Меня огорчает, что люди не используют свой мозг

Нейрофизиолог из Университета штата Висконсин в Мэдисоне, изучает мозг в состоянии сна. Считает, что лучший город для жизни – тот, где он может проводить свои исследования и заботиться о своих подопытных крысах и мышах. Мечтает приблизиться к ответу на вопрос: зачем нам в принципе нужен сон, ведь до сих пор никто этого толком не объяснил. А еще жалеет, что многие люди почти не пользуются великим чудом природы – собственным мозгом Расскажите про свой идеальный день. Просыпаюсь в хорошем настроении. И чтобы погода была хорошая, то есть солнечная. Совершаю пробежку по берегу озера – городок Мэдисон располагается на перешейке между двух озер: Монона и Мендота – говорят, что в переводе с индейского эти названия означают «восход» и «закат». То есть весь город как бы находится между восходом и закатом, центр мира просто. Потом я еду на работу. Лучше, если в этот день лабораторных экспериментов нет, потому что эксперименты – это очень хлопотно, они требуют большой концентрации. А я больше всего люблю сидеть за компьютером и анализировать данные. Я записываю, что происходит в разных областях мозга моих крыс, у меня сейчас просто терабайты информации о нейронной активности грызунов. Это страшно интересно – там столько информации, что если чуть копнуть, то найдешь что-то новое и интересное; пока я обрабатываю данные, мне приходят в голову новые идеи, и мне нравится просто сидеть и «играть» с данными. Потом можно пообщаться с коллегами. Вечером прийти домой, сделать ризотто, например, и поужинать с моей девушкой. А потом почитать или посмотреть кино какое-нибудь. Ну, в общем, так. То есть идеальный день – это все-таки рабочий день? Да, точно, получается, что так. Я не понимаю, что такое выходной – в воскресенье тоже могу полдня провести за компьютером, мне это доставляет удовольствие. Как получилось, что вы уехали заниматься наукой в Америку? Я окончил биологический факультет Харьковского университета, поступил в аспирантуру и об отъезде не думал. Но вдруг обнаружил, что мои друзья уезжают за границу и там защищают научные степени. В какой-то момент я тоже решил попробовать. Нашел лабораторию в Швейцарии, в Цюрихе, это самая известная европейская лаборатория, которая занимается исследованием функций мозга во время сна – как раз близкая мне тема, я интересовался гипометаболическими состояниями, в том числе, например, зимней спячкой. Был уже 1998 год, у меня тогда не было имейла; написал несколько писем от руки, на ломаном английском, рассказывая о себе и выразив желание работать в этой лаборатории. И это, конечно, чудо, что на одно из своих писем я получил ответ – мол, приезжайте на собеседование. Как сейчас помню эту поездку – я тогда впервые попал за границу. Был февраль 1999 года, Цюрих весь в снегу, чего там обычно не бывает, меня поселили в четырехзвездочную гостиницу. Мне мама с собой дала несколько банок консервов. И вот я просыпался утром в гостиничном номере, ножом открывал консервную банку с рыбой. Ел и шел в институт, где мне все показывали, расспрашивали. Только на третий день я обнаружил, что в отеле есть роскошный шведский стол! Я прошел собеседования. И через пару месяцев приехал уже работать. В общем, до 2005 года я прожил в Цюрихе, это были прекрасные шесть лет. Я получил степень PhD, моя работа называлась Regional aspects of sleep regulation in rodents – «Региональные аспекты регуляции сна у грызунов». Что такое региональные аспекты? Наш мозг спит довольно хитрым образом: разные его участки спят по-раз­но­му, это и называется «региональность сна» (в состоянии усталости наш мозг умеет засыпать как бы частями. – Прим. ред.). То есть организм в целом бодрствует, но некоторые участки мозга погружаются в состояние сна. Засыпают отдельные нейроны и группы нейронов – о чем свидетельствуют ошибки, которые делает мозг, частично лишенный своей производственной мощности. Недавно в журнале Nature была моя статья об этом исследовании. Вы чувствуете себя русским, украинцем или американцем? Можно сказать, что я русский украинец. Вот вам история по этому поводу. Мы сейчас живем в очень приличном районе, но у нас сумасшедший сосед, который нас достает, мы даже вызывали полицию несколько раз. Когда однажды в очередной раз приехали полицейские, он им сказал про нас: «Они – Russian Mafia, я слышал, что они говорят по-русски». Его оштрафовали на двести сорок долларов за ethnic harassment (оскорбление на этнической почве. – Прим. ред.). Трудно поверить, но это здесь есть, даже в Америке. Но вообще я не считаю, что национальность – это главное. Я – это я. Ученый. Человек. Как вы оказались в Мэдисоне? Все как-то произошло очень быстро и гладко – я защитил диссертацию, и после защиты мои швейцарские профессора порекомендовали меня своим коллегам в Университете Висконсина. Я приехал в 2005 году, тоже был февраль. Было очень холодно, у меня не было машины, и первые месяцы я ходил пешком, жил в университетском городке, в плохой квартире с ужасным ковровым покрытием. В общем, первые несколько месяцев прошли просто в каком-то таком состоянии гибернации. И даже некуда было выйти покурить, в университетском городке это не приветствовалось. Брр, вспоминать даже не хочется. А вы еще курите? Жизнь в Америке к этому не располагает. Курю и буду курить. Я решил из принципа не бросать. Как уеду из Америки, так брошу. В чем принцип? Не люблю, когда кто-то решает, что тебе делать, а что нет. Если есть давление общественного мнения – значит, я буду курить. Люблю делать все на­оборот. А машиной обзавелись или из принципа нет? Я практически сразу купил и до сих пор езжу на Honda Accord Wagon 1994 года. Это так же, как с курением, – все вокруг говорят об экологии, а меня это раздражает. Но на самом деле мне жалко от нее избавляться. У нее четыре колеса, на ней можно добраться из пункта А в пункт Б. Конечно, могут быть машины поновее, покрасивее, но просто для того, чтобы сказать: вот, у меня машина поновее и покрасивее, – не хочется покупать. На какие удовольствия вы любите тратить деньги и время? На еду и книги. Какой-то совсем аскет-ученый. Живете в не самом большом городе, тратите только на самое необходимое, идеальный день – рабочий… А вы бы не хотели переехать в Нью-Йорк, например? Есть аскеты намного консервативнее. А насчет города – это вопрос приоритетов. Работа занимает большую часть жизни, и мне кажется, так должно быть. То есть я правда не хожу на работу как на работу. Вот вчера в десять вечера я заехал туда, чтобы проверить свою крысу, которая сейчас участвует в опытах, просто хотел посмотреть, как она себя чувствует. Для меня это совершенно естественно. Так что для меня идеальное место для жизни – это там, где я могу ставить свои эксперименты. И эта возможность для меня важнее того обстоятельства, что, может быть, мне не очень нравится здесь жить. Кто-то из моих коллег, может быть, наоборот, сначала выбирает город, а потом уже ищет, какой там есть университет. Но, мне кажется, это мещанство. Чего бы вы хотели добиться в науке? Нобелевской премии. Шучу, конечно, но было бы приятно. На самом деле удивляешься, как мало известно про мозг, в частности про деятельность мозга во сне, и здесь такое огромное поле для исследований, можно достичь очень многого. Мозг состоит из триллионов нейронов и множества разных отделов. Сейчас мы совершенно не знаем, какова роль каждого из этих отделов, зачем они нужны, что они делают, например, когда мы засыпаем. Мы до сих пор не знаем, почему надо бодрствовать в течение дня, а потом к вечеру терять сознание и проводить треть жизни в состоянии сна… Если мы узнаем, тогда можно будет что-то придумать, чтобы заменить функцию сна и использовать это время с большей пользой. Есть такое распространенное сравнение человека с компьютером – дескать, сон нужен нервной системе, чтобы как бы очистить жесткий диск, совершить перезагрузку. Если не углубляться в детали, эта метафора имеет смысл. А вот если пойти дальше, то сравнение перестанет работать. Что такое жесткий диск? Это информация, записанная в бинарном виде: нолики, единички – двоичный код. А мозг работает совершенно не так. Там нет двоичного кода. Это очень сложная иерархическая структура, и мозг обрабатывает информацию не последовательно, как компьютер, а параллельно. Есть самые разные уро­вни обработки информации: от получения отдельных фрагментов и их обобщения, генерализации до обращения мозга к памяти. И об этом мы опять же мало что знаем – понятия не имеем, где находится память и в каком виде. Но нервной системе необходимо как-то отдыхать? Да, еще Павлов считал сон общим торможением мозга. Сейчас доказано, что это не так. Нейроны страшно активны даже во время так называемого медленно-волнового сна. Они периодически становятся так же активны, как во время бодрствования! И возникает вопрос: зачем во время сна мы тратим столько энергии? Ведь нейроны потребляют двадцать процентов всей энергии, которую мы получаем с пищей. И вот что эта активность означает – непонятно. И это очень интересно узнать. Можно сказать, что у вас одна из самых модных профессий. Раньше все хотели быть космонавтами и покорять иные планеты. Теперь мы ищем космос внутри себя – и мозг стал нашим главным космосом. Согласен, в этом есть романтика. В самом деле, это же самый удивительный факт, что у нас в голове есть этот орган… Его даже органом называть как-то кощунственно, что-то совершенно невероятное по своей сложности. И когда видишь людей, которые проводят жизнь в добывании пищи, в механистическом утолении своих базовых потребностей, чувствуешь страшное разочарование, что люди не используют мозг или применяют его бездарно, а ведь это настоящее чудо природы. snob
read more...

ФИЛОСОФИЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ. РАЗМЫШЛЕНИЯ ПОСЛЕ СЪЕЗДА

– Мераб Константинович, что вы имеете в виду, говоря об отсутствии действительности? – Представшую на съезде картину я хотел бы рассмотреть с точки зрения мысленного состояния, в котором находятся люди. Потерю при этом чувства реальности я ни в коей мере не вменяю лицам, а говорю лишь о состояниях. Начнем с того, что многое говорилось на каком-то странном, искусственном, заморализованном языке, пронизанном агрессивной всеобщей обидой на действительность как таковую, то есть в той мере, в какой она осмеливается проявлять себя как действительность, независимо от злых или добрых намерений лиц и их идеологической, «нравоучительной» принадлежности. Это – нечто насквозь пронизанное какими-то раковыми опухолями, разрушающими и русский, и грузинский, и все национальные языки. Какой-то «воляпюк», нечто вроде «болезненного эсперанто», обладающего свойствами блокировать, уничтожать саму возможность оформления и кристаллизации живой мысли, естественных нравственных чувств. В пространстве этого языка почти нет шансов узнать, что человек на самом деле чувствует или каково его действительное положение. Если воспользоваться выражением Оруэлла, то это действительно «ньюспик», то есть новоречь, представляющая собой двоемыслие. С одной стороны, двоемыслие является признаком распада культуры, опустошения ее живого ядра, а с другой – не позволяет кристаллизоваться духовным состояниям человека. А духовное состояние – это всегда то, что является продуктом какой-то работы и самосознания. Нравственное состояние чувства отличается от простого чувства тем, что это то же самое чувство, но «узнавшее» себя. Тогда оно – в нравственном состоянии. А как может чувство найти себя в духовном состоянии, если оно с самого начала – а это свойственно «новоречи» – перехвачено нравоучительным названием. Ну, скажем, человек, который воевал в Афганистане, с самого начала назван воином-интернационалистом. Я утверждаю, что само это словообразование и обязанность называть происходящее таким ритуально обязательным (как, скажем, и «ограниченный контингент советских войск в Афганистане») словосочетанием являются удушением возможности явлению быть тем, что оно есть на самом деле, узнать себя. Ну как, скажите, могут материнская любовь и горе за сына, посланного на войну, выразиться или кристаллизоваться в этих словах, которыми сын ее с самого начала назван? Не кристаллизовавшись в восприятии действительности, реальности войны, первоначально искреннее человеческое чувство и страдание, естественно, получают заряд отрицательной, порочной энергии, источаемой из псевдоназвания, из парафразы. Кроме того что этот язык уничтожает сами основы перевода естественного материала чувства в его культурное состояние, он еще и пронизывает все человеческие чувства, мысли, состояния, – пронизывает, повторяю, каким-то слащавым и затемняющим морализаторством… – Это ваше основное впечатление от съезда? – Мое впечатление от съезда – то же, которое давно уже сложилось от наблюдения русской жизни, от самих ее основ. Причем под «русской жизнью» я не имею в виду этническое явление, а строго определенный социально-политический, бытовой и социально-культурный комплекс, называемый «Россия» и объединяющий самые различные этносы. Теперь – в советском его варианте. Хотя можно сказать, что родиной «советского феномена» является Россия, сам он не является чисто русским. Ведь говорим же мы – «Советская Армения», «Советская Азия», «Советская Грузия» и т.д. Так вот, говоря о впечатлении: парадоксально, но именно там, где меньше всего морали в смысле культурного состояния, а не нравственной потуги, там чаще всего ищут моральные мотивы и только о них и говорят, поучают друг друга, все взывают к доверию, добру, духовности, любви и т.д. «Как же вы мне не доверяете?», «Как вы можете меня не любить?», «Ведь я – солдат, детище народа», «родная армия», «родная прокуратура» и пр. И никто не осмеливается называть вещи своими именами, ибо его тут же душат требованиями доверия, любви, единения в каком-то аморфном чувстве, любую попытку противостоять этому воспринимают как оскорбление святынь и моральных чувств советского человека. То есть я хочу сказать: никакая мысль не прививается. И это традиционное, хроническое российское состояние, которое проявилось и на съезде. Причудливая смесь своекорыстного знания: использование слов для прикрытия реальности, незнание и – главное – нежелание ее знать. Потому что ее знание, конечно же, поставило бы под вопрос эту морализаторскую кашу, когда все смазывается, например, такими словами: «Как можно подумать обо мне плохо, ведь я – советский солдат, сын Родины; как можно подумать, что я – убийца?» Это – совершенно первобытное, дохристианское состояние какого-то магического мышления, где слова и есть якобы реальность. Так что дело не в цензурном запрете слова, а в том, что есть какое-то внутреннее табу, магическое табу на слова. Ведь в магии они отождествлены с вещами. Это – абсурд, но абсурд, который душит любое человеческое чувство, в том числе, например, национальное. Если оно попало в эту «машину», а машина, как известно, не может дать о себе отчет, объяснить себя, то оно внутри нее превращается в темные и разделяющие нации страсти. – Имеется в виду и язык? – Да, я утверждаю, что эта машина создана несколькими десятилетиями разрушения языка и появления вместо него советского новоречья, и беда в том, что у людей, оказывающихся лицом к лицу с реальностью, это вызывает онемение чувств и восприятий. Формируются люди, которые могут смотреть на предмет и не видеть его, смотреть на человеческое страдание и не чувствовать его. В английском языке есть слово «зомби», которое, кстати, очень подходит для определения этого антропологически нового типа. По внутренней форме этого слова кто-то придумал в английском и слово «намби», но уже с более точным оттенком для интересующего нас вопроса. «Намб» по-английски значит – «глухой», «тупой», «бесчувственный», «онемевший». «Намби», следовательно, – это онемевшие люди, но не в смысле языка, а в смысле онемения или немоты чувств и восприятий. Но ведь порой уже не «намби», а, к примеру, некоторые русские писатели, очень близкие к народу, попадают под общее влияние, и их мысли и чувства не переходят в стадию ясной мысли, понимания, зрелого, владеющего собой чувства или страсти. В этом случае живой зародыш восприятия именно своей живостью питает те же самые словосочетания и ту же страшную машину, которую задействовали «зомби». «Сознательность», «духовность» – это все из словаря «зомби» или некоей монгольской орды, которая оккупировала и выжгла пространство страны словами «план», «моральнополитическое единство народа» и тому подобными прелестями, инсценирующими какое-то ритуальное действо вместо реального действия и жизни. Проблема восстановления культуры есть прежде всего проблема восстановления языкового пространства и его возможностей, а то, о чем я говорил, – болото; это и есть та самая удушающая машина, внутри которой люди вообще отказались от чувства реальности. Народные радетели призывают вернуться к действительности народной жизни, защищают ее от пропаганды насилия, пороков, развязанности нравов и т.д., как будто она уже есть в готовом виде и ее нужно лишь очистить от искажений, причем последние обычно связываются с влиянием западной культуры, пронизанной якобы индивидуализмом. В ответ на это я бы повторил то, что сказал герой известного романа, который видел эти процессы в самом зарождении, – доктор Живаго. Когда последнего его друзья упрекали за то, что он оторван от действительности, он в ответ воскликнул: «Все это так. Но есть ли в России действительность?» Так вот, я утверждаю: судя по тому, что я вижу сквозь эту морализаторскую кашу, душащую любую мысль, этой действительности нет, реальность просто отменили, испарили ее. Но ведь существуют объективные законы, по которым все равно все будет происходить независимо от твоего морализаторства и запрета на нарушение его благолепия, от одергивающих заклинаний. То, что должно произойти, неизбежно произойдет по реальному различию интересов, функций и положению вещей. А так называемые призывы к духовности – они и есть чаще всего выражение состояния людей, которые не знают (и не хотят знать), что существуют объективные отношения. Тем, кто оглушал людей на съезде «державой», я сказал бы, что так же, как не существует действительности, нет и никакой «державы», а есть только державно-ностальгические чувства. А она сама – призрак. Тень. Я не отрицаю, разумеется, сил тени, но это – сила тени. Я уж не говорю о том, что нет и империи. Это – те же самые «ловушки», о которых я говорил, те, которые уничтожают в своем пространстве любые возможные семена и почву для кристаллизации социального развития, поиска вариантов, альтернатив, новых форм бытия и т.д. Все дело в том, что это – совершенно особая «империя», империя не русского народа, а посредством русского народа. – Но ведь народ России живет не лучше, чем, к примеру, мы… – Именно в этом дело. Народ в центре «империи» живет не лучше, чем народ ее окраин. Он может быть даже более угнетен, но в представлении других народов причины этого угнетения переносятся на него самого в силу непроясненности и темноты его чувств, в силу свойственного ему отрицания индивидуальных начал культуры и бытия, инстинктивного, косного отрицания всего иностранного, западного и – самое главное – его податливости этой машине, в силу отсутствия в нем иммунитета против действия тоталитарных структур сознания. Русские писатели, к примеру Распутин, Астафьев, пытаются остановить этот поток, борясь со всеми иностранными или модернистскими «затеями» и вызывая заклинаниями традиционную духовность народной жизни и уклада. Но ведь за всеми этими словами – все то же фокусническое устранение реальности. И я искренне не понимаю и хотел бы спросить у этих людей лично: исходная боль – она у русского народа такая же, как и у других, а может быть, и сильнее, и мне абсолютно понятна, созвучна, но неужели они не чувствуют в своих призывах, в приказной сознательности и благолепии знакомую песнь «монгольских» или «космических» пришельцев? Как может их мыслительный, нравственный слух не улавливать этого? Ведь именно с таким языком и через него проникали в нравственность, духовность народа все разрушительные процессы, и нечего здесь обвинять, скажем, промышленность, ибо нет никакой промышленности, как нет державы, нет действительности. России свойственно иметь все недостатки современных явлений, не имея их преимуществ, т.е. самих этих явлений. Она испытала на себе все порочные последствия и недостатки индустриализации, не имея самой индустриализации (а не просто большие заводы, дающие большой вал). В России не существует крупной промышленности в европейском смысле этого слова. Есть все отрицательные следствия урбанизации, но нет городов, нет феномена «урбис» и т.д. Совершенно противоположные, исключающие друг друга вещи раздирают наши души, ибо мы пытаемся жить вне мыслительной традиции, вне мысли, т.е. в отмененной реальности. Двигаясь по магнитным линиям языковых ловушек, социальных ловушек, идеологических ловушек, реальные эмоции, например, женщины, переживающей за сына, воевавшего в Афганистане, выражаются готовностью публично распять единственного человека, который пытался остановить убийство ее сына, и бить поклоны человеку, который послал ее ребенка на смерть. Что за реальность такая? (Я имею в виду эпизод с академиком Сахаровым на съезде.) Или взять, к примеру, слово «план». О каком плане идет речь, когда используется словосочетание «перевыполнить план»? План, который перевыполняют, не есть план. Мы видим внеплановую анархию и тут же пытаемся «лечить» ее планом, который эту анархию породил. Если планом регулируются труд, зарплата, нормативы и к тому же возможно изменение этих нормативов в зависимости от перевыполнения плана, или, как выражаются экономисты, «от достигнутого», то становится совершенно ясно, что никакое это не планирование как экономическая категория, а просто внеэкономический механизм принуждения, больше ничего. Но вернемся к исходному пункту и допустим, что я ничего этого не говорил, и в простоте девичьей попытаемся оперировать словом «план» и таким образом что-нибудь понять… Ничего не сможем понять, но превратимся в злобных кретинов, которые ненавидят всех окружающих, если у них есть что-нибудь такое, чего нет у тебя. Что-нибудь «неподеленное». Это основное чувство, гуляющее сейчас по всем пространствам. Если не мне, то никому. У меня нет – не хочу, чтобы было у моего соседа. Так ведь? Вот что получается. Когда начинаешь анализировать, то называешь вещи своими именами, а если перестаешь называть, так как имена эти оскорбительны для возвышенных чувств или идейных иллюзий, тогда ты – уже жертва существующей реальности, слепая, глухая жертва, то есть источник зла будет заключен уже в тебе самом. И тогда действительно это империя зла, если ее питают такие вот субъекты, в которых чувства и мысли производятся по тем законам, которые я пытался описать. И пытаться противопоставить какую-то предполагаемую народную нравственность, как будто она есть, действительность народной жизни, как будто она есть, какому-то «современному отклонению» в виде потребительской и массовой культуры (вменяемой чаще всего зарубежному влиянию) могут лишь носители совершенно невежественной и косной силы, не знающей себя, какие бы добрые намерения ни были у людей и что бы при этом они о себе ни думали. Они могут сколько угодно защищать свой народ и любить его, но в действительности они его, на мой взгляд, предают, потому что все те продукты, которые называются «современной цивилизацией», есть продукты длительного исторического развития и действия личных начал культурной жизни, индивидуальных начал. Советский феномен, который питается живыми силами российского и всех других народов, распространяется и на Грузию. Потому что это – жидкость похлеще ждановской, она изнутри, из-под черепа проникает в сами источники волеизъявления и оформления мысли. Прежде мы знали, что можно, конечно, запретить высказывать мысли и чувства, но нельзя запретить чувствовать по-своему. На этом вся классическая культура основана. Но опыт XX века показал, что можно вторгнуться и в сами источники мыслей и чувств, подрубить саму возможность мысли, саму возможность чувствовать по-своему, и я приводил примеры этому. Так вот эта жидкость, что похлеще ждановской, ходит по всему советскому пространству, а это очень опасно не только для русской, но и для всех национальных культур. С тех самых пор, как существует евангелическая точка отсчета, с тех пор, как существует мировая история, существует одна простая закономерность: реальная культура и духовность человеческая не могут быть ограничены тем этническим материалом, в котором они выполняются. Любая социальная или национальная общность, как бы она ни была велика, даже если бы она была единственной, все равно оставалась бы частностью, отдельностью, а не универсальностью. Так вот, эти личностные начала, которые именно на универсальное «зацеплены», являются и условиями нормального существования и полноценного, живого функционирования черт национального характера. Герцен когда-то, в сороковых годах XIX в., говорил, что еще лет сто такого деспотизма, и мы потеряем лучшие черты русского национального характера. Эти сто лет прошли, и я должен сказать, что во многом это предсказание сбылось. Почему? Потому что мысль его состояла в том, что никакой национальный характер не может сохраниться и существовать в своих лучших качествах без действия личностных начал в общественной жизни и культуре. Так вот, наши национальные культуры подвергаются именно этой опасности. Если истребить в нации личностные начала, которые вненациональны, являются историческими началами человека как такового, независимо от его этнической принадлежности, то лучшие черты нации исчезнут. А между тем это основа любой духовности, ибо суть ее в том, что выше родины всегда стоит истина (это, кстати, христианская заповедь); лишь личность способна – превыше всего – искать ее и в последней прямоте высказывать. Я истину ставлю выше моей родины, и у меня возникает вопрос: многие ли грузины способны поставить истину выше видимого интереса своей родины? А если не могут, то они плохие христиане. – Мераб Константинович, как вы считаете, могла бы Грузия существовать самостоятельно? – Безусловно. Да, экономика ее развалена, но она развалена и так – и вместе, и отдельно. И ставить вопрос так, что она не могла бы быть самостоятельной, суверенной по этой причине, неправильно. Это ложная постановка вопроса. Действительная проблема в том, чтобы свободно располагать собой в своем труде. Так что высказывание Ильи Чавчавадзе «располагать собой» очень точно и прекрасно, только мы уже забыли о нем. А он был человеком европейской ориентации, и даже пребывание внутри России – автономное пребывание – для него имело смысл лишь как путь к воссоединению с Европой. Тем самым выполнялось бы историческое предназначение Грузии, а оно – европейское в силу того характера, какой имело наше первохристианство. Это – задано, и от этой судьбы не уйти. Так же, как грузин не может не хотеть быть свободным и независимым в государственном отношении. Мы можем погибнуть, но если мы есть, мы эту судьбу должны выполнить. В этом – наше предназначение. Оно, кстати, закреплено и в свойствах национального характера в той мере, в какой они оживляются христианскими, личностными началами нашей культуры. Правда, мера эта на сегодняшний день не слишком велика, потому что мы еще не реализовали их в современном государственном и гражданском строении. Это – дефазированное состояние: перед нами нерешенные задачи создания независимой национальной государственности накладываются на задачу превращения нации в современную, цивилизованную, т.е. в общество свободных производителей, не связанных никакими личными зависимостями, привилегиями и внешними авторитетами. Вернусь к задаче экономической самостоятельности. В современном смысле она означает простую вещь. Это – возможность и способность свободного труда, то есть самому понимать свое дело, вести его сообразно своему пониманию и смыслу. Когда говорят «экономическая независимость», не имеют в виду какое-либо государство, которое само себя снабжало бы и кормило, – такого вообще не существует в современном мире. Когда говорится о независимости и самостоятельности в современном смысле этого слова, то есть в смысле новоевропейского общества, имеется в виду только одно: без какого-либо внешнего насилия или внеделовых критериев иметь право самому понимать свое дело, выбирать вид и форму своего труда и вести его сообразно со смыслом, а не по каким-либо привходящим соображениям и навязанным показателям. Вот о чем идет речь. Заблуждаются обе стороны, ведущие дискуссию об «экономической независимости», сопровождаемой ложной борьбой теней. Это тени борются одна с другой, а человеческий разум не может рассеивать тени, он не создан для этого, он может бороться лишь с реальным противником. Если он будет слишком усердно бороться с тенями, принимая их за реальность, то сам себя разрушит. Речь идет прежде всего о том, чтобы превратиться в современную, цивилизованную нацию. Быть свободным – значит иметь силу и способность быть свободным. Эту силу можно создать и оставаясь внутри Советского Союза, на месте, кирпичик за кирпичиком. Тем более что существует ресурс солидарности – то же самое надо делать литовцам, русским и другим, вместе с кем мы живем в составе Союза. Это предполагает целый период нравственного и умственного перерождения, перевоссоздания и совершенствования самого себя. В конкретных делах веди себя как свободный человек – и будешь свободен. Свобода – это сила на реализацию своего собственного понимания, своего «так вижу – и не могу иначе», это – наличие каких-то мускулов, навыков, умения жить в гражданском обществе, умения и силы независимости. Это не просто эмоции и своеволие, это взрослое состояние. Нужно стать взрослыми, ибо только взрослый может быть независимым, а не ребенок. Даже если он знает эти слова и будет их выкрикивать. Ведь самые страшные случаи деспотизма и развязывания массовой истерии происходят именно в тех странах, где детей используют в политических целях, как это было в Ливане, Палестине, Иране… Они губили себя, позволяя манипулировать детьми и вооружать их. А дети очень жестоко играют в эти игры – ведь они совершенно неконкретны, они не понимают, что такое убийство. Для них все это абстракции, вырезанные из бумаги солдатики. – Так, значит, следующим должен стать этап взросления? Правильно я вас поняла? – Взрослеть надо. То есть не детскими страстями и представлениями играть, а иметь силу на мысль, на труд свободы и истории, на независимое, достойное поведение во всем, начиная с мелочей. Один из первых философских трактатов в истории человечества – это написанная на египетском папирусе «Беседа человека, утомленного жизнью, со своей душой». Человек беседует со своей душой и доказывает ей, что мир плох, и поэтому он должен покончить с собой (и тем самым быстрее воссоединиться с высшим миром). Это сочетание самовлюбленности с самоуничтожением – изначальная структура так называемого мирового зла, зла, которое заключено в самом человеке, и в этом случае всякая философия есть философия, отвечающая на проблему самоубийства. И вот человек говорит своей душе, что хочет «перескочить» наверх путем самоубийства, на что душа отвечает: наверху – так же, как внизу. То есть низ должен быть так развит, чтобы на него можно было опереть весь верх. Наверху, в небесах, нет ничего такого, что не вырастало бы из плоти, в самом низу. И нечего говорить, что плохо. Если плохо, то потому, что ты не развил земную жизнь, не сделал ее такой, чтобы она могла нести на себе верх, а там наверху – то же самое, что и на Земле. Это очень древняя мудрость; она известна уже около трех тысячелетий, и не мешало бы нам о ней вспомнить. Ведь и мы хотим перескочить через труд свободы, через бремя развития самого себя, но это невозможно. Нужно решиться на труд жизни, ибо только это и есть свобода; решиться в истории, в реальности, и в малых делах, и в больших. История есть драма свободы; там нет никаких гарантий, как нет и никакого самого по себе движущего ее механизма. Это драма свободы, где каждая точка окружена хаосом. Если не будет напряжения труда, то есть напряжения свободы, требующей труда, то ты с этой исторической точки падаешь в бездну, которая окружает все точки, и не где-нибудь там, в небе или под Землей, а здесь, на Земле. Поэтому и «царство Божие» – в нас самих, а не где-нибудь еще, во внешнем пространстве или в будущей отдаленной эпохе, и апокалипсис – это апокалипсис каждой минуты. Он – повсюду, он вот сейчас нас с вами окружает, и мы с высоты порядка нашей беседы, если потеряем ее напряжение, окажемся в его власти, в пасти дьявола, а дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно. Достаточно лишь потерять эту энергию мысли, максимально доступного человеку напряжения всех его сил… Мысль «держится», пока мы думаем о ней, говорим и высказываем ее. Дьявол же играет нами, когда мы рассеянны, когда мы не отдаем себе отчета в своих чувствах, мыслях и положении. Но реальность-то продолжает существовать, и если мы этого не узнаем, она скажет о себе ударом по нашему темечку. Страшные идолы страсти, почвы и крови закрывают мир, скрывая тайные пути порядка, и оторваться от этих идолов и встать на светлые пути мысли, порядка и гармонии очень трудно. Но нужно, иначе можно выпасть из истории в инертную, злую энтропию, т.е. после некоторых драматических событий, которые мы называем «апокалипсисом», мы можем оказаться в состоянии безразличного косного хаоса, в котором не будет никакого лица, в том числе – национального. А если мало людей в нации способно быть свободными, – а у нас их, очевидно, мало, – то лицо нации стирается. Вот о чем идет речь. И если мы этого не осознаем, – а дело это, конечно, прежде всего интеллигенции (напоминать об этом себе и другим – это ее обязанность), – то грош нам цена. Нужно высвободить этот тайный божественный образ, но задача тут современная – она состоит ведь и в том, чтобы люди стали способны к современному труду. Не будет этого – нация выродится. Внешне это будет выражаться в событиях, казалось бы, с этим не связанных, – в демографическом ослаблении нации, появлении большого числа лиц другой национальности на ее территории, а в действительности эти явления будут просто внешней символикой нашего больного внутреннего состояния. Так что дела обстоят гораздо серьезнее и опаснее, чем думают наши радикалы. И вообще, я думаю, нет деления на радикалов и либералов – это псевдоделение, сколько бы ни говорили. Свет сам по себе настолько радикален, что есть лишь деление на светлых и темных, то есть разумных и неразумных – «гониэри» и «угоно» – по-грузински это звучит лучше, чем по-русски. philosophy.ru
read more...

Мы все еще не можем объяснить, как мысль приводит к сгибанию пальца

Ученый Константин Анохин, возглавляющий лабораторию нейробиологии памяти в Институте нормальной физиологии РАМН, — один из главных в России специалистов по вопросам сознания и памяти. Организаторы симпозиума Brainstorms позвали именно его обсудить с Мариной Абрамович вопрос природы гениальности, места творчества в эволюции мозга и художественной интуиции. T&P воспользовались возможностью поговорить с Анохиным о новом языке для описания сознания, пороках британского механицизма и о том, как искусство может помочь исследованиям мозга. — Недавно в Москве проходил семинар основателя трансперсональной психологии Станислава Грофа. Он считает, что верить в то, что сознание — всего лишь продукт деятельности мозга, все равно, что верить в то, что телепередачи создаются в телевизоре. — Я думаю, что это сравнение — не более, чем красивая метафора. Это очень старинная французская мысль, идущая еще от Декарта: наш разум не имеет отношения к нашему мозгу, который всего лишь является инструментом, обеспечивающим работу сознания. Были и другие метафоры, у Гегеля, например, такой образ: разум и сознание — это не более, чем дым из трубы паровоза, который на самом деле движется за счет механических процессов, происходящих внутри мозга. Я думаю, что оба эти утверждения не могут называться полностью истинными. Надо исходить из следующих тезисов. Во-первых, у нас есть состояние работы мозга, и оно является продуктом мозга и связано с сознанием. Во-вторых, мы знаем, что эти состояния имеют сильную причинную эффективность, что они способны приводить нас в действие. То есть одни мысли способны приводить в действие другие мысли. В XX веке все говорили о жизненной силе и энтелехии как об основных элементах, которые составляют сущность живого. Потом методами молекулярной биологии и с открытием ДНК мы поднялись на такой уровень понимания, когда необходимость в этих терминах отпала. Может быть, мы потеряли некоторую мистическую привлекательность этих понятий, зато понимаем то, что происходит. В исследованиях души и разума должна произойти такая же вещь. Когда мы как ученые раскладываем какое-то очень сложное явление на составные части, мы лишаем его магии. Более того, у ученых нет правильного языка для того, чтобы описать это свойство целого. Я вижу в этом опасность. У редукционной науки, которая изучает клетки, синапсы, нейротрансмиттеры, есть огромные успехи. Но она не имеет ответов на казалось бы простые вопросы: что такое красный цвет красной розы или как мысль приводит к действию сгибания пальца. Я думаю, что для науки очень важны контакты тех, кто занимается классической редукционной наукой, с теми, кто чувствует некие отличительные свойства целого — например, произведения искусства. — Вы изучали различные медитативные практики или состояния измененного сознания? Ведь при помощи того же холотропного дыхания, например, можно увидеть то, чего человек никогда не мог видеть. То есть ты соприкасаешься с тем, чего не могло быть в твоем предыдущем жизненном опыте. Эти состояния — это всего лишь галлюцинации? — Я не знаю. А что бывает с человеком, который принимает мескалин или ЛСД? Интересно, что наука начинает получать инструменты для исследований таких состояний. Ведь по активности мозга мы уже можем восстановить то, что видит человек. Мы ему показываем короткие ролики из YouTube, анализируем активность, а потом уже при помощи полученных данных восстанавливаем видеоряд, который совпадает с роликом. Пускай, пока что получается грубо и расплывчато, но прогресс здесь идет невероятно быстро. Следующий этап — это по активности мозга читать сновидения. То есть расшифровывать зрительный ряд того, что вы видите во сне. А это уже совсем близко к тому, о чем вы говорите. Я был на конференциях, специально посвященных вопросу медитации и работе мозга. Я знаю лаборатории, которые, занимаются этим — например, Институт Далай-ламы в США. Важно понимать, что те, с кем они работают, — это люди, которые имеют многолетний опыт медитативной практики, а не те, кто после нескольких тренировок почувствовал измененное состояние. — О каком эксперименте вы давно мечтаете? — Меня очень интересует работа человеческого мозга, когда он находится на пределах возможного. И в искусстве, и в науке случаются действительно волшебные вещи, когда художник или ученый пытается решить неразрешимую задачу, ставит цель, которая находится выше его сил, и преодолевает самого себя. В этот момент в мозге начинают происходить действия, которые могут очень сильно отличаться от обычных процессов, модулируемых нами в ходе наших обычных психологических экспериментов, которые не изменяют и не трансформируют личность испытуемого. Мне бы очень хотелось иметь возможность работать с такими выдающимися художниками, как Марина Абрамович, или, например, специалистами в области медитативной практики. — Вы разделяете идею Ричарда Докинза о том, что мы всего лишь машины, управляемые генами? Верите ли вы в свободу воли? — Нет, я считаю что Докинз в этом вопросе ведет себя как классический британский аналитик-механицист. Его можно сравнить со многими представителями англо-сакнсонской традиции — например, со знаменитым исследователем мозга Чарльзом Шеррингтоном. Они разлагают на компоненты все вокруг и видят во всем только механические процессы и машины. В конце жизни, что интересно, они, почему-то, все-таки приходят к мистицизму. — Для вас душа и психика — это одно и то же? — По-гречески это одно и то же. Но в разных культурах это понятие имеет разное наполнение. Например, в российской науке психика — это понятие, которое скорее соединяется с термином разум — mind. Проблема mind and body, которая очень часто встречается в англоязычной литературе, по-русски звучит как «психика и мозг». То есть элемент души здесь исчезает. Мне кажется, что это этимологические проблемы, которые постепенно уйдут по мере того, как мы начнем понимать суть происходящих процессов. Не важно, как человечество назвало некоторые явления и процессы. В этом отношении я не сторонник распространенной научной практики начинать всегда с определений. Определения можно придумать, и раньше времени это делать не надо. — Во время вашей дискуссии у меня сложилось такое впечатление, что вы говорите не о науке, а о чем-то не поддающемся строгому анализу, о метафизике. Чувствовалась определенная неуверенность — ваша и ваших коллег. Вы верите в то, что мы когда-нибудь научимся внятно разговаривать о мозге и сознании? — Мне кажется, да. То, что человечество сейчас переживает, — это уникальный момент в большой исторической перспективе. Наука, до сих пор изучавшая мир вокруг нас и отчасти наш собственный организм, перешла к изучению того, кто есть мы со всем нашим внутренним миром. Мое убеждение, что изучение мозга сейчас входит в ту фазу, когда оно трансформирует огромное количество гуманитарных проблем и дисциплин: социологию, политику, экономику, исследования творчества, понимание того, что такое искусство. Так же, как в XX веке молекулярная биология дала новый язык и изменила огромное количество областей, не прямым образом прописанных в ней: эволюционная биология, медицина, онкология, иммунология, микробиология. Три философских теории сознания: Дуализм Основателем данной теории является Рене Декарт, который утверждал, что человек является мыслящей субстанцией, способной усомниться в существовании всего, кроме своего собственного сознания. Эмерджентная теория Теория о том, что хотя сознание и является свойством некоторого физического объекта (обычно мозга), оно, тем не менее, не сводится к физическим состояниям последнего и является особой нередуцируемой сущностью. Двухаспектная теория Теория о том, что психическое и физическое суть два свойства некоторой лежащей в основе вещей реальности, которая не является ни психической, ни физической. Ведь все эти гуманитарные проблемы являются продуктом деятельности человеческого мозга. Мы создаем искусство — работает мозг, другие воспринимают это искусство — работает мозг. И мозг становится, благодаря исследованиям в нейронауке, открытым для понимания этих процессов. Конечно, это сложный процесс — возможно, настолько же сложный, как переход от классической, механистической физики к квантовой физике в начале XX века. Это была эпоха бури и натиска, поиска, как вы правильно говорите, нового языка. Очень сложного языка в том смысле, что, описывая физические процессы на квантовом уровне, как считал Бор, мы описываем не саму реальность, а то, каким образом мы воспринимаем эту реальность. Это очень сложный процесс, в котором реальность взаимодействует с человеческим восприятием. Действительно, при помощи языка очень сложно описывать такие тонкие процессы, как акты мышления или творчества, ведь он предусмотрен для совершенно других целей — коммуникации. Но, возможно, искусство — как раз есть тот инструмент, который поможет нам это сделать. Неслучайно Бор, который боролся с классической моделью атома и понимал ее ограниченность, обращал такое внимание на искусство. Например, он был очень воодушевлен и уделял много времени произведениям кубизма, интерпретировал эти работы, потому что в них находил некую метафору для описания того, что невозможно передать обычным человеческим языком. Описание не простой, линейной и имеющую непрерывность реальности, а той реальности, у которой все грани разломаны и искривлены. Может быть, для понимания человеческой души и человеческой природы язык искусства является таким комплиментарным языком. Мы должны быть скромны: неизвестно, сколько сот лет продлится процесс познания самих себя. Это может происходить так же долго, как в математике, в которой ученые бьются столетиями, чтобы доказать те или иные теоремы. Мы только в начале пути — но я уверен, что мы уже вступили на этот путь. theoryandpractice Лекции Константина Анохина: "Коды мозга" — о новейших исследованиях, демонстрирующих возможность регистрации мыслительных процессов в мозге человека и животных. «Вспомнить все» — о вопросах, исследуемых в Лаборатории нейробиологии памяти.
read more...

Человека на самом деле не существует

Мишель Фуко отвечает на вопросы Алена Бадью, самого известного из ныне живущих французских интеллектуалов, которого Славой Жижек назвал «фигурой порядка Платона или Гегеля». Классики французской философии говорят о психологии, бессознательном и кантианском перевороте. Запись интервью была сделана в 1965 году, а недавно появилась версия с английскими субтитрами. Философия и психология — Что такое психология? — Обычно, когда кто-то задает этот вопрос, особенно, если он адресован психологу, за этим в действительности стоит два совершенно разных вопроса. Первый: что исследует психология? И я не думаю, что это самый важных вопрос, который действительно интересует собеседника. У меня сложилось такое впечатление, что на самом деле за этим стоит проблема куда более серьезная и фундаментальная: является ли психология наукой? Я только что сказал банальность, но все же я считаю, что это действительно важно. Ведь тема публично обсуждалась и уже набила оскомину: научный статус психологии не укоренился в общественном сознании, да и вообще толком не установлен. Я боюсь, что когда нас спрашивают о том, что такое психология, мы всегда делаем вид, что мы не заметили второго вопроса о научном статусе психологии, а ведь ответ именно на этот вопрос смог бы разрешить многие сомнения, существующие по поводу психологии. Мне кажется, мы должны искать в психологии не только объективность и научную форму, но и относиться к ней как и к любой другой форме культуры. — Что вы имеете в виду под «формой культуры»? — Под «формой культуры» я понимаю, если хотите, форму знания, которая в рамках данной культуры возникает, развивается, вырабатывает свой собственный язык и в результате достигает уровня науки или паранауки. И мне бы хотелось, чтобы мы относились к психологии именно с этой точки зрения. Психология в западной культуре — это форма знания. То есть вопрос, на самом деле, в том, может ли знание расцениваться как наука или нет. — И если рассматривать вопрос с этой точки зрения, то каков будет ваш ответ? — Я считаю, что психология — это форма культуры, которая возникла на Западе примерно в XIX веке, но при этом корни ее уходят довольно глубоко в прошлое и тесно связаны с другими формами культуры и даже религии: исповедью, литературой, театром. При помощи них человек задавал и пытался разрешить вопросы о самом себе, вопросы, которые сейчас неотъемлемо связаны с психологией. Я думаю о функционировании этих институтов в XVI веке, о призыве к любви, об общении в кабаке. Все это побуждает человека задавать самому себе вопросы о природе личности человека, вопросы, которые в какой-то момент образовали тот тип знания, который мы сегодня называем психологией. — Вы не упомянули философию. Это потому что философия не является формой культуры или же потому, что не существует никакой связи между психологией как формой культуры и философией? — На самом деле вы мне только что задали три вопроса. Вы спрашиваете, является ли философия формой культуры. И вы спрашиваете, есть ли связь между философией и психологией, если понимать их как формы культуры. Наконец, вы спрашиваете меня, что это за связь, существующая между двумя данными формами культуры. На первый вопрос, мне кажется, мы могли бы ответить, что философия — это форма культуры, которая наиболее характерна для западной цивилизации. Начиная с философской мысли древних греков и до Хайдеггера и современности, философия оставалась зеркалом, отражающим культурную традицию Запада. С этой точки зрения философия является не просто формой культуры, а самой важной и универсальной формой культуры на Западе. Теперь что касается вопроса о том, существует ли связь между двумя формами культуры: философией и психологией. Здесь возможны два варианта ответа. Мы можем сказать, что психология занимается исключительно заимствованием, в позитивном и научном аспекте, серии вопросов, занимавших философов на протяжении прошлых веков. И что она изучает поведение человека и развенчивает мифы о том, что такое, например, душа или мысль. С этой точки зрения психология — это научный подход к тому, что до недавнего времени довольно абстрактно осмысливалось в рамках философии. В таком случае, психология несомненно связана с философией и является формой культуры, в рамках которой человек размышляет над своей собственной природой. «Начиная с философской мысли древних греков и до Хайдеггера и современности, философия оставалась зеркалом, отражающим культурную традицию Запада. С этой точки зрения философия является не просто формой культуры, а самой важной и универсальной формой культуры на Западе». Но существует и другой ответ, и должен признаться, мне он нравится больше. И вот в чем он состоит: философия, будучи самой универсальной формой культуры на Западе, породила явление, которое возникло в начале XIX века или даже в конце XVIII века. Я говорю о появлении антропологического стиля мышления. Иными словами, в то время впервые возник вопрос, который Кант сформулировал в своей «Логике»: что есть человек? — Но ведь и до Канта существовали труды, которые исследовали природу человека. — Да, но я думаю, что в XVII и XVIII веке работы, посвященные природе человека, скорее исследовали вопрос вечности и связи человека с вечностью. То есть философия скорее задавалась вопросом о том, как человек может обладать истинным знанием, то есть знанием и пониманием вечности, но при этом оставаться смертным, конечным во времени — из-за ошибок, мечтаний, воображения и так далее. И с этой точки зрения для меня философия никогда по-настоящему не исследовала вопрос о природе человека. — А после Канта происходит пересмотр этой позиции? — С Кантом происходит пересмотр этой позиции. Впервые философия адресует себе примитивный вопрос о конечности бытия, именно с появлением взгляда на конечность бытия происходит революция философской мысли. Более того, характерно, что начиная с древних времен, проблема конечности присутствовала в математике. — Тем не менее «Критика чистого разума» имеет мало общего с философской антропологией. — Да, но на это я бы ответил цитатой из кантовской «Логики». Кант формулирует три вопроса: «Что я могу знать?», «Что я должен делать?» и «Чего мне ожидать?». Они все напрямую связаны с четвертым вопросом — «Was ist der Mensch?», то есть «Что такое человек?» А это вопрос антропологии и в то же время основополагающий вопрос философии. Поэтому я считаю, что Кант если не основал, то уж точно открыл эту область философии, а именно философскую антропологию, которая возникла в XIX веке и через диалектику Гегеля и Маркса заново открыла ту сферу, которая традиционно принадлежала философии. Открытие бессознательного — Вы позволите мне вкратце суммировать сказанное вами, что, безусловно, исказит вашу мысль? — Конечно, нет. — Вы провели различие между двумя противоположными взглядами. В первом случае философия открывает путь к психологии, и общественные науки гарантируют ее эффективное и позитивное понимание. Во втором случае, который, вы сказали, вам нравится больше, антропология становится тем поворотным моментом в философии как форме культуры, который позволяет Западу преуспеть в формулировании мысли о бытии или, по крайней мере, в попытках поставить этот вопрос. Если вы не против, мне хотелось бы задать вам мой тот же самый вопрос в отношении сущности психологии на каждом из этих уровней. Если предположить, что философия безоговорочно управляет общественными науками в целом и что они, в свою очередь, приняли эстафету от позитивистской традиции постановки философских вопросов, в чем будут состоять особенности психологии в контексте дисциплин, которые мы привыкли называть общественными науками? — Я думаю, что характерная черта психологии, которая обуславливает ее существование и позволяет ей оставаться самой важной общественной наукой — это то, что открыл Фрейд, — бессознательное. То есть в самой структуре психологии к концу XIX века произошли серьезнейшие изменения, и это, по моему мнению, дало начало самому важному и актуальному ее разделу. Мы можем также сказать, что психология с XVIII и до конца XIX века в основном провозглашала, что занимается анализом человеческого сознания, анализом мыслей, эмоций и так далее. А потом внезапно в конце XIX века, сконцентрировавшись на своем объекте изучения, психология перестала рассматривать себя как дисциплину, которая занимается изучением сознания, она превратилась в науку о том, что только что было открыто, в науку о бессознательном. С того момента, как психология идентифицировала себя как науку о бессознательном, она не просто заняла новую нишу, но полностью переделала и структуру прочих гуманитарных наук. Таким образом, открыв существование бессознательного, психология открыла также, что наше тело само по себе, коллектив, окружающий нас, социальная группа, сама культура, в которой мы выросли, — все это формирует элементы нашего бессознательного. Психология открыла, что наши родители, мама и папа, — не больше, чем фигуры внутри нашего бессознательного. И науки, близкие к психологии, такие, как физиология, как социология, были полностью переосмыслены в связи с этим открытием. Так психология, включая ее самые потаенные уголки, стала определять дальнейшую судьбу общественных наук. — Теперь давайте посмотрим на все это с другой точки зрения. Какое место мы можем приписать фрейдовскому открытию бессознательного в антропологии, которая в тот момент нарождалась в западной мысли? — Здесь произошел целый ряд событий. Однако помните, что я всегда говорю о событиях, оставаясь ярым сторонником фактической истории, во всяком случае, когда дело касается философии, так как, в конце концов, вплоть до сегодняшнего дня никто из нас не рассматривал историю мысли с каких-либо позиций, кроме абстрактных. Так вот, произошел целый ряд событий в общей, идеальной, вневременной структуре. Речь идет о целом ряде фактов и событий, произошедших в самой философии в XIX веке. Это понятие бессознательного уже рассматривалось философией прежде, начиная с Шопенгауэра. «Открыв существование бессознательного, психология открыла также, что наше тело само по себе, коллектив, окружающий нас, социальная группа, сама культура, в которой мы выросли, — все это формирует элементы нашего бессознательного. Психология открыла, что наши родители, мама и папа, — не больше, чем фигуры внутри нашего бессознательного». Итак, бессознательное, ставшее объектом философии при Шопенгауэре и остававшееся таковым до Ницше, было для философии в то же время тем, что позволило сформироваться антропологической мысли — тем вопросам, которые Кант считал основополагающими для философии. Благодаря наблюдениям за бессознательным мы наконец осознали, грубо говоря, что никакого человека на самом деле не существует. И именно это понял Ницше. Провозглашая смерть Бога, он показал, что эта смерть явилась не просто концом христианской религии или всех религий вообще, но концом человека в привычной для него реальности и гуманистических ценностей, провозглашенных еще в эпоху Возрождения, еще при протестантизме и, возможно, даже во времена Сократа. Этот путь рассуждений ведет нас к той пропасти, что лежит между основополагающими элементами западного знания в XIX веке. Появление антропологии как удела западной философии с самого начала XIX века было предвосхищено философией. И более того, общественные науки и психология вновь возвращаются к понятию бессознательного в конце XIX века. Происходит смешение общественных наук, которое наглядно демонстрирует себя и может быть позитивным, однако при этом гуманитарные науки растворяются в собственной позитивности, и человек, таким образом, в философском смысле, исчезает. И если в наши дни существует эта связь-не-связь между философией и психологией, то, возможно, именно благодаря этому феномену. Философия адресовала субъект антропологии всей западной культуре и, когда этот субъект позаимствовала психология и описала его благодаря бессознательному совершенно новыми и позитивистскими терминами, философия открыла, что человек сам по себе не существует. Это произошло только благодаря позитивизму психологии. В основе психологии не было ничего, кроме этого заблуждения, этой пустоты, этого пробела, которым оказалось существование человека. — Вы сказали, что великая переоценка в мире психологии, а также гуманитарных наук в целом, произошла в конце XIX века, когда было открыто бессознательное. Слово «открытие» происходит из научного или позитивистского контекста. Что именно вы имеете в виду под «открытием бессознательного»? — Я думаю, что нам следует понимать это в прямом смысле слова. Фрейд буквально открыл существование бессознательного — как какого-нибудь предмета. Двадцать лет назад над всеми взглядами торжествовал один, утверждавший, несмотря на интерес психоаналитиков, что у Фрейда надо всем доминировал вещественный постулат. Все — от Политцера до Мерло-Понти включительно — подвергали критике вещественность и позитивизм Фрейда как пережиток XIX века. И была попытка вернуться к камню преткновения — бессознательному — в контексте более подходящих, аккуратных значений. Например, с точки зрения идеи о том, что бессознательное зафиксировано в предполагаемо трансцендентальной, или эмпирической, или исторической, или еще какой-нибудь субъективности. Так или иначе, бессознательное перестало быть тем неприятным и жестоким понятием, которое открыл Фрейд в глубинах человеческой психики. В общем, нельзя забывать о том, что Фрейд именно что открыл для мира бессознательное, словно какой-нибудь предмет, или, если вам угодно, словно текст. Я считаю, что лакановские интерпретации Фрейда бесспорны: бессознательное Фрейда по своей структуре похоже на язык. «Провозглашая смерть Бога, Ницше показал, что эта смерть явилась не просто концом христианской религии или всех религий вообще, но концом человека в привычной для него реальности и гуманистических ценностей, провозглашенных еще в эпоху Возрождения». Но это не значит, что бессознательное — это обычный язык — пустой или в некотором смысле виртуальный. Это слово, но не язык. То есть это не система, которая позволяет говорить, но это то, что было фактически написано, слова, которые были фактически помещены в бытие человека, или в его психику, если хотите. В любом случае они в буквальном смысле открываются во время того, как мы практикуем такую немного таинственную процедуру, как психоанализ. Мы вскрываем написанный текст, и, во-первых, мы видим, что есть определенные знаки, во-вторых, что эти знаки что-то означают, что они не абсурдны, а в-третьих, мы открываем то, что они означают. Бессознательное как текст — Признание бессознательного в качестве текста и операция, благодаря который мы распознаем значение этого текста, есть методологические аспекты психологии? — Мне кажется, что в психоаналитической практике открытие того, что есть текст и понимание того, что этот текст что-то выражает, в действительности есть части одного и того же. — Значит ли это, что текст, находящийся в глубинах психики, — одновременно есть сообщение и шифр этого сообщения? — У нас есть набор знаков, если хотите, которые еще не есть буквы и слова. Кроме того, когда мы распознаем слова, которые представлены в бессознательном, мы еще не можем говорить об их значении и о том, каково их соотношение с их смыслом. Поэтому нужна аналитическая операция, которая будет решать все три задачи. Во-первых, определять и выделять, что значимо. Во-вторых, эта операция установит закономерность между обозначающим и обозначаемым. И в-третьих, она должна раскрыть финальный текст, который нужно будет интерпретировать. — Да, но здесь я вижу сложность. Если сообщение в бессознательном, и для него есть собственный код, то психология в форме психоанализа будет беспомощна утверждать себя как наука общей структуры. В каждом случае нам нужно будет делать индивидуальные тексты, у которых есть индивидуальный код, следовательно, каждый раз необходимо будет повторять полностью всю операцию. — Именно поэтому не существует формы общего психоанализа, нет психоанализа коллективного, мы можем говорить о психоанализе культуры или общества только как о метафоре. Есть только психоанализ личности. И основой для психоаналитической связи между терапевтом и его пациентом служат исключительно эти индивидуальные открытия — текст и то, что этот текст выражает. Эти открытия позволят установить некоторый изоморфизм или некоторые общие структурные элементы языка, которые мы обнаружим в другом индивиде. Но тот факт, что сообщение содержит в себе свой собственный код — это фундаментальный закон психоанализа. Второй закон — нет другого психоанализа, кроме как внутри этой индивидуальной процедуры. — Я хотел бы сейчас с некоторым упрямством вернуться к вопросу о том, что такое психология и, возможно, заставить вас поговорить о том, что вы имеете в виду, но не хотите говорить. Вы определяете психологию как знание о бессознательном. В таком случае, какой статус стоит придать всем тем практикам, которые существуют: психология животных, тесты, психофизиология, факторный анализ. — Если коротко, все, что мы противопоставляем психоанализу — это теоретическая психология, психология в лаборатории. Мы можем предположить, что эта психология менее теоретична, чем мы можем предположить. Мой тезис таков: не существует дистанции между фрейдовой теорией и фрейдовой практикой, в которую мы верили в течение долгого времени. «Нельзя забывать о том, что Фрейд именно что открыл для мира бессознательное, словно какой-нибудь предмет, или, если вам угодно, словно текст. Я считаю, что лакановские интерпретации Фрейда бесспорны: бессознательное Фрейда по своей структуре похоже на язык». С другой стороны, теоретическая психология мне кажется ужасно практичной вещью. Я хочу сказать, что производственные отношения изменились в период между XIX и XX веком. Отношения изменились, и вдобавок к этому человек стал не только производителем, но и превратился в потребителя. И в игре производственных отношений это освободило пространство, внутри которого некоторые практики стали возможны. Та же психология способностей, если хотите, психология потребностей, прекрасно вписывается внутрь новых экономических практик. И я полагаю, что всякая психология, начиная с того момента, когда она перестает быть психологией бессознательного, превращается исключительно в психологию экономического типа. — Некогда была предпринята попытка противопоставить психологию экспериментальную, позитивистскую и психологию антропологическую. Другими словами, различие между объяснением и пониманием. Кажется ли вам, что в этом есть смысл? — Я не только думаю, что это различие есть — оно носит глубинный характер. Но я не уверен, что слово «понимание» является наиболее подходящим. Мне кажется, что то, что произошло, в общих словах, объясняется следующим: начиная с XVII и до конца XIX века все пояснительные дисциплины оставались в тени для всей методологии познания, которая искала более или менее позитивистские законы или принципы. И только в XIX веке, благодаря Ницше, через появление трактовок религиозных текстов, через психоанализ, который открыл интерпретацию знаков, в западной культуре появились интерпретативные техники, техники комментирования, которые существовали еще в Александрии до христианства, но не могли дойти до западного мира вплоть до конца XVI века, до Ренессанса, до картезианства. Эти интерпретативные техники были названы Дильтеем словом «понимать», которому сложно дать определение. Я бы предпочел использовать слова «объяснять» и «интерпретировать». Это мне кажется наиболее точно описывает это колебание, когда древняя александрийская традиция появилась у нас через Фрейда и современных психоаналитиков. — Я завершу нашу беседу вопросом педагогическим. Если бы вам пришлось в одном из выпускных классов объяснить, что такое психология, о чем бы вы говорили? — Я был бы озадачен. Могу предположить, что моя роль показалось бы двоякой. Я не отрицаю, что преподаю психологию, но с другой стороны, я — философ. Единственный способ решить эту проблему, это не разделять эти дисциплины и не акцентировать на этом внимания, но удерживать это в уме. Я бы хотел замаскировать свой курс психологии. Скрыть ее, совсем как Декарт замаскировал свою философию. Как психолог я буду скрыт, я постараюсь изменить свое лицо насколько смогу, изменить свой голос, мои жесты, изменить мое поведение во время преподавания психологии. В первый час я бы обучал лабораторной психологии, тестам, анализировал бы поведение крыс в лабиринтах. Конечно, необходимо было бы, чтобы я говорил и о психоанализе. Я бы старался говорить с большой осторожностью, но и с точностью о том, что есть психоанализ и насколько он близок ко всему основополагающему, что есть в гуманитарных науках, избегая разговоров о лабораторной психологии, потому что она не носит той же структуры, что и практика. И во второй час, в довершение ко всему, я был бы философом, я бы старался избавиться от маски, вернуть свой голос и в этот момент, когда я близок к себе как таковому, я бы говорил о том, что есть философия. theoryandpractice
read more...

Эволюцией не было предусмотрено, что мы будем самостоятельно производить информацию

16 и 17 ноября в Москве прошел симпозиум Brainstorms, посвященный вопросам творчества и сознания в контексте нейронаук. Нейрофизиолог Александр Каплан в рамках дискуссии рассказал о результатах эксперимента ЦСК «Гараж» и художницы Марины Абрамович «Измерение магии взгляда. «Теории и практики» поговорили с ученым о его впечатлениях после симпозиума, будущем нейронауки и природе психических расстройств. — Чем сегодняшнее мероприятие отличается от других аналогичных конференций? — Симпозиум примечателен тем, что он организован под проблему, общую для науки и для искусства. Общая она в том смысле, что изучает проявления, которые можно трактовать, как творческий процесс. Два человека смотрят друг другу в глаза. И ведь по сути ничего не происходит физически, но происходит нечто из области искусства. За этим стоит глубинная работа мозга. Когда два человека смотрят друг другу глаза, что-то происходит с обоими людьми. Меня пригласили, как руководителя лаборатории нейрофизиологии и нейрокомпьютерных интерфейсов МГУ, которая занимается регистрацией электрической активности головного мозга. Эксперимент заключался в том, что пары людей смотрели друг на друга, при этом записывалась электрическая активность их мозга. Мы взяли эти данные для обработки, результаты анализа я постарался представить на данном симпозиуме. — Что нового вы для себя открыли? — Здесь собрались знаковые фигуры — сама Марина Абрамович, Константин Анохин, ученый, обладающий научно-философским подходом. Среди нас также присутствовал Давид Израилевич Дубровский, который одним из первых применил философский поход к изучению мозга и переложил на философский язык вопросы физиологии. Знаковые фигуры здесь были, а были ли здесь открытия творческие? Додумались ли до чего-то люди? Трудно ожидать какого-то сформулированного открытия, но, безусловно, что-то новое в этой среде зарождается. Мы все находимся на пороге новых открытий в области пограничной между психологией, нейрофизиологией, информатикой, физикой и математикой. Сейчас все эти области изучают мозг. Мозг — орган, который только отчасти биологический, возможно, большей своей частью он является информационным. Для его понимания требуется взгляд физика, математика, инженера, философа и так далее. Мы дискутировали по поводу высших аспектов работы мозга и творчества. Получился небольшой спектр мнений, но это настолько непознанная в настоящее время реальность — творчество. Мы не можем до конца определиться, что это такое: отдельные акты, вроде озарения, или же это непрерывный процесс. Вот мы сейчас разговариваем, и это уже творчество для нас обоих, поскольку мы узнаем что-то новое. Ученые спорят между собой, что такое творчество — открытие чего-то нового, что ранее было не известно никому, или это то, что было неизвестно мне самому. — Разве то о чем вы говорите, не связано с познанием? — Конечно да, но познание — это отдельный процесс. Мы входим в наш мир еще детьми, и многое нам не известно. Дальше мы начинаем расходиться по жизни: кому-то интересно непрерывно узнавать об этом мире все больше и больше, а кому-то достаточно получить ограниченный объем знаний. Это две принципиально разные позиции. Но те первые, которым все не хватает знаний, они становятся учеными или художниками. — Расскажите подробнее о своих интересах, чем вы занимаетесь? — Я психофизиолог, то есть я работаю на грани между психологией и нейрофизиологией. Мне интересны психические явления, но не сама психика, а то, как мозг творит в себе психику. Ведь психика — это мир внутри вас. Что там образовалось, какие структуры появились первоначально, как поддерживается память, как поддерживается психическая модель? Все это психофизиологические задачи. — Разные люди по-разному обрабатывают информацию, у каждого человека есть свой механизм творчества. Как вы считаете, это то, с чем человек рождается или это закладывается окружением, средой, в которой он растет? — Люди рождаются генетически разными, это очевидно. И генетика предполагает, что у человека складываются разные склонности, способности. Есть люди, рождающиеся с художественными способностями, которые хотели бы выразить этот мир художественными средствами — через изобразительное искусство, музыку и так далее. Есть люди, которые склонны познать этот мир глубже, это те, которые потом становятся учеными. Есть люди прагматические, которым необходимо фактически осваивать мир. И вот на эти склонности, которые нам даны от папы с мамой, накладывается обстановка, в которой люди живут. Кому-то везет, и те склонности, которые в человеке заложены природой, ему удается реализовать. — Можно ли как-то вычислить наличие таких способностей научными средствами? — Мне кажется, это скорее нельзя сделать инструментально, нельзя зарегистрировать. Это выясняется поведенчески. По действиям ребенка можно попробовать спрогнозировать его талант и порекомендовать ему то или иное направление для развития. Заметить, к чему будет склонен ребенок. —В чем вы видите будущее нейронауки? — Нейронаука — это наука, которая прогнозирует мозг. Как работает мозг. Высшая задача нейробиологии, по одним наблюдениям, это до конца разобраться с тем, как функционирует мозг, потому что мозг это самое сложное. Сейчас речь идет о том, чтобы попробовать прагматически подойти к анализу мозговой деятельности, то есть помочь человеку более эффективно организовывать свою жизнь в этом мире. Человечество сейчас сталкивается с серьезной проблемой. Наша цивилизация перешла к информационному обществу. Огромные потоки информации, они льются на нас буквально отовсюду. Электронные средства массовой информации совершенствуются с каждым днем, они вас ловят везде — через мобильные телефоны, радио, интернет и так далее. Можем ли мы справиться с этим потоком информации? Подготовлены ли к мы к этому? Эволюцией не было предусмотрено, что мы будем не только брать информацию из внешнего мира, но сами начнем ее продуцировать. Мы пишем очень много, выдумываем всякие небылицы, фантазии, появляются новые темы для разговора, развивается и усложняется банковская система, новые счета, которые нужно по-разному оплачивать. Мир становится не дружественным для нас. Не только из-за того, что воздух загрязнен выхлопными газами, но и информационное поле чрезвычайно перегружено. Раньше люди много делали руками, приходя домой с работы, занимались домашними делами. А сейчас, когда почти у всех есть ноутбуки, работа приходит вместе с человеком домой. И сейчас почти все виды деятельности связаны с компьютером и информацией. Уже сейчас необходимо решать эту проблему. Познавая работу мозга, можно научиться по-другому организовывать потоки этой информации, правильно подавать информацию. — Когда человек целый день общается с другими людьми, у него происходит эмоциональное истощение. Соответственно, ему необходимо переключиться на другой вид деятельности. Можно ли как-то управлять своим мозгом и тренировать его, чтобы справиться с напряжением? — Для этого существует сознание. Это то, о чем человек знал еще с давних времен, что ему необходимо научиться переключаться при работе. Вопрос в том, как организовывать жизнь человеку. Не все это умеют. Есть люди, которые идут по пути наименьшего сопротивления — они работают и днем, и ночью, мало спят, много пьют кофе, в результате, к 50 годам они имеют проблемы со здоровьем. Нужно сделать так, чтобы работа человека приносила ему больше удовольствия, чем такой образ жизни. Современная психофизиология пытается решить данные задачи для представителей разных профессий. Например, взять пилота сверхзвукового истребителя, он не осуществит ни один полет, если не научиться хорошо обрабатывать поступающую информацию. — Вы знаете какие-нибудь техники, которые помогают тренировать мозг? — Существуют некоторые фантазии, вроде того, как биохимически корректировать работу мозга. Мне очень жалко, что мы в ближайшие примерно 20-30 лет полностью перейдем на химические средства, то есть будем пить таблетки. Конечно, и сегодня их используют, но при этом никто не думает о вопросах безопасности. Они используются для критических ситуаций, когда человек заболел и его нужно срочно лечить. Психостимуляторы, различные транквилизаторы, которые снимают тревожность. Некоторым состояние тревоги очень мешает. Допустим, перед человеком стоит очень сложная задача, и он не может решить ее самостоятельно. Тогда он принимает транквилизаторы, чтобы уменьшить тревожность и прекрасно справляется с задачей. Но остается непонятным, насколько это поможет ему в будущем и не разовьет ли он по второму кругу в себе эту тревожность. Вполне возможно, что будет создана система оздоровительной помощи для мозга. Тренировки вроде медитативных техник, к сожалению, мало доступны для большей части людей, поскольку они подразумевают ежедневные затраты времени. —Вы занимаетесь вопросами природой психических расстройств. Не могли бы вы подробнее рассказать об этом? — Да, мы пытались найти способ проведения объективной диагностики. С помощью инструментальных средств, как, например, в случае диагностики инфарктов. Но, к сожалению, шизофрения не поддается диагностированию инструментальными средствами. До сих пор объективной диагностикой является клиническая беседа. Не только у нас, но во всем мире стараются найти такие способы и признаки, по которым можно было бы определенно сказать, что у этого человека есть проблема и как ее можно вылечить. Многие психические и психиатрические проблемы выходят за пределы видимого уровня. Они скрыты точно так же, как скрыты наши мысли. Мы же не можем видеть мысли, наблюдая за электрической активностью мозга. — Сейчас все больше и больше людей диагностируют с шизофренией, с чем это связано? — Объективно говоря, число больных шизофренией возросло в десятки раз. Однако эти расстройства скорее не клинического, но функционального характера. То есть, если отключить их от той реальности, в которой они живут, больные придут в норму. Причиной является как раз то, о чем мы с вами говорили: потоки информации, которые не были предусмотрены человеческой эволюцией, мозг не был предусмотрен для восприятия такой нагрузки. theoryandpractice
read more...

Филипп Соллерс: "Потому что общество не хочет литературы"

...В Китае искусство войны издавна стояло в одном ряду с искусством врачевания или с литературой и поэзией. Этот отрывок о военной стратегии может интерпретироваться и как стратегия искусства жить. Вообще китайцы всегда были замечательными стратегами. Мао Цзэдун — который, разумеется, был преступником — тем не менее остается величайшим стратегом, в отличие от Сталина, который был бездарен в данном отношении: всем известно, к каким провалам привела его политическая стратегия во время войны…. То же самое Гитлер. Были, конечно, и на Западе гениальные стратеги. Например, Клаузевиц, проанализировавший войны Наполеона; если бы его читали, то не повторяли бы тех же ошибок — не пытались завоевать Россию. Гитлер совершил грубейшую, непростительную ошибку. Напротив, если вы ведете войну по китайской стратегии (долгие походы и тому подобное), то это приводит вас к ряду побед. Реймон Арон написал в свое время диссертацию об искусстве войны, так вот, он считает, что после Клаузевица было два великих первооткрывателя в этом деле — Мао и Лоуренс — война в пустыне, герилья… Литература — это тоже своего рода война. Война, которую ведет человек, стремящийся утвердить свою точку зрения вопреки всему и вся. ...литературное творчество может восприниматься двояко: можно писать для себя, ради самовыражения (крайняя форма — дневник), либо писать для других (крайнее проявление — журналистика). ...общество не хочет литературы.Она ему мешает, подобно человеку, который во время игры вдруг открывает все карты. Не существует общества, для которого искусство было бы желанным. Это все неправда, ложь. С тех пор как Бог умер, его место заняло общество, а в нем должен править порядок; все должно идти на пользу обществу, и тогда, естественно, искусство как таковое подменяется социологией. И если то, что вы делаете, приемлемо с точки зрения общества, то вы «социологический» писатель, из которого рынок выжимает все соки, а затем вы­брасывает. Так что на сегодняшний день значительных писателей очень мало. Есть, конечно, Мишель Уэльбек — у него замечательный талант рассказчика. Есть и еще ряд малоизвестных имен (я, впрочем, мог бы их назвать), о которых узнают лет через десять. Они есть, но мы сейчас находимся на опасной дорожке, переживаем опасный переходный период. Тропик Рака. Так или иначе, сейчас создается много пустой литературы. Каждый год выходит до 600 книг. Из этих 600 выживают две-три, не больше. Если проанализировать прошлогодние книги или те, которые выйдут в этом году, то можно назвать книгу Паскаля Киньяра11 , книги Ле Клезио,12 Модиано13 и т.п. — при этом вы скоро заметите, что вам постоянно встречаются все те же шесть-семь имен, не более того. Это любопытно, потому что, окажись вы в Париже 20—30-х годов, таких имен было бы не шесть, а все тридцать. Так что опустошение пока продолжается, однако по законам диалектики оно породит обратный процесс. И это логично… — То, что сейчас любой может с легкостью издать свою книгу, это плохо? — Да, плохо. Как ни странно, принято думать, что литература — это такой вид искусства, которым может заниматься первый встречный. А ведь и вправду, все способны писать книги. Поэтому-то я все больше восхищаюсь музыкантами, ведь в музыке почти невозможно сплутовать. Если вы вышли на сцену, чтобы, скажем, сыграть сонату Моцарта, не умея этого делать, то это всем будет видно. Между тем ничто не мешает вам взять да и написать роман. Вообще, поводом для мошенничества может стать все что угодно: живопись может превратиться в своего рода инсталляцию, — я знаю не­- мало художников, которые вовсе не умеют рисовать. Да и скульпторы сейчас могут выделывать все что угодно, не создавая при этом настоящего искусства. А вот в музыке (а XVIII век — исключительно важный период в развитии музыки, и я говорю об этом в книге о Моцарте) сплутовать невозможно: либо вы умеете играть, либо нет. Литература — это такое же искусство, как и музыка. Оно не может возникнуть просто так, само по себе, вырасти из тайников души. Это действительно искусство, умение. Вы либо владеете им, либо не владеете. — Значит, этому в принципе можно научиться? — Этому нельзя научиться, но это можно развить в себе. В том и ужас, что этому нельзя научиться. Нельзя научиться поэзии. Можно только упражняться, совершенствоваться. Связь человека с языком — связь первичная, исконная. Либо она есть и ее можно совершенствовать, либо ее нет. ...Несколько лет назад мы с друзьями разослали «Озарения» Рембо по адресам самых крупных французских издательств, в том числе и в издательство «Галлимар». Разумеется, мы послали их не под именем Рембо. И не расположили по порядку. Мы просто послали рукопись — текст «Озарений». Все без исключения отказались его печатать. А между тем отмечаются памятные даты Рембо, повсюду фотографии Рембо, фильмы о Рембо, разговоры о Рембо и Верлене и т.д. и т.п. Меня интересует следующее: что же было написано? почему это не читают? откуда берутся все эти фильмы (например, фильм Феллини) и легенды, которые не имеют ничего общего с действительностью? На это есть много причин, и это любопытно, так как наводит на мысль о том, что люди сейчас вообще не читают или читают очень поверхностно, «по диагонали», как будто у них нет больше нейронов или атрофировалась умственная мускулатура для чтения. Они делают вид, что читают, но на самом деле вовсе не читают. А если они не читают или, по выражению Вольтера, читают только глазами, то воцаряется самая настоящая умственная тирания, ведь критическое мышление, умение сравнивать, чувство исторической истины развиваются именно в процессе чтения; прекратите читать — и вы попадете в социальное рабство. — Но ведь после того, как реальный писатель создает текст, этот текст как бы отделяется от него и начинает жить своей жизнью, не так ли? А персонаж мифологизируется… — Да, но это ложная жизнь! Подлинная жизнь — это то, что он написал. Встреча между мифом о Дон Жуане и Казановой имеет совершенно конкретное название: это опера Моцарта «Дон Жуан», поставленная в Праге в 1787 году. Казанова и Моцарт приезжают в Прагу, и там происходит их встреча. А два года спустя Казанова решает сесть за мемуары. Так что это удивительная историческая встреча. Жаль, что в гостинице, где она проходила, не было записывающих устройств. Вот бы послушать! Они, конечно, говорили по-итальянски (Казанова плохо знал немецкий). Эта встреча многое объясняет. Например, почему именно с этого момента моцартовская обработка мифа принимает совершенно другое направление, и вообще, почему Моцарт написал эту оперу (она, кстати, дорого ему обойдется: он потеряет имя и умрет в нищете). А между тем два года спустя, в 1789 году, Казанова сядет за мемуары, удивительным образом предвосхищая грядущие события, ясно осознавая, что вся эта эпоха вскоре исчезнет… Впрочем, поначалу он отнесся к революции весьма благожелательно, так как давно было ясно, что старая система себя изжила. Однако после террора — нет. Не говоря уже о Наполеоне… Но тут, в 1798 году, Казанова умирает. Еще более чужда ему Европа, втянутая в губительную авантюру, получившую губительное же завершение в России… На смену революции приходит контрреволюция, а затем мы получили тоталитарные режимы, например нацистский, крушение и опустошение Европы, — надеюсь, вы со мной согласны. Однако, чтобы добиться взаимопонимания в этих вопросах, нужно преодолеть горы предрассудков, ложных представлений об истории, об искусстве, об обществе. Полностью читать тут
read more...

О «генах культуры» и о главной задаче философии

Журнал «Экология и жизнь» в ноябре публикует интервью с Вячеславом Семеновичем Степиным – специалистом в области теории познания, философии и методологии науки, философии культуры. Он руководитель секции философии, социологии, психологии и права Отделения общественных наук РАН, президент Российского философского общества. Разговор вел главный редактор журнала Александр Самсонов. – В последнее время журнал все чаще обращается к теме взаимоотношения культуры и экологии. Как решается проблема роли культуры в человеческой деятельности с точки зрения современной философии? – Когда говорят о культуре, очень важно выяснить ее функции в социальной жизни. Социальная жизнь воспроизводится и изменяется благодаря деятельности людей. Типов деятельности много, и каждый тип деятельности тоже воспроизводится. Есть виды и типы деятельности, которые воспроизводятся не то что десятилетиями – часто столетиями. Например, народные промыслы, ремесла. И даже обычные, привычные для нас виды деятельности тоже не сразу меняются. Вот построили, допустим, завод, который будет выпускать автомобиль, и он несколько десятилетий может выпускать одну и ту же марку. Принципиально важно, что все формы человеческой активности – деятельность, поведение, общение – управляются определенными программами. В частности, любые виды деятельности предполагают, что у человека как действующего субъекта должны быть определенные ценности, цели, знания и навыки. Все это – компоненты программы деятельности. Ценности отвечают на вопрос «для чего?». Они санкционируют тот или иной вид деятельности. Цели отвечают на вопрос «что?». Что необходимо получить в качестве результата деятельности. Цель – это идеальный образ будущего продукта деятельности. Знания и навыки выступают необходимым условием эффективности действий со средствами, воздействие которых на предмет деятельности (исходный материал) преобразует его в продукт (реализация цели). Если у человека нет этой программы, он не может включиться в деятельность. Он не знает для чего и что должно быть результатом его действий, не знает как действовать. В этой связи возникает вопрос: откуда человек заимствует программы деятельности? Ведь от рождения он ими не обладает. Они не передаются через биологическое наследование. Люди получают их прижизненно, в процессе обучения и воспитания.Это относится и к программам поведения и общения как формам человеческой активности. Лишь частично они обусловлены генетическими предрасположенностями, биологическими инстинктами. Основное их содержание определено социальным воспитанием и обучением. Нас, например, с детства приучают к правилам потребления пищи: как оперировать во время еды ложкой, вилкой (или их аналогом – китайскими палочками). Как вести себя за столом и т.д. Все это программы социального поведения, опосредующие проявления инстинкта питания, управляющие им, определяющие формат его реализации. И так обстоит дело с любыми биологическими инстинктами. Программы деятельности, поведения и общения вырабатываются людьми в процессе исторического развития общества. Они транслируются, т.е. передаются от человека к человеку, от поколения к поколению. В совокупности они образуют постоянно накапливаемый и обновляемый социально-исторический опыт. Его компонентами выступают знания, предписания, идеалы и нормы, образцы деятельности и поведения, ритуалы, ценности, верования, мировоззренческие установки и т.д. Трансляция этого опыта предполагает его закрепление в знаковой форме. Это значит, что любые программы деятельности, поведения и общения функционируют в обществе в качестве семиотических систем. Многообразие социального опыта предполагает многообразие знаковых форм, способов кодирования различных элементов этого опыта. В качестве кодовых систем могут выступать любые компоненты человеческой деятельности (орудия труда, образцы операций, продукты деятельности, опредмечивающие ее цели, сами индивиды, выступающие как носители некоторых социальных норм и образцов поведения и деятельности), естественный язык, языки искусства, науки, символы, регулирующие социальную жизнь. – Люди тоже могут выполнять роль знаков? – Когда мы подражаем другому человеку, которого мы рассматриваем как своего рода образец поведения или деятельности, то этот другой становится знаком, который репрезентирует определенный опыт. Люди не просто действуют, но и одновременно могут выполнять роль семиотических систем, демонстрируя образцы поведения и деятельности, которые программируют других людей. В этой функции люди могут стать символическими фигурами общественной жизни (великие полководцы, ученые, писатели, знаменитые спортсмены и т.п.). Функционирование людей в качестве семиотических систем является самой древней передачей социального опыта ( «делай как Я»). Историческое накопление этого опыта (программ поведения, общения и деятельности) всегда сопровождается возникновением новых способов кодирования. – Появление новых кодов меняет характер социальных отношений? – На эту тему есть специальные исследования. Известный канадский культуролог и философ М. Маклюэн предлагал выделять стадии развития цивилизации в зависимости от появления новых типов кодовых систем. Он, например, выделял дописьменные общества и общества с письменностью как разные типы общественной организации. Только в обществах с письменностью возникают своды законов, письменное право и основанное на нем судопроизводство. В архаических обществах (без письменности) при решении человеческих конфликтов главную роль играют не своды законов, а обычаи. В качестве следующей важной стадии развития общества Маклюэн выделяет книгопечатание (формирование «Гутенберговской галактики»), когда идеи можно транслировать не только избранным, а широкому кругу людей. Возникает массовая грамотность, читающая публика. Следующим шагом развития общества Маклюэн полагает появление СМИ, и, наконец, продолжая эту цепочку открытий, – появление компьютерного письма и компьютерных сетей. Этот тип кодирования породил новые типы коммуникации (Интернет), изменившие повседневность, экономику и социально-политическую жизнь. Таким образом, человеческая жизнедеятельность регулируется двумя типами кодов – биокодами, и социокодами. Первые из них закрепляют генетические, биологические программы, вторые фиксируют программы социальной жизнедеятельности, которые надстраиваются над биологическими программами и управляют поведением, общением и деятельностью людей. Как только ребенок родился, он погружается в сферу этих надбиологических программ. Их усвоение – это процесс социализации, обучения и воспитания. И тогда уместно спросить, как называется эта развивающаяся совокупность социокодов, закрепляющих программы деятельности, поведения и общения людей. Все это называется культурой. Можно дать следующее определение культуры: культура – это сложная, исторически развивающаяся система надбиологических программ человеческой жизнедеятельности (деятельности, поведения, общения), которая хранит эти программы, закрепляя их в виде кодовых систем, (семиотических образований), транслирует их (передает от человека к человеку, от поколения к поколению), а также способна генерировать новые программы, изобретая их до того, как они внедряются в ткань социальной жизни, материализуются в ней. Одним из примеров генерации в культуре новых программ человеческой жизнедеятельности может служить фундаментальная наука, которая имеет технологические приложения, непосредственно влияющие на человечество, его быт, на отношения людей, на непосредственно окружающий их предметный мир. Фундаментальные научные открытия часто появляются задолго до того, как имеют технологическое приложение. В 70-х годах XIX века Максвелл открыл электромагнитные волны, а в следующем веке уже пришли радио, телевидение, сотовая связь, без чего мы сегодня жизни не мыслим. Это все продукты научного открытия. – Уравнения Максвелла – очень интересный пример. В то же время в вашей статье, которую мы опубликовали в «ЭиЖ» № 5'2012, вы писали об этических инвариантах науки… – Наука, как всякая деятельность, регулируется этическими нормами. Наука способна выходить за рамки структур производства и обыденного опыта нынешнего поколения людей и открывать предметные миры, которые могут быть освоены завтра и послезавтра, в будущем. Все это делает науку таким образованием, которое имеет особую этическую регуляцию. Можно выделить два основных принципа научного этоса. Первый принцип – «Платон мне друг, но истина дороже». Он выражает установку науки на поиск объективно-истинного знания. Это одновременно и запрет на умышленное искажение истины. Второй принцип требует наращивать истинное знания. Наука должна постоянно выходить за рамки уже известного, постоянно открывать новое. Отсюда ценность новизны в науке, особая ценность научного открытия, научных инноваций. И отсюда запрет на плагиат. Потому что ты должен четко зафиксировать: вот это было до меня, а вот это сделал я. Если я этого не сделал, то никакой я не ученый. Долгое время эти этические регулятивы были достаточны для развития науки. В настоящее время, поскольку мы работаем со сложными объектами, где появляются огромные зоны риска для человека, возникает еще необходимость дополнительного этического регулирования, нужны дополнительные этические экспертизы научных проектов с точки зрения гуманитарных ценностей. И основа этих экспертиз – гиппократовский принцип «Не навреди!» – Яркий тому пример обсуждение многочисленных опасений перед запуском ускорителя ЦЕРН. – Да, обсуждалась, в частности, проблема возникновения черных дыр в ходе экспериментов. Таким же образом обсуждались риски генной инженерии, особенно в экспериментах с микроорганизмами; анализировались и опасности нанотехнологий, связанные с созданием новых химических соединений, которые могут негативно воздействовать на здоровье людей. – Получается, что наука как область культуры взаимодействует с другими областями. Она лишь относительно автономна. – Это фундаментальная особенность культуры. Все ее подсистемы взаимосогласуются и каждая из них – результат исторического развития. Когда культура развивается от архаических форм до все более сложных, в ней формируются различные подсистемы – политическое и правовое сознание, религия, наука, философия, искусство. Но они не возникают одновременно. Было время, когда была религия, было искусство, а не было науки и не было философии. Были общества, которые жили без философии. Политическое и правовое сознание возникло тогда, когда возникло государство и право, когда политика стала осмысленным деянием жизни. Но когда в процессе развития возникают относительно самостоятельные подсистемы культуры, они функционируют как часть более сложного целого. Изменения в одной подсистеме приводят к изменениям в других. Они как бы резонируют друг с другом. И тогда возникает вопрос: почему и как это происходит? Об этом задумывались многие философы и социологи – О. Шпенглер, Н. Данилевский, П. Сорокин. Они зафиксировали, что в глубинах культуры есть какие-то духовные образования, которые людьми переживаются, осмысливаются, понимаются и пронизывают все сферы духовной жизни человека. Сходную идею можно найти у Гегеля. Она в разных аспектах разрабатывалась затем на последующих этапах развития философии (Шопенгауэр, Ницше, Кьеркегор, Хайдеггер). Постепенно выяснялось, что человеческая жизнедеятельность во многом определена духовными сущностями, выражающими жизненные смыслы, по которым человек живет. Их обнаруживали при исследовании различных культур историки и социальные антропологи. Эти жизненные смыслы называют по-разному: категории культуры, концепты, идеи. Я их называю мировоззренческими универсалиями. Мировоззренческие универсалии культуры – это понимание того, что есть человек, что есть природа, что есть пространство, время, причинность, что есть свобода, совесть, справедливость, личность, власть, любовь, красота, дружба и т. д. Все эти универсалии сцеплены, одна зависит от другой. Культура так устроена, что мировоззренческие универсалии функционируют как своего рода полный набор генов. И с каждым из них сопрягаются все другие. Переживание и осмысление пространства–времени и причинности резонирует с переживаниями и пониманиями справедливости и свободы. И наоборот. Так обстоит дело со всеми мировоззренческими универсалиями. – Универсальный набор? – Да, в определенном смысле универсальный. Нужно только уточнить, что этот набор тоже историчен. Например, во многих архаических культурах «любовь-дружба» были одной универсалией, а затем, по мере обогащения их смыслов, расщепились на две категории. Но важно еще раз подчеркнуть, что смыслы мировоззренческих универсалий пронизывают всю культуру, обнаруживаются во всех ее сферах: в обыденном мышлении, искусстве, политическом и правовом сознании, в сфере нравственности, в религии, науке, философии. В обыденной жизни мы их, как правило, не осознаем, но мы их пронимаем и живем в соответствии с этими пониманиями. Человек обыденного сознания, если его спросить, что такое справедливость, чаще всего определения не даст, но покажет на примерах, как он это понимает: «Вот у меня сосед справедливый, а вот этот человек – несправедливый». Он понимает, что такое справедливость, но четко не осмысливает этого понимания. Оно принимается подсознательно, интуитивно. Но главное, что человек не просто понимает, но и переживает то, что связано со справедливостью и несправедливостью в его жизни. Категории культуры всегда переживаются людьми. Они схематизмы их эмоционального отношения к миру. Они определяют оценку тех или иных событий и жизненных ситуаций. Поэтому они выступают одновременно и как базисные ценности культуры. Что такое свобода, что такое человек, что такое общество? Для чего я живу? Все ответы на эти вопросы лежат в смыслах универсалий культуры. В них есть несколько пластов содержания. Там есть общечеловеческий пласт, но он всегда конкретизирован исторически особенными пониманиями, характерными для исторически определенного типа культуры. – Поясните это на каких-либо примерах – В любой культуре есть представление о бытии и небытии (о существующем и несуществующем). Это универсалии культуры, но в разных культурах они интерпретируются по разному. Если сравнить, например, античную культуру V- III века до н. э. и китайскую культуру этой же исторической эпохи, то на вопрос «что такое бытие?» древний грек ответил бы примерно также как мы сегодня: «Бытие – это то, что меня окружает, что существует, предметный мир вокруг меня, люди, их сознание, их отношения. Это бытие. А вот небытие – когда это все исчезнет. То есть небытие – это отсутствие бытия». А древний китаец сказал бы иначе. Он бы сказал: «Небытие – это вся полнота бытия». У него другая интерпретация общечеловеческого в мировоззренческих универсалиях и другая картина мира: бытие есть потенциальные возможности, которые только частично проявляются в наличном мире и лишь частично в нем реализуются, а вот все потенциальные возможности бытия – это небытие. – Но это очень сложный мир. – Да, сложный. В китайской философии он управляется законом Дао. Дао означает всё. Закон Дао означает «логос», т. е. логику, закономерность мира, но он означает и нравственность, и жизненный путь человека – и всё это вместе. И поэтому китаец мыслил так, что если, допустим, повторяются какие-то природные катаклизмы (землетрясения, засухи, наводнения), то это наказание небес, значит, власть или император ведет себя безнравственно. Это могло служить поводом к восстанию. Когда Конфуция ученики спрашивали: «Учитель, что такое Дао?», он давал разные ответы ученикам, учитывая жизненный путь каждого и достигнутый уровень нравственного самосовершенствования. Китайцы считали, что истина открывается только нравственному человеку. У них нравственность – условие получения истины. А в европейской культуре – наоборот. Когда к Сократу приходит человек и просит научить его добродетели, он спрашивает: «А ты знаешь, что такое добродетель?». Давай подумаем вместе, определим это понятие. И когда ты проникнешь вглубь понятия, т. е. постигнешь истину, тогда ты и будешь нравственно себя вести. Сначала истина, потом нравственность. – Есть еще третья градация – «гений и злодейство». – Есть и такая антитеза – гений и злодейство. Но согласно китайской культурной традиции гений не может стать злодеем. Гений – мудрец, который открывает истину мира. Он не найдет истину, если не пройдет путь нравственного совершенствования. В традициях же европейской культуры это возможно именно потому, что истина и рациональное выше по градации, чем нравственное. – То есть сама по себе ученость еще не есть добродетель? – В европейской культурной традиции ученость сама по себе добродетель. А в древнекитайской культуре она добродетель только тогда, когда обучающийся проходит путь нравственного совершенствования. – На самом деле, в этом большая проблема нашего общества. – Сейчас бы я сказал так: не такая уж плохая идея была в древности у китайцев, которые считали, что безнравственное поведение может привести к глобальным природным катастрофам. Яркий пример – Чернобыль. Он показал, как безответственное (безнравственное) поведение приводит к катастроф Но продолжим о мировоззренческих универсалиях культуры. Посмотрим, как они сцеплены. Представление о бытии–небытии приводит к особому пониманию соотношения истины и нравственности и особому пониманию науки. Китайское мышление более синергетическое, чем европейское. Оно ближе к идее живого организма, который отбирает для себя из внешней среды то, что его сохраняет. Китайцы в III в. до н.э. знали намного больше рецептов решения геометрических задач, чем европейцы этой же исторической эпохи, чем греки, освоившие египетские и вавилонские математические знания. Но никому из китайских ученых древности и в голову не пришло построить такую систему знания, как Евклидова геометрия, сформулировать аксиомы как выражение «в чистом виде» сущностных характеристик пространства и на этой основе доказывать теоремы, открывая новые рецепты решения геометрических задач. В древнекитайской культуре не было доминирующей идеи «чистых сущностей», отделенных от явлений. Явление и сущность воспринимались всегда слитно. Считалось, что в этой слитности и проявляется закон Дао. Любое явление, которое вышло из небытия демонстрирует этот закон. Поэтому отыскание каждого нового рецепта решения математической задачи и накопление таких рецептов толковалось как действие по пути Дао. Видение мира, картина мира здесь была примерно такая: каждая часть мира должна быть согласована с другой частью, как в едином организме. Отдельные части специализируются, но в то же время управляются целым. Они резонируют друг с другом и существует общий закон, который выражает это согласование частей и целого. Кстати, не только у китайцев, а во всех древних культурах природа воспринимается как живой организм. Но китайцы особенно четко придерживаются идеи мира как живого организма, включая в качестве его части и социальную жизнь, поступки и действия людей. В понимании небытия как всей полноты потенциальных возможностей бытия особый смысл обретала категория пустоты. Для европейской традиции пустота – это отсутствие вещей, это пустое пространство. А для китайца пустота – это не отсутствие вещей, а формообразующее начало вещей. Из пустоты рождаются вещи. Как это понять? Китайская философия поясняла это на простых примерах. Вот кувшин, чтобы его сделать, лепят стенки и дно, обжигают его в печи. Что делает кувшин кувшином? Не глина, не стенки, а пустота в нем. Не будет пустоты – ничего не нальешь, не насыплешь. Строят дом, прорубают окна и двери. Что делает годным дом к проживанию? Пустота в нем. Пустота – формообразующее начало вещей. А дальше еще один интересный ход мысли. Как укрепить свою душу, как воспитать в себе стойкость к страданиям? Мысленно прочувствуй мир, предшествующий бытию, в нем нет страданий. Пустота как начало вещей– это отсутствие страданий. Это то, что укрепляет твою жизненную стойкость и силу. И в китайской живописи это все выражается очень интересным способом. Если изображены, допустим, птичка на ветке и иероглифы с изречением: «Когда птица поет, весело на сердце», то смысл, гармония создаются не только рисунком и иероглифами, но и фоном на листе бумаги. Предметы и фон, даже если это белое, не закрашенное поле, должны создавать единство и гармонию. Все собирается воедино. Это классическая китайская живопись. Цельное миропонимание – есть иллюстрация того, какую роль выполняют в социуме универсалии культуры. Из сцепления и взаимодействия их смыслов возникает целостная картина мира, мировоззрение которой определяет осмысление, понимание и переживание человеком мира. Когда мы говорим о кардинальных переменах в культуре, о формировании, допустим, нового облика науки, то истоки всех таких перемен лежат в изменении ранее доминировавших мировоззренческих установок, в изменении смыслов мировоззренческих универсалий культуры. Примером здесь может служить становление естествознания в новоевропейской культуре. В его основе лежало соединение эксперимента как метода изучения природы с ее математическим описанием. И это было связано с новым пониманием природы, человека и его деятельности. — Существует достаточно распространенное мнение, что эксперимент как метод изучения природы был изобретен еще в древней Греции, в науке Александрийского периода. — Такое мнение есть, и его воспроизводят в ряде работ по истории физики. Но это результат аппликации современных представлений на науку совсем иной эпохи. На эту тему есть исследования, в том числе и в отечественной литературе. В них показано, что само понимание природы у древних греков и в Новое время было разным. Разные смыслы характеризовали категорию «природа» как универсалию культуры. Различным было и отношение к человеческой деятельности, нацеленной на преобразование материала природы в вещи искусственно создаваемой человеком природной среды. В культуре Античного мира «технэ» как искусственное противопоставлялось «фюзис»у и Космосу как естественному. Творчество Архимеда, Герона, Паппа и других исследователей Александрийского периода, экспериментировавших с техническими устройствами и изучавших их свойства, оценивались как сфера «технэ». Что же касается познания Космоса как единого целостного организма, понимания его гармонии, где каждый его качественно специфический фрагмент ( «фюзис“) включен в целое Космоса и подчинен ему, то считалось, что решение этих задач невозможно посредством методов “технэ». Полагалось, что возникший в сфере «технэ» метод эксперимента для понимания гармонии Космоса непригоден. Он вырывает из мира отдельный фрагмент, изменяет его и тем самым нарушает гармонию Космоса. Считать этот путь способом познания мира для мыслителей Античности означало примерно то же, что пытаться почувствовать гармонию, допустим, скульптуры, созданной знаменитым Поликлетом, отломав от нее какую-то маленькую часть и, не видя целого, изучать только эту отломанную часть, да еще предварительно обточив или раздробив ее. В Античности считалось, что постижение Космоса возможно только через умозрительные науки – философию и математику. В Средние века резкое разграничение между естественным и искусственным сохранялось. В картине мира этой эпохи идеальный небесный мир как естественное и греховный земной мир человеческих деяний противопоставлялись друг другу. Однако в христианстве все же была идея, позволившая соединить естественное и искусственное. Это идея, согласно которой человек создан по образу и подобию Бога. В эпоху Реформации в протестантском варианте христианства она получила особое толкование. Если человек служит Богу не только в молитвах, но и в своих деяниях, то он, создавая предметный мир микрокосма, действует по образу и подобию того, как Бог творил макрокосм. Законы сотворения вещей в обоих вариантах одни, созданные Богом. В этой версии искусственное уже не только не противопоставляется естественному, но в принципе может служить средством познания естественного, т. е природы. Так открывается путь к новому пониманию познания: изменяя предметы природы, мы получаем возможность обнаружить действие ее законов. Работа технических устройств в этой интерпретации дает ключ к постижению законов природы. Показательно, что именно в русле этой логики формировалась исследовательская программа Галилея, положившая начало естествознанию Нового времени. Как-то великий физик Нильс Бор, один из создателей квантовой механики, отметил, что прорывы в науке часто связаны с «сумасшедшими идеями», которые внешне выглядят нелогичными, но на самом деле опираются на глубокую, не лежащую на поверхности логику. Программу Галилея вполне можно расценить как «сумасшедшую идею». Согласно ей, если вы хотите познать законы движения тел, в том числе и небесных, идите в венецианский арсенал, изучите там работу механических устройств – блока, клина, маятника, тела на наклонной плоскости и т.д., проведите с ними эксперименты, и вы узнаете законы, по которым движутся как земные, так и небесные тела! Кстати, Ньютон открыл закон всемирного тяготения, следуя логике программы Галилея. Он моделировал движение Луны вокруг Земли на механических устройствах (колеблющийся шарик как маятник раскручивается и совершает полный оборот; маленький шарик катится внутри полости большого шара). Мысленные эксперименты с этими моделями, расчеты центробежных и центростремительных сил и сопоставление полученных результатов с законами Кеплера привело к открытию закона всемирного тяготения. Так возникала физика Нового времени, опирающаяся на эксперимент. А после этого было переосмыслено «технэ» Архимеда и всех других знаний, полученных в науке александрийского периода. Они стали рассматриваться как наука о природе, как знания физики. Приведенный пример может служить иллюстрацией того, как в недрах предшествующей традиции возникает то новое, которое заставит нас изменить традицию, сохраняя те или иные ее аспекты и компоненты в переосмысленном виде. Радикальные перемены в жизни общества всегда предполагают переосмысление мировоззренческих универсалий культуры. Мировоззренческие универсалии (категории культуры) – это «гены» социального организма. И если вы хотите изменить общество как целостный организм, если вы хотите изменить стратегии деятельности, то измените ценности, смыслы универсалий культуры. Переосмысление ценностей – это необходимое условие коренных социальных перемен. Духовные революции всегда предшествуют политическим. Всегда сначала идет проблематизация и критика прежних ценностей, которым противопоставляются новые ценности, новые смысложизненные ориентиры. Изменение культурно-генетического кода формирует новые виды общества. Насколько они будут жизнеспособны обнаружит последующее историческое развитие, прежде всего – развитие экономики как главного процесса взаимодействия общества с внешней природной средой, а также его взаимодействий с другими обществами. Все эти взаимодействия с природным и социальным окружением выступают своего рода факторами естественного отбора социальных организмов. – Насколько глубоки эти аналогии между биологической эволюцией и социальным развитием? Не приводят ли они к идеям социал-дарвинизма? – Нет, это не социальный дарвинизм. Это – общие закономерности развития сложных развивающихся систем. Они едины для всех таких систем, где бы они не наблюдались, – в природе или в обществе. В каждой области есть своя специфика, но есть и общее инвариантное содержание. Любые сложные исторически развивающиеся органические целостности должны внутри себя содержать особые информационные структуры, обеспечивающие управление системой, ее саморегуляцию Эти структуры представлены кодами, в соответствии с которыми воспроизводится организация системы как целого и особенности ее основных реакций на внешнюю среду. В биологических организмах эту роль выполняют генетические коды (ДНК, РНК). В обществе, как целостном социальном организме, аналогом генетических кодов выступает культура. Саморазвивающиеся системы периодически проходят стадию смены типа саморегуляции, когда система усложняется, и прежний тип саморегуляции сменяется другим. Эту стадию называют по-разному: фазовый переход, качественный скачок, революция. В синергетике ее именуют стадией динамического хаоса. Порядок переходит в хаос, из которого может возникнуть иной, более сложноорганизованный порядок. На стадии динамического хаоса в точках бифуркации возникает спектр возможных сценариев развития системы (их конечное множество). Некоторые могут привести к упрощению и даже разрушению системы. Но могут существовать и сценарии, выводящие систему на новый, более высокий уровень развития. Применительно к развитию общества именно на стадии динамического хаоса происходит изменение смысла мировоззренческих универсалий и формирование новых ценностей. – Можно ли характеризовать современный этап развития цивилизации как стадию фазового перехода? – Я отстаиваю именно эту точку зрения. Современная цивилизация породила глобальные кризисы (экологический, антропологический и др.), которые поставили под угрозу само существование человечества. Ее фундаментальные ценности не содержат ограничений, которые могли бы блокировать обострение глобальных кризисов. В первую очередь это относится к идеалу господства человека над природой; понимания природы как неисчерпаемого резервуара ресурсов для деятельности, которые можно бесконечно потреблять в расширяющихся масштабах; к представлениям о самоценности научно-технического прогресса. Эти ценности придется переосмысливать и изменять. В этой связи возникает вопрос о предпосылках таких изменений. Важно не просто предложить альтернативные варианты ценностей. Необходимо установить, каковы предпосылки и возможности их реализации, выявить точки роста новых ценностей в тенденциях современного социального развития. Прежде всего, важно обнаружить эти точки роста в тех процессах, которые составляют сердцевину современной цивилизации – в ее научно-техническом и экономическом развитии. Относительно научно-технического развития частично мы уже сегодня говорили. (Более подробно см. мою статью в «ЭиЖ» № 5 (120) 2012г.). Главная социальная новация в этой области, возникшая на переднем крае современного научно-технологического развития – это социально-этическая экспертиза научных программ и проектов. Самоценность научно-технологических инноваций здесь ставится под сомнение и вводится дополнительный этический контроль, обеспечивающий гуманистическую направленность научных поисков и их технологических реализаций. Это – точка роста новых ценностей. – А как обстоит дело с экономикой? Где здесь точки роста новых ценностей и новых стратегий развития? – В этой сфере их обнаружить непросто. Но некоторые подходы уже обозначены. Требует критического рассмотрения основной принцип современной экономики «рост потребления обеспечивает экономический рост». Иначе говоря «чем больше мы потребляем, тем это лучше для экономики!». Потребление порождает спрос, спрос стимулирует новый виток экономического развития. Возникает система с обратной связью. Удовлетворение спроса порождает новый спрос, что обеспечивает рост экономики. На этих путях в развитых странах Запада возник особый вариант капитализма – общество потребления. В идеологии этого общества принцип взаимосвязи роста потребления и экономического роста нашел свое выражение в формуле «чем больше вы потребляете, тем лучше живете». Эрвин Ласло (известный футуролог, член Римского клуба) считает, что это – принципиально вредный миф, от которого следует отказаться. Без этого невозможно преодолеть экономические кризисы и избежать экологической катастрофы. В середине ХХ в. один из идеологов свободного рынка Виктор Лебов писал, что нужно формировать особую систему сознания, приучать людей потреблять, изнашивать и заменять вещи со все возрастающей быстротой. Это выгодно для экономики. Кстати, сегодня эта установка практически реализовалась. Многие производители товаров намеренно так упрощают технологии, чтобы товары быстрее изнашивались, и у потребителей был стимул покупать новые. Как отмечал Э. Ласло, современная цивилизация за последние 50 лет потребила столько же товаров и услуг (по стоимости в неизменных ценах), сколько все предыдущие поколения вместе взятые. – В современной экономике особую роль играет финансовая сфера, которая обрела самостоятельное значение. – С развитием кредитования не только отдельных лиц, но и стран, а также транснациональных корпораций деньги постепенно превратились в особый товар. Изготовление такого товара, и контроль за мировыми финансовыми потоками стал источником сверхприбылей. Особые выгоды получают в этом процессе США, национальная валюта которых – доллар — одновременно функционирует и как мировая валюта. Это позволяет США за счет эмиссии доллара и ценных бумаг кредитовать себя в расширяющихся масштабах, стимулируя таким путем развитие экономики. Долг США огромен, он перешагнул уже за 16 трлн. долларов. Но жить в долг, значит жить за счет других стран и будущих поколений. Все это – системные изъяны современной мировой экономики, которые неизбежно будут порождать все новые кризисы в этой области. – Значит, нужно изменение «генов культуры» современной цивилизации? – Да, это основной вывод. Без этого не возникнут новые стратегии развития. Отсюда следует важная задача для философии и всего комплекса социально-гуманитарных наук. Надо искать точки роста новых ценностей. Они ниоткуда извне к нам не придут. Можно обнаружить их в недрах современной культуры, в тенденциях ее изменения. Философы всегда обращались к анализу мировоззренческих универсалий культуры. Сегодня эта деятельность перестает быть чисто теоретической. Она становится практической, связанной с поиском новых путей цивилизационного развития. ecolife
read more...