Определение счастья: данность, заслуга или бесполезная конформистская категория

Индейцы племени пираха считаются самым безмятежным народом на Земле: они спят урывками по 20-30 минут, едят от силы дважды в день, беспрестанно смеются и называют остальных людей, в приблизительном переводе, существами «с мозгами набекрень». Состояние счастья как некоей данности для этих 300-400 человек – такая же незыблемая основа бытия, как для современного запада – уверенность, что у него масса проблем. Но, в отличие от пираха, хоть и живущих долго и счастливо, но патологически неспособных объяснить, что такое счастье, крупнейшие «цивилизованные» умы изо всех сил стараются, пытаясь дать свое определение этого странного состояния. Альфред Хичкок Счастье — созидательное творческое бурление «Это чистый горизонт, когда не о чем беспокоиться. Когда есть только те вещи, которые созидательны и не деструктивны. Мне кажется, ненависть — это потраченная энергия. Это не продуктивно. Я весьма чувствителен. Острое слово, сказанное близким мне человеком с характером, ранит меня на много дней. Я знаю, что мы всего лишь люди, мы все испытываем эти разнообразные эмоции, называем их «отрицательными эмоциями», но, когда все это уходит, ты можешь смотреть прямо перед собой, и дорога ясна, и ты отправляешься, чтобы что-то создать. Я думаю, это то самое состояние счастья, в каком я хотел бы пребывать всегда». Айн Рэнд Счастье — нечто, достижимое напряжением личных усилий «Я считаю, что человек наделен правом на собственное счастье. Он cам должен его достигнуть, а не ждать, что другие положат свои жизни на то, чтобы сделать его счастливым. Необходимо иметь чувство собственного достоинства. Когда тебя просят любить всех, это все равно что любить их без какого-либо разбора, любить их по самому факту их существования. Но я считаю, любить людей можно лишь за их добродетели или достоинства. Вас никого не просят любить. Вы любите людей не за то, что вы для них делаете, и не за то, что они делают для вас. Вы любите людей за те их достоинства, коих они достигли самостоятельно. Вы любите лишь тех, кто заслуживает этого». Славой Жижек Счастье — то, что вам на самом деле не нужно «Счастье для меня — категория весьма конформистская. В психоанализе есть такой момент: на самом деле люди не хотят, не желают счастья. И я считаю, хорошо, что это так. Давайте говорить серьезно: когда вы находитесь в творческом порыве, в состоянии этого прекрасного недуга, счастье тут ни при чем. Вы готовы к страданию. Иногда ученые — я читал о таких — готовы умереть от радиации во время своих исследований. Для меня счастье — не этическая категория. Мы не хотим достичь в самом деле того, чего, как нам думается, мы хотим. Вот вам классическая история, традиционный шовинистский сценарий: я женат, у меня прохладные отношения с женой, и также у меня есть любовница. Я все время мечтаю: «Господи, вот бы моя жена исчезла (не в том смысле, что я убийца, просто как-нибудь), я бы начал новую жизнь со своей любовницей…» Знаете, что случается, как говорят психоаналитики, довольно часто? После того, как жена уходит по каким бы то ни было причинам, вы теряете и любовницу. Когда это случается, вы понимаете, что то, чего вы хотели, — вовсе не жить с любовницей, а держать ее на расстоянии объекта желания, мечтать о ней. И это отнюдь не случай из серии «слишком». Это то, как на самом деле все устроено. Мы не хотим в самом деле того, что, как нам кажется, мы желаем». Эрих Фромм Счастье — способность к творческой взаимосвязи со всем миром «Радость от работы — это радость, какую испытывали средневековые ремесленники или как это происходит сейчас в таких странах, как, например, Мексика. Это радость сознания. Найдется много профессиональных работников, которые ощущают эту радость. Единственный способ человека оценивать себя — сравнивать с другими подобно тому, как он сравнивает вещи. Сегодня единственное счастье для человека — удовлетворение от того, что он получает больше, чем другие. На самом же деле счастье — это то, что формирует созидательную, подлинную, глубокую связь со всей жизнью, то есть с людьми, с природой и восприимчивостью к ним. Человек восприимчив: иногда счастлив, иногда испытывает грусть. Важен его отклик». Экхарт Толле Счастье — освобождение от рамок собственного эго «Нет ни прошлого, ни будущего, это как раз то, что я называю «обрести себя». Но у этого «я» нет ничего общего с «маленьким я», которое постоянно бормочет. Когда вы встречаете другого человека, вы чувствуете самую его суть, чувствуете, что знаете его, как самого себя. Она абсолютно бесформенна, она просвечивает через другую форму и ощущается вашей собственной. Вы можете почувствовать ее лишь тогда, когда найдете в себе — и тогда будете любить каждое существо, каждый предмет как самое себя. Это и есть настоящее значение понятия «любовь». Это узнавание другого как самого себя по сути. И разумеется, это узнавание того, что я называю «единством», «цельностью» (oneness). Это освобождение от формы, когда вы можете играть с ними, жить в их мире, но не отождествляться с ним. Это измерение и есть истинное счастье, хоть мне и не нравится это слово, так как оно слишком поверхностно, чтобы описать это состояние». theoryandpractice
read more...

Цитата

Есть люди, которые предпочитают книги всему тому, о чем в книгах пишется, — прекрасным пейзажам, героическим деяниям, смеху, приключениям, вере. Они читают о богоподобных статуях и не стыдятся своего ленивого убожества; читают о смелости и благородстве и не стыдятся своей эгоцентричной мелочности.

Они приняли гражданство призрачного мира и, как индус в своем раю, преследуют тень оленя тенью собаки. Этот путь ведет к безумию.

В призрачном краю скупцов и пьяниц мы найдем и немало ученых. Здесь, как почти во всех этических проблемах, корень зла не столько в наличии недостатков, сколько в отсутствии некоторых насущных достоинств. Дурно не пристрастие к книгам, а безразличие к жизни.

Честертон Г. К., Собр. соч.: В 5 т. Т. 5: Вечный Человек. Эссе

read more...

Должен родиться гений, который скажет: все неправильно!

Мозг - самое сложное из всего, что мы знаем. Более того, не очень даже понятно, кто кому принадлежит: мозг нам или мы - ему. Последнее время пошла такая чуть ли не мода - но еще не в России, а на Западе - отделять себя от мозга. Говорить: это все не я, это он вытворяет. То есть как бы разрушилась идентификация себя с мозгом, теперь вроде бы не считается, что это одно и то же: мол, личность как бы отдельно, а мозг отдельно. И в этом, к сожалению, что-то есть. Не случайно последнее время опять начал обсуждаться вопрос о свободе воли: существует она или нет. Выясняется, что у нас довольно много всего запрограммировано, т.е. у человека есть не только hardware, физическая составляющая, но и software, некий аналог программного обеспечения. И мозг слишком много решает сам, иногда (меня особенно пугает это "иногда") сообщает нам не только о том, что мы делаем, но и дополнительно посылает сигнал, что мы это делаем добровольно. Такая подлость. А если без шуток, то нельзя не вспомнить Мамардашвили и Пятигорского, которые предлагали отрицательно разобраться с темой субъекта и объекта. То есть вообще вывести это разделение из рассмотрения, ведь границы между субъектом и объектом непонятны, и поэтому, мол, бесполезно разговаривать. Субъект, он одновременно и объект. Это история, восходящая к началам квантовой механики, когда, как известно, оказалось, что наблюдатель является членом научной парадигмы. То есть ученый перестал быть зрителем в зале, который наблюдает, что там объективно происходит на сцене. Он, к сожалению, и сам находится на сцене. В тот момент, когда он со сцены уходит, мы не знаем, что на сцене происходит. То есть это все на тему этого шредингеровского кота, который то ли есть, то ли нет, то ли жив, то ли мертв. Мы просто всегда утешались тем, что это релевантно лишь для микромира, а в нашем большом миру такого не водится. Кажется, такого утешения больше нет. Подробнее: http://kommersant.ru/doc/1634149 Важная вещь, которая нас всех, вообще всех ученых, смущает, это то, что носит название qualia или first person experience - то бишь личное: горячее нечто или не горячее объективно - это измерит прибор, а вот то, что оно для меня горячее, сладкое, вкусное - это все личный опыт, который носит название qualia. Вот с этим неприятно. Потому что мое qualia с вашим qualia ну никаким образом нет способа сопоставить. От того, что мы скажем: у этого такая-то температура или такой-то цвет, выберем какие-то объективные критерии, длину волны, прочие такие штуки, - от этого ситуация легче не станет. Потому что ни я к вам вовнутрь не могу залезть, в смысле сенсорном, ни вы ко мне. А уж тем более мы не можем залезть ни в каких животных, и мы понятия не имеем, есть ли у них вообще такая вещь, как qualia. И когда мы начинаем говорить о вещах такого уровня, то встает вопрос о сознании. А что это такое - никто не знает. И если, предположим, фея приходит и говорит: все для тебя сделаю, скажи только, чего хочешь. И я ей говорю: вот, хочу изучать сознание с помощью техники, которая у меня и так есть, уже купила, она стоит, но чтобы я это сознание могла поймать в мозгу. Она мне говорит: все исполню, только скажи, что ты хочешь там увидеть, чтобы ты после этого сказала, что это сознание и есть. Тут все заканчивается. Потому что не за что ухватить. Понимаете, я на любое проявление могу сказать: а это у вас память была, а это у вас ассоциации были, а это у вас внимание было. А вы мне скажете: а сознание-то где? Я скажу: понятия не имею, я даже вообще не знаю, есть оно или нет. Ведь даже на вербальном уровне непонятно, что это такое. Если мы начнем слово "сознание" переводить на другие языки, что полезно, то мы столкнемся с тем, что неизвестно, какой вариант перевода выбрать. "Сознание" можно перевести как consciousness, это будет одна история, как reflexivity - это другая, как mind - третья. И так далее. Скажем, если мы начнем противопоставлять сознание и подсознание, это один сюжет. Другой - противопоставлять тому состоянию, что под наркозом, или во сне. Это я к тому, что это подозрительное явление попадает в несколько оппозиций. А ведь по традиции сознание - это главное, что нас отличает от всех других существ. И никто не знает, что это такое. Вот за что ни схватишься, оно начинает рассыпаться. Это просто мы вошли в такой период, я бы сказала, парадигматического какого-то перелома. То есть вообще представление об объективности, о научных принципах - оно как-то начинает разъезжаться. Это происходит уже некоторое количество лет. Но нарастает. Ну вот, скажем, принципы, которые в науке всегда считались одними из главных: повторяемость эксперимента и статистическая значимость. Вот идем в мозг, да. Какая повторяемость, к чертовой матери? Вот вы меня сегодня засовываете в томограф. И я, заметим, честно себя веду. А это не факт: я могу и врать. Я делаю то задание, которое меня просят, ментальное, или, наоборот, не делаю, - проверить невозможно. Но, предположим, я честная девушка и веду себя как положено. И выполняю что-нибудь, не знаю, спрягаю там какие-нибудь глаголы. А вам же нужна статистика, значит, вы меня просите: вы еще придите в среду и в пятницу. А к среде я уже нашла алгоритм, как мне это делать лучше. Или, там, короче, или не так занудно - неважно. Это значит, что в следующий раз, когда я тоже как честная девушка себя буду вести, и все то же самое вы будете фиксировать, я буду делать другую работу. И скажем, когда вы будете смотреть на мою мозговую картинку в понедельник и в среду, вы будете видеть разные изображения. Хотя я себя веду честно, только я нашла short cut, короткую дорогу, так сказать, я нашла более экономное решение. А если вы меня будете тридцать раз спрашивать, я ваше задание наизусть выучу и в это время буду думать о своем. Хорошо, решаете вы, тогда мы соберем нужную статистику другим способом, а именно: будем проверять, к примеру, 38 человек. Среди этих 38 будут 5 академиков, 8 алкоголиков, 2 академика совпадут с 2 алкоголиками, будут 3 безумных тетки... Никаких статистически достоверных данных вы не получите, нет двух мозгов одинаковых! Значит, повторяемость мы не можем обеспечить. И статистику не можем. Поэтому все больше серьезных ученых открыто говорят о том, что надо изучать отдельные случаи, case studies. Очень трудно порой даже задание корректно поставить, не говоря уж о том, чтобы получить информацию, которая бы однозначно трактовалась. Недавно, вот прямо конкретный случай - у нас с Институтом мозга совместная исследовательская работа идет уже много лет, и сейчас вроде бы получились результаты. И что? Просто нет единой интерпретации. Я на них смотрю и понимаю, что проинтерпретировать не могу. Потому что я говорю: скажите, пожалуйста, а почему здесь играет слуховая зона коры, учитывая, что задание предъявлялось зрительно? Они мне, - а все специалисты, там невежд нету в компании, которая это обсуждала, - они говорят: ну, он, наверное, произносит это внутренне, и вот у него... Ну, знаете, так можно трактовать все, что хочешь. Я говорю: а эта зона почему работает? - А, наверное, это на всякий случай, как бы, ну, такая сторожевая зона, там сторож стоит, который отсматривает, все ли в порядке. В общем, я к чему это говорю? К тому, что существует возможность трактовки одного и того же не только с разных научных позиций, но и я сама могу на это с этого боку поглядеть, а могу и с другого. Такая вот объективная необъективность ситуации. Парадоксальным образом с нарастанием мощности техники ситуация у нас ухудшается. У нас переизбыток информации. Мы не знаем, что с этим делать. Ну, хорошо, вот представим себе, что мне дарят прибор, с помощью которого я могу увидеть каждый нейрон. А что мне делать с этой информацией? Их 150 миллиардов. На кой черт мне нужна информация о каждом нейроне? Что я с ней буду делать? То есть получается, что чем более мощный прибор, тем мне же хуже. Потому что, когда там 100 лет назад работали с пациентами, обследовали пациентов, у которых повреждена такая-то зона мозга, это была более-менее ясная ситуация: вот этот кусок вынули, и у него пропали глаголы. А теперь вот этот кусок вынули, и вот у него дискурс не получается. Был такой гениальный невролог и мыслитель - Хьюлиус Джексон. Он работал в конце XIX века - в самом начале XX-го. Его идея сводилась к следующему: не нужно отождествлять утрату какой-то функции в мозгу, что мы наблюдаем в клинике, с тем, что эта часть мозга заведует этим делом. И клинические данные по всему миру, к сожалению, каждый день дают миллионы примеров того, что это правда. Нужно моделировать понимание, это же главная функция интеллекта - что "я понял". А вот что значит "я понял"? Нет для этого никакого алгоритма. Из того, что человек себя ведет адекватно, не следует, что он понял. Об этом много пишут. Скажем, Роджер Пенроуз об этом прямо пишет, что моделировать человеческий интеллект никогда не получится, потому что не все в мозгу вычисления. И когда речь идет о когнитивных процессах высокого уровня, то встает вопрос о понимании, а значит, об алгоритмах понимания. И мы про это ничего не знаем. Если резюмировать все сказанное, то оно сводится к тому, что мы явно зашли в какой-то парадигмальный, я бы даже сказала, философский тупик. Есть горы знаний, они каждый день валят десятками тонн. Прочесть нельзя, не то, что осмыслить. И что толку? Куда и как втянуть эти знания? Исследования становятся все более дорогими, приборы стоят десятки миллионов долларов. То есть это дорогое дело. Но как справиться с этой информацией? Ведь если увидеть каждый нейрон, так от этого вообще пулю в лоб себе пускать надо, что с этим делать-то? Я не предлагаю всем бросить этим заниматься. Вот, например, мой друг, замечательный ученый Константин Анохин, он совершенно уверен в том, что, к примеру, чтение мыслей - это прямо вот-вот. Я же, хоть вы меня на дыбу вешайте, никогда не поверю в то, что это вообще возможно. Это не вопрос нарастания знаний, я считаю, что это в принципе невозможно. Примерно по той же причине, почему мое "горячо" или "тепло" отличается от чужого "горячо" или "тепло". Потому что это вот эти qualia, это то, что носит название "субъективная реальность", которая не переносится на другой субъект. Анохин же считает, что это вопрос продвижения по естественнонаучной дороге, что мы просто знаем сейчас недостаточно, узнаем больше и прочтем. Я считаю, что мы не прочтем. Потому что это семиотическая история, кроме всего прочего, и я не понимаю, каким образом я могу декодировать такого рода код, даже теоретически. Мы не знаем того языка, что внутри. Ведь даже с нормальной речью, которую мы понимаем, смотрите, сколько этих communication gaps, и мы лишь условно договариваемся, с большими оговорками. При общем языке. А тут-то какой язык, вот как я могу... Понимаете, вот сейчас мы можем только сказать, что в данный момент человек вспоминает музыку. Или в данный момент человек, возможно, считает. Пафос моего вопля пессимистического сводится к тому, что мы не можем сказать, что он считает и что он думает. Содержание не вынимается. Мы можем определить, что сейчас нечто происходит вот в этом поле, в поле математики или в поле слушания музыки, или в поле отрицательных эмоций - то есть задать некое облако. Вот это дело чуть ли не настоящего, уж во всяком случае, ближайшего будущего - самые общие облака такие. Мозг ребенка отличается от мозга взрослого тем, что он строится довольно долго. Это динамическая ситуация. Это не значит, что у взрослых она статическая, потому что, изучая что угодно новое, человек достраивает себе нейронную сеть. Но у ребенка, к тому же, еще не все созрело. Поэтому в шесть лет его мозг - это одно, в шесть с половиной - другое, в шесть и три четверти - третье, и т.д. Наиболее серьезные и высокого ранга отделы вообще в 20 лет еще не созрели, и позже. У младенца мозг потребляет 50% всей энергии организма, а у нас, у взрослых - 25%. Но младенческому мозгу же нужно страшную вещь сделать: ему надо сориентироваться на этой планете, понять основные концепции, что есть начала и концы, что если будешь падать, то упадешь. Существует понятие critical age, или critical period, критический возраст. Это связано с другим понятием, а именно - с пластичностью мозга. Мозг чем моложе, тем пластичней. Это значит, что он способен к обучению. А это значит, что он способен к образованию новых нервных связей, т.е. выстраивает сеть. Что значит "обучиться"? Вот, предположим, я учу ребенка и говорю: вот это называется "вилка". Что в это время происходит? Ребенок смотрит на эту вилку, и ее портрет оказывается у него в задних отделах мозга, где зрительные образы располагаются. Я ему говорю: ты запомни, это "вилка" называется. Из этого следует, что у него портрет этой вилки должен соединиться физически, физико-химически с вот тем местом, где будет слово "вилка". Когда я на следующий день приду, положу перед ним много разных объектов и спрошу: где вилка?, - он должен будет восстановить эту дорогу. Чтобы не заросла народная тропа между портретом вилки и словом "вилка", нужно либо иметь хорошую память, то есть родиться удачно, либо долго по этой тропинке ходить. Скажем, как с нами происходит, когда мы начинаем уже в более взрослом возрасте учить иностранные языки. По многу раз учить надо. Если только не повезло и ты не хватаешь с первого раза. То есть это в физическом смысле прорубание дорожки между этим и тем. Так вот это прорубливание дорожки происходит максимально эффективно в молодом возрасте, когда мозг для того специально и предназначен, чтобы все выучивать. И сам себя строить. Мозг же физически сам выстраивается. Он не только растет, как ему говорит генетика, он выстраивается так или иначе в зависимости от того, куда он попал. Из того, что что-то в мозгу не работает, поскольку, скажем, ранение произошло, не следует, что оно за это и отвечает. Знаете, там все за все отвечает - там сложнейшая сеть. Там одновременно специализация, в смысле разделения труда, и есть, и нет. Вот такой сложный объект. Ну, вот пример, который я часто привожу студентам: если зоны Брока и Вернике не работают, то у человека речи нет. Все понятно - в каждом учебнике написано. Теперь забудем про это на время. А у человека, у ребенка, случилась беда с мозгом, и ему удалили целиком левое полушарие, вместе с Брока и с Вернике - их просто нет физически. Проходит некоторое время, - у кого больше, у кого меньше, - этот ребенок начинает сначала речь понимать, а потом - говорить. Чем он понимает и говорит, если там их нет? Значит, - моя версия такая, метафорическая, - этот мозг, подлый, он на всякий случай всякие ксероксы, слабые, в разные места запихивает. Эти нейроны активизировались, поскольку в мозгу есть такая вещь, как компенсаторная любовь и дружба. То есть дружба между народами и взаимопомощь. И неповрежденные зоны мозга берут на себя функции тех, которые либо вообще утрачены, либо повреждены сильно. Вот так дело обстоит. Конечно, они это делают хуже. Ну, ведь от них и вообще этого не ждал, поэтому лучше хуже. Лучше хуже, чем вообще никак. И это-то опять зависит от пластичности мозга. В некотором смысле (кошмарную вещь скажу), если уж суждено этому человеку вот на такое нарваться, то лучше раньше, пока мозг способен к этому обучению. Самое важное, несмотря на то, что я уже произнесла скептического, это все-таки то, что, во-первых, у нас есть очень мощная техника, которая позволяет неинвазивно, - то есть не резать голову, не ковыряться в ней физически, а здорового человека, не повреждая ничего, не воздействуя ни на что, - отправить в прибор, который покажет, что происходит во время какой-то деятельности. То есть вот приборы, с помощью которых мы можем заглянуть в мозг, они есть. Те, которые делают фотографию, что тоже очень важно, скажем, для медицины, если, упаси Господь, там опухоль какая-нибудь или еще что. То есть они показывают как бы статическое положение дел. А есть функциональное картирование, приборы, которые показывают вам кино. И вы с помощью этого функционального картирования можете сказать, когда человек делает какую-то работу (там часы стоят, естественно, со всех сторон), что в это время в мозгу происходит вот что. То есть это онлайн-глядение в мозг. Второе - что двигаются активно и успешно в направлении того, чтобы соединить несколько методов. Ну, вот, скажем, есть методы, которые очень хороши в смысле разрешения пространственного, то есть чем меньшие окошки мы видим, тем лучше. А есть те, которые очень хороши с точки зрения временных окошек. То есть я быстро, дробно могу это отслеживать. Вот идеал был бы как бы соединить это с тем. Этого если нет сегодня, то будет завтра утром. Это совершенно реальная вещь, и это, конечно, здорово. А вот что не ловится, - и тут должны, мне кажется, аналитические философы выйти на сцену, подумать, как нам быть с этим, - это то, что мы не знаем, что искать. Мы вошли в стадию, когда нужен какой-то парадигмальный прорыв. Должен какой-то гений родиться, который посмотрит на это и скажет: все неправильно. Не то, что делаете, неправильно, а смотрите неправильно. Здесь как бы вообще с другого бока надо смотреть на это. Потому что парадоксальным образом с нарастанием мощности техники ситуация у нас ухудшается. У нас переизбыток информации. И мы не знаем, что с этим делать. Человек, который собирается заниматься исследованием мозга, должен получить мультидисциплинарное образование. Без этого бесполезно приближаться к такой теме, это абсолютно точно. Он должен быть, - неважно, что у него написано в дипломе, - я имею в виду, он должен быть психологом, он должен знать нечто про нейронауки или даже прямо быть оттуда, он, несомненно, должен иметь представление о лингвистике. Не в смысле, что есть существительные и глаголы, а вообще - он должен иметь представление о теории языка, о серьезных вещах про язык. Набор знаний зависит от того, чем этот человек будет заниматься. Вот в последнее время, например, мне самой очень интересно, - если я найду такую возможность, я этим займусь в ближайшее время, - обработка мозгом синтаксиса языка и синтаксиса музыки. Сейчас уже показано, что те же отделы в мозгу, которые обрабатывают языковой синтаксис, обрабатывают сложный - типа Баха - синтаксис музыки. Вот это взаимопроникновение знаний - это именно то, на что нацелен НБИК-центр при Курчатовском институте. Мультидисциплинарное образование, конвергенция науки - не мода, это насущная необходимость. kommersant
read more...

Кюри, Кеннеди и Фейнман о науке: речи, которые повлияли на прогресс человечества

Ричард Ф.Фейнман Наука самолетопоклонников В 1974 Ричард Филипс Фейнман, создатель теории квантовых вычислений, заявил, что научная деятельность отдельных психологов напоминает ему магические ритуалы аборигенов тихоокеанских островов. Эти аборигены строят из кокосовых пальм взлетно-посадочные полосы, надевают наушники из бамбуковых палочек и всерьез рассчитывают, что в результате этих действий к ним прилетит настоящий самолет и принесет груз с хорошими вещами — карго. Не пощадил он и сторонников псевдонауки: они создают только видимость исследования, утаивая часть полученных данных или забывая проверить истинность эксперимента в разных условиях. Термин «культ карго» быстро стал популярным и продолжает применяться к исследованиям, которым не хватает научной достоверности. «Я думаю, что упомянутые мной педагогические и психологические дисциплины — это пример того, что я назвал бы наукой самолетопоклонников. У тихоокеанских островитян есть религия самолетопоклонников. Во время войны они видели, как приземляются самолеты, полные всяких хороших вещей, и они хотят, чтобы так было и теперь. Поэтому они устроили что-то вроде взлетно-посадочных полос, по сторонам их разложили костры, построили деревянную хижину, в которой сидит человек с деревяшками в форме наушников на голове и бамбуковыми палочками, торчащими как антенны — он диспетчер. И они ждут, когда прилетят самолеты. Они делают все правильно. По форме все верно. Все выглядит так же, как и раньше, но все это не действует. Самолеты не садятся. Я называю упомянутые науки науками самолетопоклонников, потому что люди, которые ими занимаются, следуют всем внешним правилам и формам научного исследования, но упускают что-то главное, так как самолеты не приземляются. Теперь мне, конечно, надлежит сообщить вам, что именно они упускают. Это научная честность, принцип научного мышления, соответствующий полнейшей честности, честности, доведенной до крайности. Я хочу пожелать вам одной удачи — попасть в такое место, где вы сможете свободно исповедовать ту честность, о которой я говорил, и где ни необходимость упрочить свое положение в организации, ни соображения финансовой поддержки — ничто не заставит вас поступиться этой честностью. Да будет у вас эта свобода!» Мари Кюри Прекрасная история радия Мари Кюри — крестная мать радиологии и единственная на сегодняшний день женщина, дважды получившая Нобелевскую премию. Во время своего визита в США в 1921 году она выступила в Вассарском колледже Нью-Йорка с речью, в которой рассказала историю собственной жизни, неотделимую от научной истории радия: долгий путь поисков, открытия и исследования элемента «в сто тысяч раз дороже золота». В своей речи Мари Кюри говорила о красоте науки, во имя которой и должны совершаться исследования, поскольку всегда остается вероятность, что открытие даст человечеству и прикладную пользу. На момент выступления ученой казалось, что открытый ей радий несет в себе огромную пользу для человечества, являясь спасением от множества болезней, в том числе и от рака. Эти взгляды будут опровергнуты много позже — спустя 13 лет Кюри преждевременно умрет от лейкемии, вызванной хроническим отравлением радием. «Этот случай может стать доказательством того, что научную работу нельзя оценивать только с точки зрения ее прикладного значения. Исследования должны проводиться ради красоты науки, но всегда остается вероятность того, что научное открытие даст человечеству пользу подобно открытию радия. Научная история радия прекрасна. Свойства лучей весьма подробно изучены. Мы знаем, что частицы выталкиваются из радия с огромной скоростью, близкой к скорости света. Известно также, что атомы радия, разрушаясь выталкиванием этих частиц, превращаются в атомы гелия. Таким образом, доказано, что радиоактивные элементы постоянно изменяют свою структуру и, в конце концов, образовывают обычные элементы, в основном гелий и свинец. Это, как видите, теория трансмутации атомов, которые не стабильны, как мы думали ранее, а способны испытывать спонтанные изменения. ...Всегда есть место экспериментам, и я надеюсь, что в ближайшие годы мы значительно продвинемся вперед. Я искренне хочу, чтобы кто-то из вас продолжил исследования в этой области и поставил перед собой цель сделать значительный вклад в науку». Джулиус Р. Оппенгеймер Органически необходимая работа Вскоре после первого испытания ядерного оружия руководитель Манхэттенского проекта Оппенгеймер выступил в Лос-Аламосе с речью, в которой попытался объяснить, зачем это оружие нужно было изобретать. Оппенгеймер выдвинул политические аргументы, говорил о безопасности и, наконец, о главном своем мотиве — поисках нового знания и о стремлении к истине, то есть о том, что делает ученого ученым. В конце речи Оппенгеймер высказал идеи, за которые спустя 10 лет был лишен допуска к секретной работе: он утверждает, что необходимо ограничить ядерное распространения и ввести мировой контроль над ядерным оружием. «Но если говорить о непосредственной причине — мы сделали эту работу, потому что она была органически необходима... Если вы ученый, вы верите, что открывать принципы мироустройства — благо, выяснять свойства реальности — благо, и благо обратить на пользу всего человечества величайшую силу из всех возможных, чтобы контролировать мир и руководить им в соответствии с человеческими идеалами и ценностями». «Нельзя быть ученым, если не верить, что познавать новое — это хорошо. Нельзя и невозможно быть ученым, если не считать высшей ценностью возможность делиться своими знаниями с каждым, кого они заинтересуют. Невозможно быть ученым, если не думать, что знания о мире и сила, которую они дают, — это неотъемлемое достояние цивилизации, и что вы используете их, чтобы помочь распространению знаний, и готовы принять все последствия». «Но есть и другие ценности. Мы не только ученые, мы еще и люди. Мы не можем забыть о том, что зависим от таких же людей, как мы... Это самые сильные связи в мире, более сильные, чем те, которые связывают нас друг с другом. Самые глубокие связи — те, которые связывают нас с такими же людьми, как мы». Карл Саган Маленькая голубая пылинка В феврале 1990 года космический зонд Вояжер-1 сделал фотографии Солнечной системы с рекордного расстояния. На самой знаменитой фотографии из этой серии видно небольшую точку — планету Земля. Фотография была сделана по инициативе американского астронома Карла Сагана, который спустя 4 года напишет книгу с одноименным названием «Маленькое голубое пятнышко». В 1996 году, незадолго до своей смерти, Саган прочитал отрывок из этой книги – о Земле, о любви и о космосе. «Нам удалось сделать эту фотографию из космоса. Взгляните еще раз на эту точку. Она здесь. Она — это наш дом. Она — это мы. Все, кого вы любите, все, кого вы знаете, все, о ком вы когда-либо слышали, все когда-либо существовавшие люди прожили свои жизни здесь. Все наши радости и горести, все религии, идеологии и экономические науки, все охотники и собиратели, каждый герой и трус, каждый, кто создавал и разрушал цивилизации, каждый король и крестьянин, каждая влюбленная пара, каждая мать и каждый отец, каждый способный ребенок, изобретатель и путешественник, каждый преподаватель этики, каждый лживый политик, каждая «суперзвезда», каждый «величайший лидер», каждый святой и грешник в истории нашего вида жили здесь — на этой крошечной пылинке на солнечном луче. Наше самомнение, наша воображаемая значимость, иллюзия об особом статусе во Вселенной — все это меркнет на фоне этой слабо светящейся точки. Наша планета — одинокая пылинка в темноте космоса» Джон Ф.Кеннеди Решение отправиться на Луну В сентябре 1962 президент Кеннеди выступил на футбольном стадионе Университета Райс в Техасе. Речь имела место через несколько месяцев после полета Гагарина и определила политику NASA в «лунной гонке», развернувшейся между США и СССР. В своей речи президент рассказал студентам о том, почему так важно разрешить загадки космоса, пообещал высадить человека на Луну не позднее конца 1960-х и попытался оправдать огромные затраты на космическую программу. Время от времени президент отвлекался на замечания об игре университетской сборной и необычайно жаркой погоде. «В космосе пока нет раздоров, несправедливости, межнациональных конфликтов. Он неизведан и таит в себе опасность для всех нас в равной степени. И если мы его покорим, он должен принадлежать всему человечеству и нам необходимо будет наладить мирное сотрудничество. Но многие не понимают, почему нам не дает покоя Луна. Что за странная цель? С тем же успехом можно спросить: а зачем забираться на самую высокую гору в мире? Зачем 35 лет назад был совершен первый трансатлантический перелет? Зачем сборной Университета Райса играть со сборной Техасского университета? Много лет назад великого английского альпиниста Джорджа Мэллори, погибшего при восхождении на высочайшую точку планеты, спросили: “Зачем вы идете на Эверест?” Он ответил: “Потому что он есть”. Так и здесь: мы стремимся покорить космос просто потому, что он есть. Вселенная, Солнечная система, Луна — это неизведанный мир, который дарит нам надежду на новые знания и благополучие. Мы отправляемся в далекий путь, и да хранит нас Господь, ведь это опаснейшее и величайшее путешествие в истории человечества». Яков Броновски Наука — это очень человеческая форма знания Математик, биолог и историк науки, театральный актер и поэт Яков Броновски известен прежде всего как создатель сериала BBC «Расцвет человечества». Самая запоминающаяся сцена этого сериала — речь в Освенциме, где Броновски говорит о науке, человечности и о том, какие последствия может иметь убежденность отдельного человека или целой системы в своей абсолютной правоте. «В скором времени после того, как я вернулся из Хиросимы, я услышал, как кто-то в присутствии Сцилларда назвал произошедшее там трагедией ученых, потому что их открытия были использованы для уничтожения. Сциллард имел право ответить на это как никто другой, и он ответил, что была это трагедия не ученых: это была трагедия человечества. Говорят, что наука обезличивает людей и превращает их в числа. Но это неверно, совершенно не верно. Взгляните. Это концентрационный лагерь и крематорий в Освенциме. Вот где люди превратились в числа. В этом пруду прах четырех миллионов человек. Их погубил не газ. Их убило высокомерие, их убила идеология, их убило невежество. Когда людям кажется, что у них есть абсолютное знание, которое не нужно проверять, они ведут себя именно так. Вот что люди делают, когда им кажется, что они достигли знания богов. Наука — это очень человеческая форма знания. Мы всегда чувствуем себя на границе известного, мы с надеждой смотрим вперед. Каждое мнение в науке балансирует на грани ошибки и является очень личным. Наука является данью уважения к тому, что мы можем знать, хотя мы склонны ошибаться». theoryandpractice
read more...

Открытие утраченного кодекса Архимеда

Каким образом возможно прочитать манускрипт двухтысячелетней давности, который скоблили, резали на части, на котором писали новые тексты и рисовали изображения? Конечно, при помощи мощного ускорителя частиц! Куратор по древним книгам Уильям Ноэль рассказывает захватывающую историю палимпсеста Архимеда, византийского молитвенника, содержащего ранее неизвестные подлинные тексты древнегреческого математика Архимеда, а также другие тексты. Великие тексты древнего мира не дошли до нас в оригинале. Они сохранились благодаря тому, что средневековые писцы копировали их снова и снова. Так случилось и с трудами Архимеда, великого греческого математика. Всё что мы знаем об Архимеде как о математике, мы знаем благодаря всего трём книгам, и имя им A, B и C. Том A был утерян итальянским гуманистом в 1564 году. О книге B в последний раз слышали в Папской библиотеке примерно в ста шестидесяти километрах к северу от Рима, в Витербо в 1311 году. А кодекс C был обнаружен лишь в 1906 году. Он очутился на моём столе в Балтиморе 19 января 1999 года. Кодекс C на экране. На самом деле, кодекс C спрятан в этой книге. Это скрытое сокровище, потому как сама книга — это молитвенник. Человек по имени Йоханнес Майронис закончил работу над ним 14 апреля 1229 года. В качестве листов он использовал пергамент, но не новый пергамент, а тот, что остался от более ранних манускриптов. Таких манускриптов было семь, и Архимедов кодекс C оказался одним из них. Переписчик разобрал манускрипты, в том числе и Архимедов кодекс, на листочки, соскоблил весь текст, разрезал листы на две части, перемешал их, повернул на 90° и заполнил молитвенными текстами. В сущности, эти семь манускриптов ушли в небытие на 7 столетий, зато появился молитвенник. Он был найден Йоханом Людвигом Гейбергом в 1906 году. С помощью лупы Гейберг расшифровал текст, насколько это было возможно. Примечательно, что он обнаружил в этом манускрипте два совершенно уникальных текста. Их не было ни в книге A, ни в книге B. Это были абсолютно новые тексты Архимеда, и назывались они «Метод» и «Стомахион». Манускрипт этот стал всемирно известен. На данный момент очевидно, что книга находится в плачевном состоянии. Состояние её ухудшилось уже в XX веке, после того, как её нашёл Гейберг. Листы книги были покрыты поддельными изображениями, и она сильно пострадала от плесени. Эта книга — яркая иллюстрация негодного имущества. Можно подумать, что она должна храниться в каком-нибудь исследовательском институте. Но это не так. В 1998 году она была куплена частным лицом. Почему этот человек купил её? Потому что он хотел сделать хрупкое — защищённым, уникальное — повсеместным, дорогостоящее — доступным. Для него это было делом принципа. Конечно, немного найдётся людей, способных читать Архимеда на древнегреческом, но их нельзя лишать такой возможности. Так этот человек собрал почитателей Архимеда вместе и пообещал оплатить всю работу. А это была далеко не дешёвая работа, но не на столько, насколько может показаться, потому что этим людям важны были не деньги, а Архимед. И эти люди из таких сфер деятельности, как физика элементарных частиц, классическая филология, книжная консервация, древняя математика, управление данными, научная визуализация и программное управление, собрались вместе для работы над манускриптом. Первой встала проблема консервации. Вот с чем нам пришлось справляться: корешок книги проклеен клеем, и, если вы внимательно посмотрите на фотографию, нижняя часть имеет коричневый оттенок — это костный клей. Для консерватора удалить такой клей не представляет особого труда. Верхняя же часть проклеена древесным клеем «Элмерс» — это эмульсия поливинилацетата, которая не растворяется в воде после высыхания. Этот клей намного прочнее пергамента, на котором написана книга. Перед тем, как начать распознавать текст Архимеда, нам предстояло разобрать книгу на листы. Это заняло 4 года. А это — уникальный кадр работы в процессе, дамы и господа. Ещё нам предстояло избавиться от воска. Воск использовался в литургических службах Греческой Православной Церкви; это был свечной воски и он был очень грязный. Сквозь него невозможно было просвечивать изображение. Нам нужно было отскрести весь этот воск. Трудно сказать, в какой степени повреждена книга, но очень часто нам попадались мельчайшие обрывки. В обычной книге маленькие обрывки не представляют большого интереса, но в данном случае они могли содержать фрагменты Архимедова текста. И мы изловчились и приладили эти кусочки на место. Потом мы приступили к отображению листов. И сделали мы это в 14 различных световых диапазонах. В различных диапазонах проявляются разные детали. Вы видите здесь страницу, отснятую в этих 14 диапазонах, причём, ни один не сработал. Тогда мы обработали два изображения вместе и поместили их на пустой экран. Здесь два разных снимка Архимедова манускрипта. Снимок слева — обычное красное изображение, справа — ультрафиолетовое. На правом снимке можно различить записи Архимеда. А если слить их в одно цифровое изображение, то, т.к. пергамент светлый на обоих снимках, в итоге он останется светлым. Текст молитвенника тёмный также на двух снимках и он останется тёмным. Текст же Архимеда тёмный на одном снимке и светлый на другом. В итоге он будет тёмным, но красным и достаточно разборчивым для чтения. Это выглядит так. А здесь изображения «до» и «после», но при таком масштабе ничего не понятно. Надо увеличить и ещё увеличить, и ещё, и ещё, а теперь можно и прочитать. Если обрабатывать эти два снимка различными способами, то можно совсем избавиться от текста молитвенника. А это предельно важно, потому что диаграммы в манускрипте есть не что иное, как диаграммы, которые Архимед рисовал на песке в IV веке до н.э. Вы видите их на экране. Но мы не собирались применять такой тип отображения, используя инфракрасное, ультрафиолетовое, невидимое излучение, для просвечивания изображений на золотом грунте. А что же мы сделали? Мы взяли манускрипт и решили просветить его флуоресцентными рентгеновскими лучами. На диаграмме слева рентгеновский луч проникает в атом и выбивает электрон из внутренней оболочки атома. Этот электрон исчезает. А когда он исчезает, электрон из внешней оболочки занимает его место. И в это время он излучает электромагнитную радиацию. Он излучает рентгеновский луч. Этот луч имеет специфическую длину волны по отношению к атому, с которым он соударяется. Таким способом мы хотели выявить железо, потому что в составе чернил было железо. И, если мы можем проследить, где именно высвечиваются рентгеновские лучи, то мы можем распознать железо на странице, т.е., теоретически, прочитать текст. Но для этого нужен очень мощный источник света. Поэтому мы отправились в Стэнфордскую лабораторию синхротронной радиации в Калифорнии, которая представляет собой ускоритель частиц. Электроны движутся в одну сторону, позитроны — в другую. И когда они встречаются, они порождают субатомные частицы, как очарованный кварк или тау-лептон. Мы не собирались помещать текст Архимеда в этот поток. Но электроны, движущиеся со скоростью света, излучают рентгеновские лучи, а это наимощнейший световой источник в солнечной системе. Называется он синхротронная радиация и используется в основном для наблюдения протеинов и аналогичных веществ. Но нам надо было выявить железо, чтобы прочитать страницы «до» и «после». И, подумать только, мы поняли, что можем это сделать. На одну страницу ушло 17 минут. Что же мы обнаружили? Один из текстов Архимеда называется «Стомахион». Его нет ни в книге A, ни в книге B. Нам было известно, что там был этот квадрат. Это идеальный квадрат, разделённый на 14 частей. Но никто не знал, для чего эти части нужны были Архимеду. Сейчас мы, кажется, нашли ответ. Он пытался определить, сколькими способами возможно выложить идеальный квадрат из этих 14 кусочков. Кто хочет угадать ответ? 17 152способа, разделённых на 536 групп. Важно здесь то, что это самое раннее изучение комбинаторики в математике. А комбинаторика — замечательная и интересная область математики. Но самым поразительным было то, что, когда мы изучили другой манускрипт, входящий в палимпсест, тот, что переписчик включил в состав книги, обнаружилось, что он содержал текст Гиперида. Гиперид — Афинский оратор IV века до н.э. Он был современником Демосфена. В 338 году до н.э. они с Демосфеном решили выступить против политической мощи Филиппа Македонского. Афины и Фивы отправились на сражение с Филиппом Македонским. Это была плохая идея, потому что у Филиппа Македонского был сын, Александр Великий, и сражение при Херонее было проиграно; Александр же продолжил завоевание мира. А Гиперид был привлечён к суду за измену. И вот что он сказал на судебном разбирательстве, по истине, великие слова: «Нет ничего прекраснее победы. Но если победить ты не в силах, отстаивай правое дело, и имя твоё будут помнить в веках. Вспомните спартанцев. На их счету бесчисленные победы, но память о них мертва, потому что в корне этих побед — корысть. Единственная битва спартанцев, которую помнят все — это Фермопильское сражение. Тогда погибли все, но погибли, сражаясь за свободу Греции». Эта речь так потрясла Афинский суд, что Гиперид был освобождён. Он прожил ещё 10 лет, а потом был пойман Македонской группировкой. Они вырезали ему язык в насмешку за его красноречие, а что они сделали с его телом, вообще никто не знает. Это открытие забытого голоса античности, говорящего с нами не из могилы, потому что её просто нет, а из зала Афинского суда. Хотел бы отметить, что редко когда встретишь в соскобленных манускриптах уникальные тексты. Обнаружить сразу два — большая удача, а найти три — это вообще что-то запредельное. А мы нашли три. «Категории» Аристотеля — один из фундаментальных трудов западной философии. Мы нашли комментарии к нему, датированные III веком н.э., принадлежащие, возможно, Галену и Порфирию. Все данные, которые нам удалось собрать — изображения, наброски, расшифровки и многое другое — всё находится онлайн под лицензией Creative Commons в свободном доступе для любых коммерческих целей. Почему же владелец манускрипта сделал это? Потому что он разбирается как в информации, так и в книгах. Если вы хотите обеспечить долговечность книги — спрячьте её в шкаф и ограничьте к ней доступ. Но если же вы хотите обеспечить жизнь информации, организуйте к ней свободный доступ с минимальным контролем. Именно это он и сделал. Институтам есть чему поучиться, потому что институты в настоящее время ограничивают доступ к информации авторскими правами и другими подобными вещами. А если вам захочется взглянуть на средневековые манускрипты в сети, то вам надо будет посетить сайт Национальной библиотеки «Y» или сайт университетской библиотеки «X» — далеко не самый интересный способ работы с цифровыми данными. А в действительности надо собрать все данные вместе, потому что сетевое пространство древних манускриптов в будущем не будет формироваться институтами. Оно будет формироваться пользователями, людьми, собирающими эти данные, людьми, которые захотят собрать все типы карт из разных мест, все средневековые романы, также отовсюду, людьми, которые будут распоряжаться своей неповторимой подборкой удивительных вещей. Это будущее глобальной сети. И это привлекательное и прекрасное будущее, при условии, что мы позволим ему случиться. Мы в художественном музее Уолтерса последовали этому примеру и выложили все наши манускрипты в сеть для удовольствия пользователей — первичные данные, описания, метаданные — под лицензией Creative Commons. Художественный музей Уолтерса — небольшой музей, в нём находятся прекрасные манускрипты, а данные просто великолепны. И как результат, если вы начнёте поиск изображений в Google и напишите в поиске «иллюстрированная рукопись Коран» к примеру, 24 из 28 изображений будут из нашего института. Давайте задумаемся на минутку. Какая выгода от этого институту? А выгода очень даже большая. Можно, конечно, говорить о гуманизме, но мы поговорим об эгоистичных целях. Потому что настоящая выгода вот в чём. Почему люди посещают Лувр? Они хотят увидеть Мону Лизу. А почему они хотят её увидеть? Потому что они уже заранее знают, как она выглядит. А знают они это потому, что её изображения повсюду. В ограничениях нет никакой необходимости. Я думаю, институтам следует публиковать данные под неограниченной лицензией, и для всех это будет только на пользу. Почему бы не сделать свободный доступ к этой информации и не позволить каждому курировать свои коллекции древних знаний и удивительных вещей, преумножая красоту и культурную значимость интернета.
read more...

Непредвиденные последствия

Каждое новое изобретение изменяет мир — как ожидаемым, так и неожиданным образом. Историк Эдвард Теннер рассказывает истории, которые иллюстрируют недооценённый разрыв между нашей способностью изобретать и нашей способностью предвидеть последствия.


Мне не всегда нравились непредвиденные последствия, но я научился их ценить. Я понял, что они являются сутью того, что мы называем прогрессом, даже когда они кажутся ужасными. Я хочу рассмотреть, как именно непредвиденные последствия играют свою роль.
Давайте вернёмся на 40 тысяч лет назад, ко времени культурного взрыва, когда зародились музыка, искусство, технология, многие из вещей, которыми мы наслаждаемся сегодня, многие из тех вещей, которые демонстрируются на TED. Антрополог Рэндалл Уайт сделал интересное наблюдение: если бы наши предки 40 тысяч лет назад были способны видеть, что они сделали, они бы не поняли. Они удовлетворяли насущные потребности. Они сделали возможным для нас то, что делали они, и всё же, они не понимали, как они это сделали.
Давайте продвинемся к отметке 10 тысяч лет назад. Именно в этот момент всё становится очень интересным. Как насчёт окультуривания злаков? Как насчёт происхождения сельского хозяйства? Что бы сказали наши предки 10 тысяч лет назад, если бы они провели оценку технологии? Я могу только мечтать о комиссиях, докладывающих о том, к чему сельское хозяйство приведёт человечество, по меньшей мере, в следующие несколько сотен лет. Новости были ужасны. Во-первых, худшее питание, может быть меньшая продолжительность жизни. Это было ужасно для женщин. Остатки скелетов того периода свидетельствуют, что они мололи зерно с утра до ночи. Политически это тоже было ужасно. Это было начало намного большего неравенства среди людей. Если бы тогда провели рациональную оценку технологии, я думаю, они вполне могли бы сказать: «Давайте оставим эту затею».
Даже сейчас наши решения имеют непредвиденные последствия. Например, исторически, палочки — согласно одному японскому антропологу, написавшему об этом диссертацию в университете Мичигана — привели к долговременным изменениям в прикусе, в зубах японского народа. Мы тоже изменяем наши зубы прямо сейчас. Есть свидетельства, что человеческий рот и зубы со временем становятся всё меньше и меньше. Далеко не факт, что это плохое непредвиденное последствие. Но я думаю, что с точки зрения неандертальца, наши жалкие зубки вызвали бы сильное порицание. Эти вещи зависят от точки зрения, вашей и ваших предков.
В древнем мире присутствовало большое уважение к непредвиденным последствиям, и существовала здоровая осторожность, отражённая в мифах о Дереве Познания, о ящике Пандоры, и в особенности в мифе о Прометее, который был так важен в недавних метафорах о технологии. Всё это в высшей степени верно. Врачи древнего мира — в особенности египтяне, которые заложили начала современной медицины — были хорошо осведомлены, что они могли и не могли лечить. В переводах сохранившихся текстов говорится: «Я не буду это лечить. Я не могу это вылечить». Они были весьма сознательны. Таковы были последователи Гиппократа. Рукописи Гиппократа — многократно, согласно недавним исследованиям — указывают, насколько важно не причинить вред. Не столь давно, Харви Кушинг, основоположник современной нейрохирургии, превративший её из области медицины с самым высоким показателем смертности в результате хирургического вмешательства в одну из многообещающих, осознавал, что он не всегда будет поступать правильно. Но он старался, он вёл тщательные записи, которые позволили ему преобразовать эту область медицины.
Если мы заглянем немного вперёд, в 19-й век, мы обнаружим новый стиль технологии. Мы обнаружим не простые инструменты, а системы. Мы найдём всё более и более сложные сочетания машин, которые делают всё более и более сложным понимание того, что происходит. Первыми, кто это заметил, были телеграфисты середины 19-го века, которые были первыми хакерами. Томас Эдисон был бы в своей тарелке в атмосфере современной ИТ-компании. У этих хакеров было слово для обозначения мистических ошибок в телеграфных системах, которые они называли «багами». Отсюда происходит слово «баг». Однако это знание распространялось очень медленно среди населения, даже среди людей, которые были очень и очень хорошо осведомлены.
Сэмюель Клеменс, Марк Твен был изобретателем наиболее сложной машины всех времён — по крайней мере, до 1918-го — зарегистрированной в Патентном Бюро США. Это была наборная машина Пейджа. Наборная машина Пейджа имела 18 тысяч частей. Описание патента состояло из 64 страниц текста и 271 иллюстрации. Это была великолепная машина, потому что она делала всё, что делал человек при наборе включая возврат шрифта на место, что было очень сложной операцией. Марк Твен, знавший всё о типографском наборе, был поражён этой машиной. К несчастью, было поражено не только его воображение — машина привела его к банкротству, и он вынужден был гастролировать по миру с речами, чтобы вернуть свои деньги. Важным аспектом технологии 19-го века было то, что отношения между частями могли развалить даже самую гениальную идею, даже оцениваемую самыми опытными людьми.
Есть ещё кое-что в начале 20-го века, что усложняло вещи ещё сильнее. Технологии безопасности могли быть источником опасности. Уроком Титаника для многих современников была необходимость достаточного количества спасательных шлюпок для всех на борту корабля. Это было результатом трагической потери жизней людей, которые не могли в них попасть. Однако, в другом случае, с Истлэнд, кораблём, опрокинувшемся в порту Чикаго в 1915-м, жертвы достигли 541 человека — на 14 больше, чем погибло на Титанике. Причиной этого, отчасти, были лишние спасательные шлюпки, которые были добавлены и сделали этот итак неустойчивый корабль ещё более неустойчивым. Это ещё раз доказывает, что когда имеешь дело с непредвиденными последствиями, не так-то легко знать, какие уроки извлечь. Это системный вопрос, вопрос загрузки корабля, балласта и многих других факторов.
20-й век стал свидетелем, насколько сложнее была реальность, но он засвидетельствовал и положительную сторону. Стало видно, что аварии могут пойти на пользу изобретению. Трагедии могут его улучшить. Моим любимым примером — это не было широко известно как технологическое чудо, но оно может быть величайшим чудом всех времён — является распространение пенициллина во время Второй Мировой войны. Пенициллин был открыт в 1928-м, но даже к 1940-му его не производили в коммерчески- и медицински-значимых количествах. Над ним работал ряд фармацевтических компаний. Они работали независимо и безрезультатно. Бюро правительственных исследований собрало представителей вместе и объявило, что это должно быть сделано. Не только они этого достигли, но и в течение двух лет производство пенициллина прошло путь от приготовления литровых бутылок до 40-тонных баков. Именно так быстро пенициллин был произведён и стал одним из величайших прорывов всех времён в медицине. Также, во время Второй Мировой войны, существование солнечного излучения было показано исследованиями интерференции, зарегистрированной радарами Великобритании. Катастрофы приносили пользу, пользу не только фундаментальной науке, но и прикладным наукам, и медицине.
Далее, когда мы переходим к периоду после Второй Мировой войны, непредвиденные последствия становятся ещё более интересными. Мой любимый пример случился в начале 1976-го, когда было обнаружено, что бактерия, вызывающая легионеллёз, всегда присутствовала в воде в естественных условиях, однако именно температура воды в системах отопления, вентиляции и кондиционирования, явилась оптимальной температурой для максимального размножения бактерии легионеллёза. Что ж, зовём на помощь технологии. Химики приступили к работе и разработали бактерицид, который начал широко использоваться в подобных системах.
Однако, в начале 1980-х случилось кое-что иное, а именно — мистическая эпидемия отказов ленточных носителей по всем США. Компания IBM, производитель этих носителей, не знала, что делать. Они отрядили группу своих лучших учёных для исследования, и они обнаружили, что все эти ленточные приводы были расположены возле вентиляционных шахт. Причиной было то, что бактерицид содержал незначительные части олова. Эти частицы олова оседали на головках приводов и вызывали их отказы. Бактерицид был переделан. Однако меня заинтересовало то, что это был первый случай, когда механическое устройство пострадало, по карйней мере косвенно, от человеческого заболевания. Это показывает, что мы с ними в одной лодке.
На самом деле, это также показывает, что, несмотря на то, что наши способности и технологии развиваются в геометрической прогрессии, к сожалению, наша способность моделировать долгосрочное поведение, которая также улучшалась, улучшалась всего лишь в арифметической прогрессии. Одна из характерных задач нашего времени состоит в сокращении этого разрыва между возможностями и дальновидностью. Другим очень позитивным последствием технологий 20-го века явилось то, как различные катастрофы могут приводить к прогрессу. Два историка бизнеса из университета Мэриленда, Брент Гольдфарб и Дэвид Кирш, проделали кое-какую чрезвычайно интересную работу об истории великих открытий, большая часть которой всё ещё не опубликована. Они составили список великих открытий, и заметили, что наибольшим количеством, величайшим десятилетием фундаментальных инноваций, как отражено во всех списках, сделанных другими — они объединили несколько списков — была Великая Депрессия.
Никто не знает почему, но одна история может пролить на это свет. Это была история происхождения копировальной машины Xerox, которая отпраздновала пятидесятилетие в прошлом году. Честер Карлсон, изобретатель, был патентным поверенным. Он не собирался работать исследователем патентов, но никакой другой работы не было. Это было лучшей доступной ему работой. Он был расстроен низким качеством и высокой стоимостью существующих технологий копирования патентов и стал разрабатывать систему сухого фотокопирования, которую он запатентовал в конце 1930-х. Она стала первым сухим фотокопиром, который стал коммерчески доступен в 1960-х. Итак, иногда можно видеть, что результатом этих неурядиц, результатом оставления людьми людьми планируемой карьеры и уходом в другую область, где их творческие способности используются, результатом депрессии и других печальных событий может быть удивительный стимулирующий эффект, оказываемый на творчество.
Что это означает? Я думаю, что это означает, что мы живём во время неожиданных возможностей. К примеру, возьмём финансовую сферу. Учитель Уоррена Баффета, Бенджамин Грэхэм, разработал свою систему стоимостного инвестирования в результате собственных потерь во время кризиса 1929 года. Он опубликовал эту книгу, в начале 1930-х, и книга до сих пор переиздаётся и всё ещё является фундаментальным учебником. Огромное количество творческих прорывов может случиться в результате урока, преподанного катастрофой.
Теперь подумайте о больших и маленьких напастях текущего времени — постельные клопы, пчёлы-убийцы, спам — весьма вероятно, что решения этих проблем будут применимы не только для оригинальной проблемы. Если подумать о Луи Пастере, который в 1860-х годах был приглашён изучить болезни шёлковых червей в индустрии шёлка, и открытия которого на самом деле были началом микробной теории инфекционных заболеваний. Очень часто некая катастрофа — иногда последствие, например, чрезмерной культивации шёлковых червей, что было проблемой в Европе в то время — может быть ключом к чему-то намного большему.
Это означает, что нужно по-другому смотреть на непредвиденные последствия. Нужно смотреть на них позитивно. Нужно смотреть, что можно сделать с их помощью. Нам нужно учиться на примерах, которые я привёл. Нужно учиться, к примеру, у доктора Кушинга, убивавшего пациентов в своих ранних операциях. Он должен был ошибаться. И он тщательно учился на своих ошибках. В результате, когда мы говорим: «Ай, это не нейрохирургия!», это воздаёт должное, насколько сложно было кому бы то ни было учиться на своих ошибках в области медицины, которая рассматривалась как очень удручающая в перспективе. Можно также вспомнить, как фармацевтические компании были готовы совмещать свои знания, делиться своими знаниями перед лицом опасности, впервые за много и много лет. Может быть, они были способны на это и раньше.
Для меня, вывод о непредвиденных последствиях таков: хаос случается, давайте использовать его лучше.
read more...

Не жалейте о сожалениях

Hас учат жить без сожалений. Но почему? Используя свою татуировку в качестве примера, Кэтрин Шульц приводит веские и трогательные аргументы в пользу принятия сожалений.


Это, конечно же, Джонни Депп. Это плечо Джонни Деппа. А это знаменитая татуировка на плече Джонни Деппа. Некоторые из вас, возможно, знают, что в 1990 Депп был помолвлен с Вайноной Райдер и сделал татуировку с ее именем на своем плече "Вайнона навсегда". (Winona Forever) Три года спустя -- что по сути и есть своего рода "навсегда" по Голливудским меркам -- они расстались, и Джoнни решил сделать коррекцию. Теперь татуировка гласит: «Wino навсегда» (wino разг. алкоголик, пьяница).
Также как у Джонни Деппа, и 25ти процентов американцев в возрасте от 16 до 50, у меня есть татуировка. Я начала задумываться о том чтобы сделать тату в свои 25, но я намерено не спешила. Потому что мы все знаем людей, которые сделали тату в 17, 19, или 23, сожалели об этом в 30. Со мной произошло иначе. Я сделала татуировку в 29, и пожалела об этом моментально. Говоря «пожалела», я имею ввиду то, что как только я вышла из салона, который находится всего в нескольких километрах от сюда, вниз по Лоуэр Ист-Сайд -- у меня случился эмоциональный срыв посреди белого дня на углу Ист Бродвей и Канал Стрит. (Смех) И это отличное место для срыва, потому что всем все равно. (Смех) Когда я пришла домой тем вечером, у меня произошел еще больший срыв, о котором я расскажу через минуту.

Для меня это было ужасным потрясением, потому как до этого момента я гордилась тем, что никогда, ни о чем не сожалела. Я сделала много ошибок и приняла много глупых решений, конечно же. Я это делаю каждый час. Но я всегда считала, что сделала лучший выбор, который могла сделать, принимая во внимание то, кем я была тогда, и какой информацией располагала. Я извлекла из этого урок . Каким-то образом это помогло мне добиться того, что у меня есть сейчас. И я ничего не изменила бы. Другими словами я стала слепо поверила в распространенную теорию о сожалениях, согласно которой сожаления о прошлом - это пустая трата времени, и мы всегда должны смотреть вперед, а не назад, и что самое лучшее, самое благородное, что мы можем сделать - это стремиться к жизни без сожалений.
Данная идея точно передана следующей цитатой: “То, что непоправимо, пора забыть: не изменить того, что сделано." На первый взгляд кажется замечательным подходом к жизни, многие могут с этим согласиться… пока я не скажу кто автор. Правильно, это Леди Макбет, которая говорит своему супругу перестать быть тряпкой и не жалеть по поводу совершенных убийств. Оказывается, Шекспир был в курсе дела, впрочем как и всегда. Поскольку неспособность сожалеть является одной из симптоматических характеристик психопатов. А также характеризует определенные повреждения мозга. Люди с нарушениями коры нижней поверхности лобных долей, не способны испытывать жалость, даже в случае очевидно провальных решений. То есть, если хотите жить без сожалений, у вас есть такая возможность. Она называется лоботомией. Но если хотите функционировать полностью, по-человечески, гуманно, на мой взгляд стоит научится мириться с сожалениями, вместо того, чтобы стараться жить без них.
Итак, давайте начнем с определений. Что такое сожаление? Сожаление - это эмоции, которые мы испытываем, когда нам кажется, что сложившиеся обстоятельства могли бы быть лучше, а мы - счастливее, если бы только мы могли сделать что-то в прошлом по-другому Говоря иначе, у сожаления два составляющих компонента. Во-первых, необходимо наличие какого либо действия – для начала мы должны принять решение. И, во-вторых, требуется воображение. Мы должны уметь представить, как возврашаемся в прошлое и принимаем другое решение, после чего, перемотать пленку воображения вперед, и представить как бы дела обстояли в настоящем. В сущности, чем больше осложнен один из двух элементов, чем сложнее действие и богаче наше воображение относительно данного сожаления, тем более острыми будут переживания.
К примеру, представим, что вы направляетесь на свадьбу лучшей подруги или друга, по дороге в аэропорт застреваете в жуткой пробке, когда наконец-то, вы добегаете до выхода к самолету, оказывается что уже опоздали на свой рейс. Вы будете сожалеть больше в том случае, если опоздали на три минуты, чем если бы опоздали на 20. Почему? Потому что если вы опоздали на самолет на три минуты, То, к сожалению, очень легко представить, что можно что-то было сделать по-другому, и тогда все сложилось бы лучше. «Лучше бы я поехала по мосту, а не через туннель. Нужно было проехать на желтый свет». Это классические обстоятельства, вызывающие сожаление. Мы сожалеем, когда чувствуем ответственность за решение, которое привело к с отрицательным результатам, хотя могло привести к положительным.
Согласно такой концепции, можно испытывать сожаление по поводу многих вещей. Сегодня наш семинар о поведенческой экономике. И большая часть знаний о сожалениях исходит из этой области. Существует огромное количество литературы о финансовых решениях потребителей, а так же сожалений с ними связанных - покупках, о которых мы позже пожалели. Но наконец-то, некоторые исследователи решили отстраниться от этой темы и задаться вопросом: «А о чем же мы сожалеем больше всего в жизни?» И вот каким оказался ответ на этот вопрос.
Шесть самых распространненых сожалений или то, о чем мы сожалеем больше всего в жизни: на первом месте стоит образование. 33 процента от всех сожалений относится к решениям в выборе образования. Хотелось бы иметь больше образования. Хотелось бы найти лучшее применение нашему образованию. Мы думаем о том, что лучше бы выбрали другую профессию Другие наиболее распространенные сожаления включают в себя: карьеру, любовные истории, воспитание, различные решения по отношению к самим себе то, как мы проводим свободное время, или, если точнее, то, как мы не разумно им распоряжаемся. К оставшимся сожалениям относятся: финансы, семейные неурядицы не связанные с воспитанием или отношения супругов, здоровье, друзья, духовность и общество.
Другими словами, большая часть наших знаний о сожалениях исходит из изучения финансов. Но оказывается, если посмотреть в целом на то, о чем люди сожалеют, то становится очевидным, что финансовые решения даже не входят в список самых распространенных. Они составляют всего за три процента от общего числа сожалений. Так что, если вы сидите и переживаете о высокой или низкой капитализации, или о компании А по сравнению с компанией Б, или стоит ли купить Субару или Приус, знаете что – выбросьте это из головы. С большой вероятностью, это не будет важно через пять лет.
Что касается тех вещей, которые нас волнуют и по поводу которых мы испытываем глубокое сожаление, каково это – жалеть о чем-то? Мы все знаем короткий ответ. Ужасно. Сожалеть ужасно. Оказывается сожаления чувствуются ужасно и состоят из четырех постоянных элементов. Первый элемент сожалений - это отрицание. Когда я пришла домой тем вечером с татуировкой, я не могла спать всю ночь. И первые несколько часов, у меня была только одна мысль в голове. Я думала: "Сделай так, чтобы ее не стало!" Это невероятно примитивная эмоциональная реакция. Я имею в виду, что это на одном уровне с "Я хочу к маме!" Мы не пытаемся решить проблему. Мы не пытаемся понять, как проблема появилась. Мы просто хотим, чтобы она испарилась.
Вторая характерная составляющая сожаления - это чувство недоумения. Еще одна вещь, о которой я думала сидя в своей спальне той ночью: "Как я могла такое сделать? О чем я думала?" Это настоящее чувство отчуждения от части себя, ответственной за принятие решения, о котором мы сожалеем. Мы не можем отождествить себя с этой частью. Мы не понимаем ее. И у нас определенно нет никакого сочувствия к ней, что объясняет третий компонент сожаления - сильное желание наказать себя. Вот почему, испытывая сожаление, мы постоянно повторяем: «Не прощу себе этого». Четвертый компонент - это то, что психологи называют персеверативность. Что означает повторяющаяся, чрезмерная концентрация на одну и ту же вещь. Последствия персеверативности - можно представить если взять первые 3 компонента сожаления, и повторять их бесконечно. И не то, чтобы я сидела в своей спальне в ту ночь, думая, "Сделай так, чтобы ее не стало." А то, что я сидела там и думала, "Сделай так, чтобы ее не стало. Сделай так, чтобы ее не стало. "Сделай так, чтобы ее не стало. Сделай так, чтобы ее не стало." Если посмотреть литературу по психологии, то можно увидеть, что выделяются именно эти четыре постоянных, характерных компонента сожаления.
Я предлагаю выделить пятый. Для меня это своего рода пробуждение. Ту ночь в своей квартире, после того, как я закончила корить себя и кусать локти, я долго лежала в кровати, и думала о пересадке кожи. Тогда я подумала, что так же как страхование путешествий не покрывает стихийные бедствия, вероятно, моя медицинская страховка не покрывает идиотские поступки. На самом деле ни одна страховка не покрывает акты идиотизма. Весь смысл глупых поступков состоит в том, что они оставляют нас абсолютно не застрахованным; обезоруженными перед всем миром и выставляют напоказ нашу уязвимость и склонность совершать ошибки перед довольно безразличной вселенной.
Как видно, что это чрезвычайно болезненный опыт. На мой взгляд, это особенно болезненно для нас, живущих на Западе, зажатых в тисках так называемой культуры Control-Z Control-Z - это сочетание клавиш, вызывающее команду «отмена». Мы настолько привыкли избегать трудности жизни. Мы думаем, что можем решить проблему с помощью денег, или с помощью технологий, мы можем отменить последнее действие, убрать из друзей или отписаться. Проблема заключается в том, что в жизни происходят события, которые мы отчаянно хотим изменить, но не можем. Иногда вместо кнопки "отмена", все, что у нас есть – это отсутствие контроля. Для перфекционистов и тех, кто жаждет контроля - поверьте, я знаю о чем говорю - это действительно очень трудно, потому что мы хотим все сделать сами и хотим, чтобы все было правильно.
Считается, что одержимые контролем и перфекционисты не должны делать татуировки. и я вернусь к этому через несколько минут. Но сначала хочу сказать, что интенсивность и настойчивость, с которой мы испытываем эти эмоциональные компоненты сожаления, понятное дело, отличается в зависимости от причины сожаления. Так, к примеру, вот мои любимые автоматические генераторы сожалений в современной жизни. (Смех) Сообщение: ответить всем. Самое удивительное в этой коварной технологической инновации состоит в том, что только благодаря ей одной, мы можем испытать широкий спектр сожалений. Можно нечаянно нажать на "ответить всем" по почте и - отношения испорчены. Или же у вас будет очень неловкий день на работе. Или это будет ваш последний день на работе.
И это даже близко не касается действительно глубоких сожалений в жизни. Потому что, конечно же, иногда мы принимаем решения, которые имеют непоправимые, ужасные последствия, для нашего здоровья или здоровья других людей, счастья, и средств к существованию, и в худшем случае, даже жизни. Конечно, сожаления такого рода невероятно пронизывающие и продолжительные. Даже глупые "Ответить всем" сожаления могут надолго ввести нас в состояние мучительной агонии.
И как же мы должны жить с этим? Я хочу предложить три вещи, которые помогут нам смириться с сожалениями. Первая из них - это найти утешение в принципе универсальности. Если вы наберете в Гугл сожаление и татуировка, вы получите 11,5 миллионов ответов. (Смех) Управление по контролю качества продуктов и лекарств подсчитало, что среди всех американцев, у которых есть тутаировки, 17 процентов из них сожалеют об этом. Это включает Джонни Деппа, меня, и семь миллионов наших друзей. И это только сожаления по поводу татуировки. Мы все одинаковые.
Второй путь, который может помочь смириться с сожалениями, это смех над собой. В моем случае это не проблема, потому что мне очень просто смеяться над собой, когда тебе 29 лет и ты хочешь к своей маме, потому что тебе не нравится твоя новая татуировка. Это может казаться жестоким и несерьезным советом, когда речь идет о более глубоких сожалениях. Но мне так не кажется. Те из нас, кто испытал сожалелие, почувствовал настоящую боль и скорбь, понимают, что юмор и даже черный юмор играет важную роль в нашем спасении. Он снова соединяет полюса нашей жизни, позитивный и негативный, и вливает в нас жизнь.
Третий способ, который на мой взгляд может помочь примириться с нашими сожалениями - это время, которое, как известно, раны лечит - за исключением татуировок, которые навсегда. Уже прошло несколько лет, с тех пор, как я сделала татуировку. Хотитите на нее взглянуть? Хорошо. Знаете, я должна вас предупредить - вы будете разочарованы. Потому что она не такая уж и страшная. Я не сделала татуировку Мерлина Мэнсона на какой-то неблагоразумной части тела. Большинству тех, кто видел мою татуировку нравится как она выглядит. Просто мне она не нравится. Как я говорила раньше, я перфекционистка. Но я покажу ее все равно.
Вот моя татуировка. Я могу догадаться, о чем некоторые из вас думают. Позвольте заверить вас кое в чем. Некоторые из ваших сожалений так же не так страшны, как вам кажется. Я сделала эту татуировку, потому что в возрасте от 20 до 30 лет, большую часть времени я провела, живя за пределами страны и путешествуя. А когда вернулась и осела в Нью-Йорке, я переживала, что забуду некоторые из самых важных уроков, которые я получила в то время. Особенно две вещи которые я поняла про себя, и больше всего не хотела забыть, а именно: как казалось важным продолжать исследовать и, в то же время, как важно помнить о твоем истинном севере. И что мне больше всего понравилось в изображении компаса, так это то, что, как мне кажется он отображает обе эти идеи в одном изображении. Я подумала, что он будет мне служить своего рода напоминающим устройством.
Так и получилось. Но как оказалось, он напоминает мне не то, о чем я думала он будет напоминать; Оно напоминает мне о чем-то еще. Он напоминает мне самый важный урок, который сожаление может нам преподнести, который так же является одним из самых важных уроков жизнью. По иронии, мне кажется, что это единственное и самое важное, чем я могла бы наколоть на своем теле - отчасти будучи писателем, отчасти просто человеком. Суть в том, что если у нас есть цели, и мечты, и мы хотим сделать все возможное, и если мы любим людей, и мы не хотим навредить им или потерять их, мы должны чувствовать боль, когда что-то не так. Суть не в том, чтобы жить не сожалея ни о чем. А в том, чтобы не ненавидеть себя за сожаления.
То, что я поняла, сделав татуировку, и чем хочу поделиться с вами, заключается в следующем: Мы должны научиться любить недостатки, несовершенные вещи, которые мы создаем и прощать себя за их создание. Сожаления не напоминают нам о том, что мы сделали плохо. Они напоминают нам о том, что мы можем сделать лучше.
read more...

Агни-книги. Рукописи — горят

к вопросу «о тканевой несовместимости»
От таланта нас отделяет всего один шаг. Современники никогда не понимают, что это шаг длиной в тысячу ли. Потомки слепы и тоже этого не понимают. Современники из-за этого убивают талант. Потомки из-за этого курят перед талантом фимиам.
Акутагава Рюноскэ
«Человек в Америке не может быть художником», – писал в свое время Шервуд Андерсон, приводя в пример трагические судьбы Уитмена, По, Твена… В его послании Драйзеру (конец 1930-х) находим следующее: «В Америке чувствуешь себя ужасно одиноким… Я живу большей частью в маленьком городке. Маленький городок в известной мере похож на бассейн с
золотыми рыбками: можешь смотреть и видеть. И я часто вижу, как наиболее чувствительные сдаются, становятся пьяницами, разбивают себе жизнь из-за угасающей скуки и однообразия».
Стоит ли продолжать? Стоит ли говорить «об отдельно взятой стране», будь то Америка или Россия? Однако ж рискну перефразировать Андерсона: «Человек на Земле не может быть художником… На Земле себя чувствуешь ужасно одиноким …Земля в известной мере похожа на бассейн: можно смотреть и видеть, как наиболее чувствительные ломаются… – или “не”» (Н.Р.).
Принципиально иная природа Создающего (нематериальное) и Потребляющего (материальное) – та самая причина, из-за которой и происходит жесточайший конфликт «поэта и толпы», о котором «уж сколько раз твердили миру»: конфликт на уровне тканевой несовместимости. Данное понятие из курса иммунологии принесла в литературу «экзистенцильная в квадрате» Марина Палей: писатель, который, быть может, и хотел бы уже «сменить» эту Землю на какую-то другую по причине тканевой с нею несовместимости, но еще далеко не все сделавший, и потому – продолжающий удивлять плодотворной работой. Работой – несмотря на все издательские «на» («На кой? Слишком сложно!», «На кой черт? Кто это купит?», «На!..»): такова уж, не побоимся высоких слов в эпоху низких истин, миссия. Да и может ли быть в подобных случаях (Цветаева, Уайльд, Мисима, далее – всё убивающее «и др.») тканевая совместимость? «Марина Палей, – писала еще в 1990-м Ирина Роднянская, – дает редкие нынче образчики литературы индуктивной, восходящей от опыта и наблюдения к экзистенциальному обобщению»: нет-нет, материальный мир чужд экзистенциальных обобщений. Ему, материальному миру, их «не нать»: поэт в России меньше, чем поэт (поэт наЗемный меньше, чем поэт. – Н.Р.). И именно потому, быть может, Марина Палей заявляет, что «писательство – эмиграция по определению», имея в виду эмиграцию прежде всего внутреннюю, не зависящую, разумеется, от смены стран-декораций: с Земли-то не спрыгнешь!

«Все хорошее во мне топтали в грязь», – а это уже Ханс Кристиан: сказки Андерсена. «Топтал», ясное дело, кто… Скажем, в своей лекции «Посредственность как социальная опасность» Ольга Седакова говорит: «Никакой “посредственности”, допустим, в домашнем коте или дереве вы никогда не найдете. Не найдете вы ничего “посредственного” и в ребенке, любом ребенке дошкольного возраста. При том, что ничего “необыкновенного” вы тоже не найдете! Посредственность – не врожденное свойство человека, это его выбор…» Итак, Homo сделал выбор – Homo мог бы и удалиться, ан нет. В портяночно-пролеткультовском духе (А.Прудникова; как будто б литератор) Седакова получает «достойный ответ»: речь идет об отуплении масс низкосортными продуктами индустрии развлечений. Итак: «Но, с другой стороны, возможно, Ольге Александровне не понятен смысл расслабления, потому что она постоянно находится в творческом экстазе, а физически вкалывать от гудка до гудка ей не приходилось никогда?» И далее по тексту г-жи Прудниковой: «Но посредственность тем и крепка, что она мудрее. И основательнее. И не она, по выражению Седаковой, “топит правду” в своей серой массе. А просто правда – за ней. Как бы гении ни огрызались», упс.

А гении и не снисходят до лягушачьего кваканья «соли земной», но иногда признаются: «Не люблю людей. Я – один. И преимущество мое в том, что в отличие от многих я это хорошо понимаю» (Кобо Абэ); «Не потакать улице и не бороться с ней, об улице думать возможно меньше, без оглядки на нее, без надежды ее исправить. Но в меру отпущенных тебе сил способствовать осуществлению в мире простейших, бесспорнейших правил добра» (Марк Алданов); «…главное стремление человека – отвернуться, спрятаться от истины мира, в котором он живет. Всякий раз, когда истина вам преподносится, вы либо от нее отмахиваетесь, либо начинаете поэта, преподносящего вам эту истину, ненавидеть» – и: «Кровь моя холодна, // холод ее лютей // реки, промерзшей до дна. // Я не люблю людей» (Бродский).

Когда из этого мира уходит «просто человек», несовершенные сердца Homo скорбят по неведению, не в состоянии осознать, быть может, насколько ПЕРЕХОД «из пункта А в пункт В» естествен – опять же, из-за несвободы анимы, заточенной в замкнутый круг всё (лучшее) убивающей телесности. Когда уходит творец, The Homo Writing, эти же самые Homo-сердца чувствуют, сколь много унес с собой «новопреставившийся раб Божий»: раб – да не совсем, ибо вот уж не «тварь дрожащая»: иной строй души. Другое – «дурацкое» в быту и, по счастью, не приспособленное для него, даже если и пригодное – устройство мозгов. Полярные так называемым «общепринятым» – ценности: условно – смарагды. Яхонты. Насчет же красоты бриллиантов можно спорить.

Ольга Татаринова (1939 – 2007) унесла с собой новый роман. В больнице, за несколько дней до ПЕРЕХОДА, сказала о своей ситуации: «Ну, это же Томас Манн, “Волшебная гора”, понимаете?». Несмотря на плохое самочувствие и малопродуктивную (с точки зрения иного райтера) работу – она писала от силы два часа в день, больше уже не могла, уставала, – работа эта не прекращалась изнутри ни на минуту: да, собственно, иначе и не могло быть: иначе – «тварь дрожащая»: разумеется, бесправная.

Буквы были ее Измерением; то есть она себя ими мерила – все эти черточки-овалы-кружочки служили «мерилом» ее искренности, любви, честности и всего того, что давным-давно, увы, оказалось опошленным этими же определениями. Но когда-то это были Высокие Слова: Им-то Она и служила – так преданно и самозабвенно, что понять сие сможет только так же самозабвенно и преданно служащий тем же смыслам автор; метать же бисер… Вот что она сама писала по поводу того же бисера, кстати: «Есть люди, в присутствие которых Поэзия начинает хиреть, хиреть — и постепенно погибает.

Сначала исчезает звук — от их болтовни, потом меркнут образы, и постепенно даже самые обыкновенные слова теряют свой смысл. На стуле, где задумчиво-сосредоточенная Муза подбирала свои аккорды, осталась одна серая выцветшая подстилка — истинный трон торжествующей Нелепости.

Славные они, эти люди. Их здравомыслие всегда увенчается в конце концов фразой — «Да и шут с ней, с поэзией. Хоть бы ее не было и вовсе. Что из того?» — даже если они и не скажут этой фразы вслух.
Они утомительны, как непрерывно занятый телефон, по которому вы пытаетесь дозвониться. Между прочим, то же воздействие их присутствие оказывает на Любовь, хотя о ней они болтают разнузданно и особенно охотно».

Итак, буквы как единственное измерение, где тебе по-настоящему хорошо. Вне зависимости от того, разумеется, печатают тебя, или нет. В интервью с Татариновой «Гамбургский: доСРОЧНО», опубликованном «Литературной Россией» и журналом LiteraruS, была и такая фраза: «У нас много в стране совершенно никому не известных замечательных людей. Понимаете, настоящие – они ведь, как правило, не на виду. Не рвутся в первые ряды из тщеславных побуждений. Они живут. Освещают жизнь вокруг себя. Знак «великое» пишут на мокром песке, и тихо идут домой – это Исикава Токубоку – жить великим, служить великому, в каком угодно, пусть самом скромном качестве. Простите. Мне очень грустно». И, в то же время, этой публикации Татаринова очень радовалась – многое из ее невысказанного, невыплеснутого, непонятно по какому принципу неестественного отбора «отобранное» у читателя – как ненужное? – вылилось в ее ответы: Ольга Ивановна увлеклась этой работой. А как-то написала мне по имейлу: «Я вообще ощущаю себя ведь как человека «неадекватного» этому миру – вещей и репутаций, «кумиров-на-час». Я человек труда и терпения. А уж во что это выливается – как Бог пошлёт» (01.09.06).

Каким-то словом и каким-то звуком
душа опять томительно больна,
и этим свыше данным ей недугом
она опять устремлена
к тому, что бродит отсветом невнятным
на темной глади всех наземных вод,
хотя сегодня я уже прекрасно
осведомлена Богом и людьми,
что облака на небе — только маска
москитная у Бога на груди.

Один поэт спросил меня, почему я чаще говорю «о текстах Татариновой, нежели о самой Ольге Ивановне»: тогда я по разным причинам полезла за словом в карман и, вытянув его лишь теперь, отвечаю: «Потому что она сама, как любой всамделишный автор, была – Текст. Живительный Текст, который хочется читать и перечитывать. Текст, который никогда не переродится в банальную “прочитанную книгу”». Увы, большую часть жизни она писала, по собственному выражению, «в порядке under table», разумеется, на клеточном уровне отторгая пошлость т.н. ангажированной литературы (какова та была во времена ее молодости, объяснять не стоит; какова многотиражка сейчас, впрочем, тоже). И если «по гамбургскому», то ее неизвестность «широкому читателю» – плод чьего-то целенаправленного старания; Татаринова говорила о многочисленных отказах в публикациях, прокомментированных редакторами «отделов поэзий», мягко скажем, неделикатно: «Автору надо лечиться», «Эти стихи покажете своему психиатру», etc. А ее рассказ, отданный не так давно на суд одного столичного литжурнала, назывался «Умирать приятно». И его тоже, уже в начале XXI-го, не опубликовали: вероятно, слишком хорош. И здесь имеет смысл процитировать монолог1 зам.главного «Юности» (начало 70-х): «Вы, конечно, и так знаете, что пишете хорошо и талантливо. Я получил истинное читательское удовольствие от вашей прозы. Она настояна на самой изысканной, утонченной литературе – Бунине, Марселе Прусте. Так что чего уж вам-то волноваться о судьбе ваших писаний? – вот разве что листики загнулись по краям, пожелтели. Так что вам надо положить их под стеклянный колпак, вот и все, о чем вам надо беспокоиться… Счастлив, как говорится, что познакомился при жизни… Но вы же понимаете, что мой журнал рассчитан на миллионы. Двадцать миллионов подписчиков – вы себе представляете, что это такое?.. Нужен им Бунин, Марсель Пруст? Знают они, кто они такие?.. Вам же нужен и соответствующий читатель…» (Неужто у нынешних литжурналов миллионы подписчиков, которым неведомы те же Бунин и Марсель Пруст? – Н.Р.) – «Я вышла на улицу Горького, – пишет далее Татаринова, – в таком подавленном состоянии, что не забывала этого дня ни на одну минуту дальнейшей жизни – той глубинной памятью, в которой все существенные события присутствуют одновременной мозаикой, как иероглиф судьбы».

***

Из письма В.Шаламова – А.Солженицыну: «Жизнь Пушкина, Блока, Цветаевой, Лермонтова, Пастернака, Мандельштама неизмеримо дороже, чем жизнь любого конструктора любого космического корабля. Поэты и писатели выстрадали всей своей трагической судьбой право на героизацию». Но, собственно, в героике ли и трагизме дело? А дело-то – опять и снова – в пресловутой «тканевой несовместимости» с супермаркетным миром.

Из письма М.Палей автору этих строк: «…эта работа-игра со словами – минное поле. Что содержит в себе «талант»? Может, что-то оптимистическое? Может, есть там хоть немножечко – хоть крошечка! – чего-нибудь «утилитарного»? Ну, такого, что помогало бы – хоть немножко! – в процессе земного выживания (хотя – зачем?..). Но оказалось, что ТАЛАНТ есть полная анаграмма словам ТАНТАЛ и АТЛАНТ. ТАЛАНТ – это АТЛАНТ, держащий небо, но, как ТАНТАЛ, стремящийся к постоянно ускользающему (клочку земной опоры). И всё же ТАЛАНТ родственнее АТЛАНТУ, чем к ТАНТАЛУ: хоть это полная анаграмма в обоих случаях, но в первом – родство дополнительно подтверждено (и скреплено) рифмой».
…
И лишь уход, да и то не всегда, поворачивает «к автору передом»: Тех, Кто. Мог. Бы. Да не хотел. Тем более что любить «принято» в некрологах: хороший автор – мертвый автор.
Странное чувство, а?
Тире между двумя датами.
В промежутке – рукописи горят: «Многоуважаемый товарищ Павленко, Вам пишет человек в отчаянном положении. Нынче 27-ое августа, а 1-го мы с сыном, со всеми нашими вещами и целой библиотекой — на улице, потому что в комнату, которую нам сдали временно, въезжают обратно ее владельцы. Начну с начала…» – из письма Марины Цветаевой, 27 августа 1940-го.
peremeny
read more...