X. Истоки тоталитаризма. М. : ЦентрКом, 1996. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М. : Академия, 1999. Белл Д. Социальные рамки информационного общества // Новая технократическая волна на Западе. М. : Прогресс, 1986. С. 330–342. Валлерстайн И. После либерализма. М. : Едиториал УРСС, 2003. Грей Д. Поминки по Просвещению. Политика и культура на закате современности. М. : Праксис, 2003. Делягин М. Г. Реквием по среднему классу [Электронный ресурс] // Ежедневный журнал. 2009. 1 июня. URL: http://www.ej.ru/?a=note&id=9130 (дата обращения: 29.02.2012). Индустриальная эпоха // Философия : Энциклопедический словарь / Под редакцией А. А. Ивина. М. : Гардарики, 2004. Кара-Мурза С. Концепция «золотого миллиарда» и Новый мировой порядок [Электронный ресурс] // Сергей Георгиевич Кара-Мурза о культуре, истории, экономике и политике России. 1999. URL: http://www.kara-murza.ru/books/articles/oro1.html (дата обращения: 29.02.2012). Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе. Екатеринбург : У-Фактория, 2004. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М. : ГУ ВШЭ, 2000. Костина А. В. Национальная культура, этническая культура, массовая культура. «Баланс интересов» в современном обществе. М. : УРСС, 2009. Костина А. В., Флиер А. Я. Куда история влечет культуру (От «общества концертирующих» к «обществу репетирующих») // Костина А. В., Флиер А. Я. Культура: между рабством конъюнктуры, рабством обычая и рабством статуса. М. : Согласие, 2011. С. 639–678. Костина А. В., Флиер А. Я. Тернарная функциональная модель культуры // Костина А. В., Флиер А. Я. Культура: между рабством конъюнктуры, рабством обычая и рабством статуса. М. : Согласие, 2011. С. 15–130. Медоуз Д. и др. За «пределами роста». М. : Наука, 1993. Московичи С. Век толп. Наука о массах. М. : Центр психологии и психотерапии, 1998. Никифорова Л. В. Теории постиндустриального общества и задачи культурологии // Фундаментальные проблемы культурологии : в 7 т. СПб. : Алетейя, 2008. Т. 1 : Теория культуры. С. 86–94. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Ортега-и-Гассет Х. Эстетика. Философия культуры. М. : Искусство, 1991. С. 309–349. Пархоменко В. П., Тарко А. М. Ядерная зима // Экология и жизнь. 2000. № 3. С. 44–47. Сурова Е. Э. Ритуальная повседневность и идентичность // Новые традиции. СПб. : Петрополис, 2009. С. 9–18. Тоффлер Э. Третья волна. М. : АСТ, 2010. Тоффлер Э. Шок будущего. М. : АСТ, 2008. Травина Е. М. Этнокультурные и конфессиональные конфликты в современном мире. СПб. : Изд-во СПбГУ, 2007. Хабермас Ю. Модерн — незавершенный проект // Вопросы философии. 1992. № 4. С. 40–52. Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М. : Весь мир, 2003. Robertson R. Glocalization: Time-Space and Homogeneity-Heterogeneity // Global Modernities / Ed. by M. Featherstone, S. Lash, R. Robertson. L. : Sage, 1995. P. 25–44. zpu-journal
read more...

Как мы составляем картину будущего

Наша способность мечтать и планировать будущее зависит от участков мозга, которые хранят общеизвестные сведения, полагают учёные из организации Neuroscience Research Australia. Как обнаружили исследователи, страдающие деменцией пациенты, которые не могут больше вспомнить общеизвестные факты (к примеру, имена знаменитостей или слова популярных песен), не способны также представить себя в будущем. До сих пор было известно, что при исчезновении воспоминаний о последних событиях, как бывает у страдающих болезнью Альцгеймера, нарушается и способность представлять дальнейший ход жизни. Нынешняя работа показала, что повреждения в областях мозга, хранящих знания о фактах и значениях, могут вызывать аналогичный эффект. Мысли о будущем — это важная способность, поскольку она помогает нам планировать и предвидеть последствия действий. Например, человек с деменцией может оставить включённой печь не только потому, что забывает соответствующие действия, но и оттого, что не способен «заглянуть» в будущее и предугадать опасные последствия своего поступка. Исследователи изучали пациентов с болезнью Альцгеймера (утрачены воспоминания о прошлом опыте) и с семантическим слабоумием (утрачена способность помнить факты, но проблемы с воспоминанием прошлого опыта почти отсутствуют). Любопытно, что у участников из группы с семантическим слабоумием возникали такие же трудности, как у людей с болезнью Альцгеймера, когда те пытались вообразить будущие события; при этом их воспоминания о прошлом опыте оставались практически нетронутыми. Результаты исследования опубликованы в журнале Brain. Компьюлента
read more...

БИОГРАФИЯ И ДОКУМЕНТ - НОВЫЕ ТЕАТРАЛЬНЫЕ ЖАНРЫ

Семь лет назад Эдуард Бояков основал театр «Практика», ориентированный на поиск актуальных тем, сюжетов и новой театральной стилистики. А на днях благодаря ему Москва обрела еще одно театральное пространство – Политеатр - площадку в Политехническом музее. Превратив свои спектакли в синтез разнообразных искусств, Бояков, тем самым, вышел за рамки классических канонов театра и рассказал в своей лекции о том, что такое современный театр и какие у него герои и авторы.
read more...

Библиотека будущего: 10 трендов развития по версии РИА Новости

Большинство экспертов полагает, что традиционные библиотеки сохранятся как класс, хотя и претерпят существенные изменения.
19/04/201218:38
МОСКВА, 19 апр - РИА Новости. Институт библиотеки, насчитывающий уже не одну тысячу лет, сегодня быстро меняется под влиянием цифровых технологий. Корреспонденты РИА Новости попытались сформулировать главные тренды, которые будут определять трансформацию идеи хранилища знаний в ближайшие годы.
Для многих людей понятие библиотеки уже сейчас ассоциировано не с учреждениями, выдающими книги напрокат, а с онлайновыми базами данных, содержащими электронные тексты. Этот тренд очевиден и неминуем, а некоторые радикально настроенные "прогрессисты" считают, что места для "офлайновых" библиотек в будущем и вовсе не останется.
Большинство экспертов, тем не менее, полагает, что традиционные библиотеки сохранятся как класс, хотя и претерпят существенные изменения.
Чтобы отразить все стороны процесса, мы разделили десять трендов на две равные группы: тенденции развития виртуальных электронных библиотек и перспективные новации для библиотек традиционного формата. В основу статьи легли как мнения российских экспертов - писателей и практиков библиотечного дела, так и материалы ряда зарубежных футурологических исследований.
1. Информация в "облаке"
Проекты оцифровки и систематизации библиотечного контента быстро развиваются во всем мире, несмотря на заметное сопротивление со стороны книгоиздателей. Темпы этого процесса позволяют надеяться, что в обозримом промежутке времени в интернете появятся высокоцентрализованные хранилища информации, содержащие, например, практически весь мировой библиотечный фонд.
Если удастся решить проблемы копирайта, то подобной "облачной" онлайн-библиотекой можно будет воспользоваться с любого устройства, имеющего доступ в интернет и экран, подходящий для чтения.
"Для меня библиотека будущего - это электронная библиотека на моем коммуникаторе - с поиском, каталогом, рубрикатором, - говорит основатель электронной библиотеки Lib.ru Максим Мошков. - Пожалуй, единственное отличие футуристической библиотеки от уже существующих - там должны быть все книги, а не жалкие проценты, как сейчас".
2. Всеохватывающая система поиска
Сегодня, чтобы найти подходящую книгу или статью в электронном формате, зачастую нужно перерыть множество сайтов (в том числе сомнительного содержания). И даже при этом нет гарантии успеха. Между тем, быть может, вовсе не обязательно концентрировать весь мировой книжный фонд в едином цифровом хранилище. Информация вполне может храниться на множестве библиотечных серверов, разбросанных по всему земному шару, но при этом индексироваться единой общедоступной поисковой системой, способной выдать нужные данные на первой же странице. Поисковые системы общего назначения вроде Google уверенно движутся в этом направлении, хотя и далеки пока от идеала.
3. Автоматизированный перевод и интерпретация
Доступ ко всем знаниям мира - еще не все. Иметь доступ к информации и возможность ее потреблять - не одно и то же. Барьерами здесь могут стать как незнание языков, так и непонимание читателем специализированных текстов, например, насыщенных профессиональными терминами.
Современные сервисы онлайн-переводов пока не годятся для художественных произведений, да и "технический" смысловой перевод хорошо работает не для всех языковых пар. Впрочем, прогресс технологий позволяет надеяться, что уже в ближайшем будущем любой из нас сможет наслаждаться как стихами на суахили, так и медицинскими трактатами на древнегреческом.
4. Мультиформатная медиасреда
Говоря о библиотеке, мы традиционно подразумеваем хранилище прежде всего текстов. Между тем, в современном мире накапливается все больше мультимедийной информации - изображений, аудио- и видеозаписей. Логично предположить, что в библиотеке будущего данные в разных форматах будут органично увязаны.
К примеру, пользователю, ищущему "Код да Винчи" будет предложен не только текст книги в электронном формате, но и иллюстрированный путеводитель к ней, одноименный фильм, аудиокнига, форумы фан-клуба читателей и т.д. А если какое-то произведение еще не было переведено в формат аудиокниги профессиональными актерами, то автоматизированная система (в "облаке" или на персональном ридере) сделает это, причем не обескураживая монотонностью "машинной озвучки".
5. Персональное устройство чтения
Сегодня мы читаем электронные книги на множестве разных экранов: персонального компьютера, ридера, смартфона, планшета. Однако со временем эти устройства становятся все более похожи друг на друга.
Продвинутые специализированные "читалки" уже малоотличимы от планшетов: тот же цветной экран с поддержкой видео, мощный процессор, беспроводные интерфейсы, возможность установки дополнительных приложений… Границу между смартфоном и планшетом для устройств с диагональю экрана в 5-6 дюймов провести еще труднее. А действительно "персональным" компьютером для многих людей постепенно становится планшет, заменяя традиционные десктопы и ноутбуки.
Вероятно, в ближайшем будущем роль книги для большинства людей станет выполнять некий универсальный персональный коммуникатор, совмещающий также "профессии" компьютера, телефона, навигатора, электронного кошелька, связки ключей, персонального врача и т.п.
6. Библиотека-музей
В эру гаджетов и электронных носителей информации бумажные экземпляры книг, вероятно, останутся только в немногочисленных офлайн-библиотеках. А сами библиотеки эволюционируют в некое подобие музеев, где можно познакомиться с "настоящими бумажными книгами", прикоснуться к ним, ощутить особый "библиотечный" запах и атмосферу.
Писатель Павел Крусанов, например, считает, что традиционный формат сохранят только библиотеки государственного значения, где будут храниться редчайшие издания, а книга станет особо ценным объектом, документом эпохи.
7. Мультимедийный центр
Высокотехнологичные средства визуализации - например, сферические проекционные экраны, продвинутые системы дополненной реальности, голографические проекторы - пока слишком сложны и вряд ли станут повседневными предметами обихода в ближайшие годы. Но то, что чересчур дорого для частного применения, может оказаться вполне приемлемым для публичных учреждений, в том числе библиотек.
Изощренные технологии визуализации могут быть полезны для отображения разнообразного мультимедийного контента - от интерактивных объемных карт Земли или космического пространства до 3D-моделей знаменитых архитектурных сооружений.
8. Хранилище ощущений
Это, по сути, развитие идеи мультимедийной библиотеки, где информацию можно воспринимать не только зрительно или на слух, но и посредством всех пяти органов чувств. Так, например, рестораторы смогут приходить в такую "супербиблиотеку" за идеями новых блюд (чтобы продегустировать коллекцию эталонных вкусов, не потребуется долго корпеть с нужными ингредиентами), а парфюмеры - за каталогом запахов.
9. Клуб для живого общения
Подобный формат уже получает распространение в мире. Из места, куда люди приходили за информацией, библиотеки постепенно превращаются в места "встреч по интересам". Уютные залы с книжными стеллажами, мягкими креслами, где можно отдохнуть от городской суеты, выпить кофе, пообщаться с друзьями, и найти новых знакомых постепенно привлекают все больше людей, уставших от обезличенного общения в интернете.
10. Центр сохранения локальной культуры
В эпоху глобализации вопросы самобытности и поддержки местной культуры становятся особенно актуальными. Каждый год в мире "умирают" несколько языков и множество исследователей предлагают свои решения, как переломить эту печальную статистику. Библиотеки могут взять на себя роль "хранилища" национального языка и локальной культуры конкретного района, не говоря уже об образовательных функциях.
"Думаю, что в российской глубинке еще долго сохранятся именно те традиционные библиотеки, к которым мы привыкли, - считает писатель Михаил Елизаров. - Мне кажется, в этом есть некий эстетизм".
digit.ru
read more...

Изменим подход к образованию с помощью видео уроков

Салман Хан рассказывает о том, как и почему он создал знаменитую Академию Хана, организованную систему обучающих видео, которая может применяться как полный курс обучения по математике и, с недавнего времени, по другим предметам. Он раскрывает возможности интерактивных упражнений и предлагает учителям подумать о перевороте в организации школьного образования - задавать на дом ученикам просмотр видео уроков и помогать решать им "домашнее задание" прямо в классе.

видео с русскими субтитрами: http://www.ted.com/talks/lang/en/salman_khan_let_s_use_video_to_reinvent_education.html

Академия Хана прежде всего известна своей коллекцией видео уроков, поэтому прежде, чем я продолжу, позвольте мне показать вам небольшой коллаж.
(Видео) Салман Хан: Итак, гипотенуза будет равна пяти. Только в этой части Южной Америки найдены останки этих животных - здесь вот такая ровная полоса - и в этой части Африки. Мы можем взять интеграл поверхности, его обычное обозначение - прописная сигма. Национальное Собрание: Оно формирует Комитет Общественной Безопасности, судя по звучанию, довольно неплохой комитет. Обратите внимание, это альдегид, а это спирт. Начинает делиться на эффектор (нервное окончание) и клетки памяти. Галактика. Эй, вот еще одна галактика. О, смотрите, а вот еще одна. Что касается долларов, их 30 миллионов плюс 20 миллионов долларов от Американского производителя. Если у вас от этого не "едет крыша", значит, вы бесчувственный человек.

(Смех)

(Аплодисменты)

СХ: Сейчас у нас уже есть приблизительно 2 200 видео уроков на различные темы - от элементарной арифметики до векторного исчисления, отрывки которых вы здесь видели. Этим ресурсом каждый месяц пользуется миллион студентов, просматривая приблизительно от 100 до 200 000 видео уроков в день. Но сейчас мы хотим поговорить о том, куда мы собираемся двигаться дальше. Перед тем, как я начну, я хочу немного рассказать о том, с чего все начиналось. Некоторые из вас знают о том, что примерно пять лет назад я был аналитиком инвестиционного фонда. Я жил в Бостоне, и дистанционно обучал своих двоюродных сестер и братьев в Новом Орлеане. И я начал загружать свои первые видео уроки на YouTube просто для удобства, как дополнение в обучении моих родственников - что-то, что будет служить им как памятка для повторения.
Как только я опубликовал первые видео уроки на YouTube, случилось кое-что интересное - на самом деле, случилось много всего интересного. Первое -- это отзыв моих родственников. Они сказали, что я им больше нравлюсь на YouTube, чем лично. (Смех) И если вы опустите двусмысленную природу этого признания, вы увидите, что там была некая глубинная правда. Они говорили, что им больше нравится автоматизированный вариант общения со своим двоюродным братом. На первый взгляд, это нелогично, но когда вы пытаетесь посмотреть на это с их точки зрения, все становится понятно. В данном случае они могут останавливать и пересматривать объяснения своего брата без ощущения, что они отнимают мое драгоценное время. Если им нужно повторить материал, который они должны были выучить несколько недель назад, или даже несколько лет назад, они не должны спрашивать своего брата и краснеть перед ним. Они просто могут посмотреть эти видеоролики. Если им скучно, то они могут забежать вперед. Они могут смотреть их когда им удобно, в своем темпе. И, наверное, наименее оцененный аспект этого - это идея о том, что сначала, в первый раз, когда как вы пытаетесь обмозговать какое-то новое понятие, последнее, в чем вы нуждаетесь - это другой человек, спрашивающий вас: "Ну, ты понимаешь это?" А это как раз и происходило раньше в нашем взаимодействии с кузинами. Теперь же они могут просто заниматься в уединении в собственной комнате.
Второе, что случилось -- я опубликовал видеоролики на YouTube, у меня не было причин делать их закрытыми, поэтому я открыл доступ всем людям. И люди стали натыкаться на них, а я стал получать комментарии и письма и другую обратную связь от случайных людей по всему миру. Вот некоторые из них. Это -- к одному из исходных видео по исчислению, кто-то написал прямо на YouTube -- это комментарий на YouTube: "Первый раз в жизни я брал производную и улыбался." (Смех) Давайте здесь пока остановимся. Этот человек взял производную, а потом улыбнулся. И затем в ответ на тот же комментарий... -- это есть в треде. Вы можете зайти на YouTube и посмотреть на эти комментарии -- Кто-то другой написал: "У меня то же самое. Такой кайф, что получил заряд хорошего настроения на весь день. Помню, как смотрел в классе на весь этот текст, словно из Матрицы, а теперь я могу сказать: "Я знаю кунг-фу."
И мы получали много отзывов в таком духе. Это явно помогало людям. Но затем, когда количество просмотров все росло и росло, я начал получать целые письма от людей, и мне стало ясно, что это намного больше, чем просто "для удобства". Вот отрывок из одного подобного письма: "У моего 12-летнего сына аутизм, и ему очень тяжело дается математика. Мы испробовали все, смотрели все и все покупали. Мы показали ему ваше видео о десятичных дробях -- и он понял. Затем мы перешли к внушавшим ужас обычным дробям. И опять, он понял. Мы не могли в это поверить. Он так рад." Так что вы можете представить, каково было мне, аналитику инвестиционного фонда. Для меня было очень необычным делать что-то общественно полезное.
Но ко мне пришло вдохновение, поэтому я продолжал. А затем я начал понимать и другие вещи. Я понял, что это не только может помочь моим родственникам сейчас, или тем людям, которые присылают письма, но что эта информация в принципе не устареет, что она сможет пригодиться их детям или внукам. Если бы Исаак Ньютон уже разместил на YouTube видео по исчислению, мне бы не пришлось этого делать. (Смех) Если бы, конечно, у него хорошо получилось. Мы этого не знаем.
Другое открытие - даже принимая предыдущий пункт во внимание, я сказал: "Ок, возможно, это хорошее подспорье. Для мотивированных учеников. Для тех, кто обучается на дому." Но я даже не предполагал, что оно станет чем-то таким, что сможет проникнуть на урок в классе. Но затем я начал получать письма от учителей. В них говорилось: "С помощью ваших видеороликов мы перестроили классные занятия. Вы читаете лекции, поэтому мы теперь..." - и это может произойти завтра в любом классе Америки, - "... мы теперь задаем на дом лекции. А то, что раньше было домашним заданием, теперь выполняется учениками на уроке."
И мне хочется здесь пока сделать паузу - (Аплодисменты) Я хочу остановиться тут на секунду, чтобы показать вам еще пару интересных вещей. В том, что учителя так поступают, есть очевидное преимущество, которое состоит в том, что теперь их ученики могут так же использовать эти видео, как и мои родственники. Они могут останавливать, пересматривать то, что им нужно, тогда, когда им это удобно. Но самое интересное состоит в том -- и это кажется не совсем логичным, когда мы говорим о применении технологий на уроке -- что если убрать стандартную лекцию из занятий в классе и дать возможность ученикам самостоятельно изучить лекцию дома, а затем выполнять задания в классе под присмотром учителя, свободно взаимодействуя друг с другом, то такое использование учителями новых технологий очеловечивает школьные занятия. Они взяли по сути лишенную душевного тепла практику -- 30 детей, с пальцами, прижатыми к губам, которым запрещено общаться друг с другом. Учитель, не важно, насколько он хорош, должен провести урок, доступный для понимания всех 30 учеников -- отсутствующие лица с легкой враждебностью -- а теперь это стало действительно человеческим занятием. Теперь они действительно общаются между собой.
С момента основания Академии Хана я уволился с работы, и мы превратились в настоящую организацию - некоммерческую организацию -- и вопрос состоит в том, как нам перейти на следующий уровень? Как нам помочь развитию того, что делают эти учителя? То, что я сейчас вам покажу - это упражнения, которые я начал записывать для моих родственников. Те, с которых я начал, были намного проще. Это уже их более компетентная версия. Основная мысль тут - будет сгенерировано столько вопросов, сколько необходимо, пока вы не выучите это понятие, пока вы не дадите 10 правильных ответов подряд. И здесь же находятся видеоролики Академии Хана. Вы получаете подсказки к решению задачи, если вы не знаете, как ее решать. Может показаться, что здесь действует очень простой принцип: 10 решений подряд -- и вы переходите дальше. Но это принципиально отличается от того, что происходит сейчас в классе.

При традиционном изучении предмета в школе дается пара домашних заданий, задание, лекция, задание, лекция - и после этого идет итоговый экзамен. Независимо от того, насколько успешно вы его сдаете - на 70%, 80%, 90% или 95%, класс переходит к следующей теме. Даже ученики с результатом в 95% не знают 5%, но что именно они не знают? Может, они не знают, что происходит при возведении числа в нулевую степень. И с этим незнанием они все равно начинают изучать следующую тему. Представьте себе -- это аналогично обучению езде на велосипеде, где, наверное, я сначала объясняю вам теорию, а затем даю вам велосипед на две недели. Через две недели я возвращаюсь и говорю: "Так, давайте посмотрим. У вас проблемы с левым поворотом. Вы не умеете тормозить. Вы на 80% велосипедист." И я ставлю большую оценку "3" вам на лоб, и говорю: "А теперь бери одноколесный велосипед." Как бы нелепо это ни звучало, в наше время на уроках в классе происходит именно так. И суть заключается в том, что при быстром прохождении материла хорошие ученики начинают внезапно проваливаться на алгебре или ни с того, ни с сего не могут справиться с исчислением, будучи достаточно умными и занимаясь с хорошими преподавателями. Это происходит потому, что у них есть дыры, как в швейцарском сыре, которые пронизывают весь каркас их знаний. Поэтому наша модель предлагает изучать математику так же, как вы бы изучали что-либо иное, как вы бы учились езде на велосипеде. Сидеть на велосипеде. Падать с велосипеда. Делать это до тех пор, пока вы не достигнете мастерства. В традиционной модели предусмотрены наказания за эксперименты и ошибки, но она не ожидает достижения мастерства. Мы поощряем эксперимент. Мы поощряем ошибки. Но мы ожидаем овладения мастерством.
Это еще один из наших модулей. Тригонометрия. Это сдвиг и отражение функций. Они все могут быть совмещены между собой. У нас сейчас порядка 90 таких модулей. Вы можете зайти на сайт прямо сейчас. Это все бесплатно. Мы не пытаемся ничего продать. Главная идея состоит в том, что все видео встроены в некую карту знаний. Вот эта вершина - это в буквальном смысле сложение однозначных чисел. Вроде один плюс один равно два. Суть в том, что если вы наберете в этом 10 баллов подряд, вы продвинетесь на более сложный модуль - и так далее. И если вы продолжите далее следовать карте знаний, вы перейдете к более сложным задачам по арифметике. Далее вы начнете предалгебраические задачи и элементарную алгебру. Перейдете к алгебре один, алгебре два, доберетесь до начала исчисления. Идея состоит в том, что с помощью такой системы мы можем фактически обучать всему, что можно изучать таким способом. Вы можете представить - мы как раз работаем над этим - что в эту карту познаний входят и логика, и компьютерное программирование, и грамматика, и генетика, и все это базируется на идее о том, что если вы знаете это и это, значит, вы готовы к изучению следующей темы. Эта система хороша для индивидуального обучения, и я советую вам опробовать ее с вашими детьми, но я также предлагаю всем присутствующим в аудитории позаниматься самостоятельно. Это внесет перемены в разговоры за обеденным столом.
И мы хотим использовать эти результаты преобразований в классной работе, о которых ранее писали мне учителя. И то, что я сейчас показываю - это на самом деле данные пробной программы в школьном округе Лос-Алтос, где практически выбросили старый учебный план по математике в двух пятых и двух седьмых классах. Эти дети не пользуются учебниками, им не читают лекций для всего класса. Они занимаются в Академии Хан, работают с этими программами в классе по пол-урока математики. И я хочу здесь прояснить - мы не рассматриваем это как полный курс обучения математике. Эта система просто освобождает время - что сейчас и происходит в Лос-Алтос. Это как система рычагов и блоков, которая проверяет, ориентируетесь ли вы в решении уравнений, и освобождает время на моделирование, игры, механику, конструирование для того, чтобы определить, насколько глубоко вы разбираетесь в теме.
Суть в том, что учитель каждый день следит за результатами, каждый ребенок при этом работает в своем темпе, и это на самом деле реальные данные из школьного округа Лос-Алтос - и они работают с этими результатами. Каждый ряд - это ученик. Каждый столбик - это одна из подтем. Зеленый означает, что ученики владеют вопросом в совершенстве. Голубой - что они работают с этой темой, все в порядке. Красный - они застряли. И учитель действует следующим образом: "Давайте-ка я пойду к этим ученикам с красным цветом." Или даже лучше: "Я возьму одного из учеников с зеленым цветом, из тех, кто уже досконально знает тему, и поставлю его на передовую фактически обучать своих одноклассников."
Я сам привык судить о реальности исходя из конкретных данных, поэтому мы не хотим, чтобы этот учитель даже шел и вмешивался, и задавал ученику эти неловкие вопросы: "Что ты не понимаешь?" или "Что ты понял?" или что-то ещё в таком духе. Наша задача -- вооружить учителя как можно большим количеством информации -- реальными данными, которые используются практически во всех областях -- будь то управление финансами, маркетинг или производство. Таким образом учителя смогут определять, в чем состоят проблемы учеников, и смогут максимально эффективно взаимодействовать с ними. Теперь учителя точно знают, чем заняты ученики, сколько времени они на это тратят каждый день, какие видео они смотрят, когда они нажимают паузу, когда они заканчивают просмотр, какие упражнения они делают, на что они обращают внимание? Внешний круг показывает, какие упражнения они выбирают. Внутренний круг - на каких видео они сосредоточены. Данные достаточно подробно представлены, чтобы вы могли увидеть конкретные задачи, которые решает ученик. Красный цвет - это неправильный ответ, голубой - правильный. Крайний слева вопрос - это первый, на который отвечал ученик. Вот здесь - видео, которое они смотрели. И тут можно увидеть, что в конце концов они смогли набрать 10 баллов подряд. Это почти как своими глазами видеть процесс обучения во время этих последних 10 задач. Они также начинают отвечать быстрее. Высота показывает, сколько времени это у них заняло.
Поэтому, когда вы говорите о самостоятельном выборе скорости обучения, это понятно в контексте дифференцированного обучения, но кажется странным видеть это в классе. Потому что каждый раз, как мы проводим это, в каждом классе, где мы это делаем, снова и снова, если вы побудете там 5 дней, вы увидите группу детей, которые обгоняют других, и группу детей, которые схватывают медленнее. В традиционной модели при беглом обзоре ситуации вы скажете: "Это одаренные дети, а эти слегка отстают. Может, с ними нужно использовать разные методики. Может, нам следует развести их по разным классам." Но когда вы позволяете ученикам самостоятельно выбирать скорость - и мы видим это снова и снова - как только ученики, которым требуется немного больше времени на прохождение той или иной темы, окончательно разбираются с этой темой, они резко вырываются вперед. Тех же детей, которых вы посчитали отстающими шесть недель назад, сейчас бы вы приняли за одаренных. И мы видим это снова и снова, что заставляет нас всех задуматься - как много ярлыков, от которых кто-то из нас даже получил преимущество, появились только благодаря случайным совпадениям во времени.
Однако, как бы не были важны подобные эксперименты в округе, как например Лос-Алтос, наша цель -- это применение новых технологий для гуманизации образования -- не только в Лос-Алтос, но в глобальном масштабе. И здесь обнаруживается интересная вещь. Множество усилий по очеловечиванию школьных занятий сосредоточены на соотношении количества учеников и учителей. На наш взгляд, подходящий показатель -- это соотношение ученик -- полезное время общения с учителем. В традиционной модели большую часть учительского времени занимают лекции, выставление оценок и тому подобное. Возможно, где-то 5% своего времени они тратят на то, чтобы действительно работать с учениками, сидя рядом. Теперь они могут делать это 100% своего времени. И снова - используя новые технологии, вы не только преобразуете занятия в классе, вы усиливаете человеческий фактор, я бы сказал, в пять или даже 10 раз.
Представьте себе, что может это значить не только для Лос-Алтос, а для любого взрослого, кто стесняется возвращаться к тому, что все давно должны были выучить, до возвращения в колледж. Представьте, чем это может стать для ребенка с улицы в Калькутте, который днем должен помогать своей семье, и поэтому не может ходить в школу. Теперь они могут потратить два часа в день, чтобы наверстать упущенное, или достичь определенного уровня, и им не приходится краснеть перед кем-то за то, что они чего-то не знают. Теперь представьте, что происходит, когда, как мы говорили, ученики учат друг друга на уроке в классе. Но все это - одна система. Нет причин, по которым вы не могли бы устроить такое обучение от ученика к ученику за пределами одного класса. Представьте, что произойдет, если этот ученик в Калькутте вдруг сможет обучать вашего сына, или ваш сын сможет обучать этого ребенка в Калькутте? И я думаю, что у вас уже появляется представление о глобальной классной комнате для всего мира. По существу, это мы и пытаемся построить.
Спасибо.
Билл Гейтс: Я вижу, что вы включили в систему некоторые моменты, которые касаются мотивации и обратной связи - баллы энергии, знаки отличия. Расскажите, что это значит?
СХ: О, да. Над этим работает потрясающая команда. Я просто должен это прояснить -- уже давно этим занимаюсь не я один. Я все еще сам записываю все видео, но разработкой программного обеспечения занимается звездная команда. Да, в нашей системе много игровой механики, там можно получать всякие значки и очки, мы также будем определять группы лидеров в каждой области. Это достаточно интересно. Обозначения символов или количества очков за выполнение чего-либо мы можем увидеть отображенными в масштабе всей системы, где десятки тысяч пятиклассников или шестиклассников перемещаются в том или ином направлении в зависимости от того, какие значки вы им даете.
БГ: А как началось ваше сотрудничество со школьным округом Лос-Алтос?
СХ: С Лос-Алтос произошло что-то невероятное. Опять же, я не ожидал, что систему начнут применять в классе. Кто-то из их администрации пришел и спросил: "Что бы вы делали, если бы получили карт-бланш на классных занятиях?" И я сказал: "Ну, я бы просто позволил каждому ученику работать с той скоростью, которая ему удобна, и смотрел на панель с результатами." И они ответили: "Это довольно радикально. Мы должны подумать." Я и остальные члены команды были уверены, что они никогда не пойдут на это. Но буквально на следующий день они ответили: "Можете начать через две недели?"
БГ: Получается, сейчас это работает в пятых классах по математике?
СХ: У нас есть два пятых и два седьмых класса. Мы работаем с ними на уровне округа. Я думаю, округу нравится возможность отслеживать процесс обучения детей. Это ведь имеет значение не только внутри школы. Мы даже видели, как некоторые дети занимались в Рождество. И мы можем отслеживать их действия в рамках программы. Они могут отследить ход обучения в целом округе. Даже то, что ученики делают летом, во время перехода от одного учителя к другому, благодаря этой непрерывности данных в программе, даже это могут видеть на уровне всего округа.
БГ: То есть некоторые из этих форм отображения данных будут полезны учителю для того, чтобы понять проблемы учеников и оказать соответственную помощь. Вы собираете отзывы учителей на эти изображения показателей, чтобы выяснить, как они это понимают?
СХ: Да, конечно. Большинство этих схем разработано учителями. Мы сделали несколько и для учеников, чтобы они могли видеть свои результаты, но во время разработки мы находимся в тесном взаимодействии, прежде всего, с самими учителями. Они буквально говорят: "О, это замечательно, но..." К примеру, так они комментируют вот этот график внимания: "Мне кажется, многие ученики ходят вокруг да около и не могут сосредоточиться на одной теме." Поэтому мы представили результаты по вниманию в виде диаграммы. Таким образом, на это повлияла именно обратная связь от учителей. Вообще все это ужасно интересно и здорово.
БГ: Вы готовы к звездному часу? Стоит ли многим классам испытать эту систему в следующем учебном году?
СХ: Да, мы готовы. Наш сайт уже посещает миллион человек, так что мы можем справится ещё с парой-тройкой миллионов. (Смех) Нет причин, по которым это не могло бы произойти завтра в каждом классе Америки.
БГ: И ваше видение преподавания. Идея состоит в том, что если мне что-либо непонятно, я могу найти добровольцев используя настройки пользователя, возможно, учитывая их репутацию, я могу назначить время и связаться с такими людьми?
СХ: Абсолютно верно. Я бы рекомендовал попробовать это сделать каждому в этой аудитории. Вы можете прямо сейчас войти в систему настроек для учителей и по сути стать тренером для своих детей, племянников, сестер или братьев, или вообще для детей из Клуба Мальчиков и Девочек. Да, вы можете прямо сейчас начать превращаться в наставника или преподавателя. Да, здесь есть все для этого.
БГ: Это действительно потрясающе. Мне кажется, вы только что бегло ознакомились с будущим образования.
read more...