Новое вечное: 5 главных философских проблем современности

Философия всегда занималась изучением вопросов, которые можно было назвать вечными: Бог и религия, душа и материя, долг и свобода воли. Последние два века акценты сместились: «Теории и практики» решили разобраться в том, чем занимаются современные философы и что можно назвать новыми классическими проблемами. 1. Mind-body problem Как конкретно сознание соотносится с мозгом? Сегодня нейронауки достигли того уровня, что многие философские вопросы о сознании становятся вопросами нейробиологии. Возможно, вскоре мы будем знать, какие процессы в мозге влияют на сознание и проходящие в нем процессы, так же, как мы сможем понять, что происходит в мозге при тех или иных состояниях сознания. Несмотря на то что формулировка проблемы все еще содержит в себе разделение на две разные категории, многие философы настаивают на том, что мы сможем достичь прогресса в понимании сознания, только когда сможем преодолеть этот дуализм и исходить из того, что когда что-то происходит в сознании, это отражается в мозге, а когда что-то происходит в мозге, это влияет на сознание. Когда человек мечтает о море, представляет себе, как он прыгает в воду, а затем идет играть в волейбол, в его мозге происходят определенные процессы, и все эти образы тем или иным образом фиксируются группами нейронов. В то же время, если во время сна на головной мозг оказать воздействие путем электростимуляции, это отразится на сознании. Возможно, сон вдруг превратится в галлюцинаторное приключение, сказать точно сложно. Но факт, что это механическое воздействие окажет влияние на состояние сознания и протекающие в нем процессы. Впрочем, не все философы так считают, поэтому до сих пор можно наткнуться на статью, в которой один философ обвиняет другого в редукционизме или сциентизме. Авторы: Джон Серл, Хилари Патнэм, Дэниэл Деннет. 2. Восприятие Как мы можем воспринимать что-либо? Как мы получаем информацию о внешнем мире? Как чувственное восприятие может быть непосредственным доступом к реальности, если оно может давать сбои в виде галлюцинаций и иллюзий? Наше знание об окружающем мире держится на вере в то, что материальный мир именно такой, каким мы его видим. Когда мы видим дерево, мы верим, что оно действительно существует вне нас, и поэтому считаем, что дерево стоит там, где мы его увидели. Все вопросы, которыми задаются теоретики, можно разделить на вопросы феноменологического характера и эпистемологического. Феноменологи пытаются описать, что же конкретно происходит, когда мы воспринимаем. Скажем, вы видите лошадь, коричневую, предположим, она стоит. Что происходит в этот момент в сознании? В отличии от ученых, философы задаются вопросами не о том, что происходит в этот момент с нейронами, что в итоге некие данные из внешнего мира преобразуются в мозгу человека и он видит именно лошадь, и именно коричневую, философа волнует, что такое вообще «воспринимать», как мы можем описать воспринимающее сознание и как оно фундаментально отличается от сознания в других его состояниях. Философы, рассматривающие восприятие с точки зрения эпистемологии (теории о познании), изучают восприятие как первичный источник наших знаний о мире. Перед современными теоретиками стоит задача описать восприятие таким образом, чтобы их описание отвечало на вопросы обоих типов, одновременно с этим учитывая последние достижения в научном изучении восприятия. Авторы: Susanna Siegel Martin. 3. Философия языка Несмотря на огромное количество результатов, достигнутых в философии языка, отсчет которых можно вести с Готлиба Фреге, сегодня перед исследователями стоит еще множество вопросов. Ученые продолжают пытаться найти ответ, как появился язык, как вообще возможно, что у человека есть язык. Например, Джон Серл считает, что если мы сможем понять, какую пользу получает человек от использования тех или иных языковых структур, как язык функционирует и используется человеком, то мы сможем ответить на вопрос, какими долингвистическими когнитивными способностями должны были обладать предки людей, чтобы появился язык. Другой важной проблемой, обозначенной еще Фреге, является вопрос о том, как возникают значения слов и как мы их понимаем. Из этого следуют пересекающиеся вопросы с философией коммуникации. Один человек говорит (как то, что он говорит обретает смысл?), второй его понимает (как он способен понять именно то, что первый имеет в виду, ведь каждое слово может иметь разные оттенки смыслов в зависимости от контекста, не говоря уже о метафорах), и между ними происходит коммуникация (зачем людям вообще вступать в коммуникацию друг с другом?). Новое звучание также приобретает вопрос о взаимосвязи языка и мышления. После Сепира и Уорфа этим вопросом занимались немногие ученые, но в 2000-х теория лингвистической относительности вновь обратила на себя внимание в трудах Леры Бородицки, которая отстаивает точку зрения, что язык и культура влияют на то, как мы мыслим. Авторы: Ноам Хомски, Стивен Пинкер, J.L. Austin, P.F. Strawson. 4. Что такое сознание Философия сознания сегодня является одним из основных исследовательских направлений в философии. Важной дискуссией о сознании, происходящей в 2000-х, стала дискуссия о расширениях сознания. Обсуждение строится вокруг вопроса о том, где кончается сознание и начинается внешний мир. Есть разные точки зрения. Одни ученые считают, что сознание заканчивается там же, где и наше тело. Экстерналистская теория о происхождении значений слов, утверждает, что значения берут свое начало вне нашей головы и познаем мы их из внешнего мира. Под ее влиянием некоторые ученые решили, что и сознание наше не ограничивается рамками «я», а так же имеет продолжение во внешнем мире. Третьи же считают, что окружающая среда играет активную роль в происходящих в сознании когнитивных процессах, а потому мы можем говорить о том, что сознание имеет расширение в виде окружающей среды. В частности, так считает Дэвид Чалмерс и Энди Кларк. Их статья вызвала бурную реакцию и спровоцировала огромное число ответов, опровергающих их тезис. Авторы: Дэвид Чалмерс, Энди Кларк. 5. Демократия Сегодня вопрос о демократии является одним из самых острых вопросов политической философии. Еще недавно все кричали о победе демократии во всем мире, и о том, что ее установление во всех государствах является лишь вопросом времени. Однако, сегодня в среде политических философов это мнение не единственное. Причиной тому не только усиливающиеся религиозные тенденции и перспектива установления исламских государств на Ближнем Востоке, как это может показаться на первый взгляд, но и кризис демократии, отчетливо наблюдающийся в США и Евросоюзе. В связи с чем по новому рассматривают принципы функционирования существующих демократических обществ, какими должны быть подлинно демократические принципы, что такое подлинная демократия и является ли такая форма правления действительно наилучшей. В центре внимания теоретических споров вопросы об ограничениях репрезентативной демократии, о взаимосвязи либеральной демократии и неравенства и многие другие. Одной из наиболее интересных работ в этой области является книга Дэвида Эстлунда Democratic Authority. В ней он не только производит обзор и высказывает критику существующих теорий, но и выдвигает собственную теорию эпистемологического процедурализма. Эстлунд утверждает, что признание какого-либо политического решения легитимным и признание власти как таковой не зависит от того, было ли конкретное решение верным или плохим. Легитимация происходит из-за эпистемологической ценности демократической процедуры. Даже если есть кто-то, кто действительно знает лучше других, он не может решать за других. Решение может обладать легитимностью, только если оно приемлемо со всех точек зрения и его принятие прошло через все необходимые демократические процедуры. Авторы: Алекс де Токвиль, Фрэнк Анкерсмит, Дэвид Эстлунд. theoryandpractice
read more...

ФИЛОСОФИЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ. РАЗМЫШЛЕНИЯ ПОСЛЕ СЪЕЗДА

– Мераб Константинович, что вы имеете в виду, говоря об отсутствии действительности? – Представшую на съезде картину я хотел бы рассмотреть с точки зрения мысленного состояния, в котором находятся люди. Потерю при этом чувства реальности я ни в коей мере не вменяю лицам, а говорю лишь о состояниях. Начнем с того, что многое говорилось на каком-то странном, искусственном, заморализованном языке, пронизанном агрессивной всеобщей обидой на действительность как таковую, то есть в той мере, в какой она осмеливается проявлять себя как действительность, независимо от злых или добрых намерений лиц и их идеологической, «нравоучительной» принадлежности. Это – нечто насквозь пронизанное какими-то раковыми опухолями, разрушающими и русский, и грузинский, и все национальные языки. Какой-то «воляпюк», нечто вроде «болезненного эсперанто», обладающего свойствами блокировать, уничтожать саму возможность оформления и кристаллизации живой мысли, естественных нравственных чувств. В пространстве этого языка почти нет шансов узнать, что человек на самом деле чувствует или каково его действительное положение. Если воспользоваться выражением Оруэлла, то это действительно «ньюспик», то есть новоречь, представляющая собой двоемыслие. С одной стороны, двоемыслие является признаком распада культуры, опустошения ее живого ядра, а с другой – не позволяет кристаллизоваться духовным состояниям человека. А духовное состояние – это всегда то, что является продуктом какой-то работы и самосознания. Нравственное состояние чувства отличается от простого чувства тем, что это то же самое чувство, но «узнавшее» себя. Тогда оно – в нравственном состоянии. А как может чувство найти себя в духовном состоянии, если оно с самого начала – а это свойственно «новоречи» – перехвачено нравоучительным названием. Ну, скажем, человек, который воевал в Афганистане, с самого начала назван воином-интернационалистом. Я утверждаю, что само это словообразование и обязанность называть происходящее таким ритуально обязательным (как, скажем, и «ограниченный контингент советских войск в Афганистане») словосочетанием являются удушением возможности явлению быть тем, что оно есть на самом деле, узнать себя. Ну как, скажите, могут материнская любовь и горе за сына, посланного на войну, выразиться или кристаллизоваться в этих словах, которыми сын ее с самого начала назван? Не кристаллизовавшись в восприятии действительности, реальности войны, первоначально искреннее человеческое чувство и страдание, естественно, получают заряд отрицательной, порочной энергии, источаемой из псевдоназвания, из парафразы. Кроме того что этот язык уничтожает сами основы перевода естественного материала чувства в его культурное состояние, он еще и пронизывает все человеческие чувства, мысли, состояния, – пронизывает, повторяю, каким-то слащавым и затемняющим морализаторством… – Это ваше основное впечатление от съезда? – Мое впечатление от съезда – то же, которое давно уже сложилось от наблюдения русской жизни, от самих ее основ. Причем под «русской жизнью» я не имею в виду этническое явление, а строго определенный социально-политический, бытовой и социально-культурный комплекс, называемый «Россия» и объединяющий самые различные этносы. Теперь – в советском его варианте. Хотя можно сказать, что родиной «советского феномена» является Россия, сам он не является чисто русским. Ведь говорим же мы – «Советская Армения», «Советская Азия», «Советская Грузия» и т.д. Так вот, говоря о впечатлении: парадоксально, но именно там, где меньше всего морали в смысле культурного состояния, а не нравственной потуги, там чаще всего ищут моральные мотивы и только о них и говорят, поучают друг друга, все взывают к доверию, добру, духовности, любви и т.д. «Как же вы мне не доверяете?», «Как вы можете меня не любить?», «Ведь я – солдат, детище народа», «родная армия», «родная прокуратура» и пр. И никто не осмеливается называть вещи своими именами, ибо его тут же душат требованиями доверия, любви, единения в каком-то аморфном чувстве, любую попытку противостоять этому воспринимают как оскорбление святынь и моральных чувств советского человека. То есть я хочу сказать: никакая мысль не прививается. И это традиционное, хроническое российское состояние, которое проявилось и на съезде. Причудливая смесь своекорыстного знания: использование слов для прикрытия реальности, незнание и – главное – нежелание ее знать. Потому что ее знание, конечно же, поставило бы под вопрос эту морализаторскую кашу, когда все смазывается, например, такими словами: «Как можно подумать обо мне плохо, ведь я – советский солдат, сын Родины; как можно подумать, что я – убийца?» Это – совершенно первобытное, дохристианское состояние какого-то магического мышления, где слова и есть якобы реальность. Так что дело не в цензурном запрете слова, а в том, что есть какое-то внутреннее табу, магическое табу на слова. Ведь в магии они отождествлены с вещами. Это – абсурд, но абсурд, который душит любое человеческое чувство, в том числе, например, национальное. Если оно попало в эту «машину», а машина, как известно, не может дать о себе отчет, объяснить себя, то оно внутри нее превращается в темные и разделяющие нации страсти. – Имеется в виду и язык? – Да, я утверждаю, что эта машина создана несколькими десятилетиями разрушения языка и появления вместо него советского новоречья, и беда в том, что у людей, оказывающихся лицом к лицу с реальностью, это вызывает онемение чувств и восприятий. Формируются люди, которые могут смотреть на предмет и не видеть его, смотреть на человеческое страдание и не чувствовать его. В английском языке есть слово «зомби», которое, кстати, очень подходит для определения этого антропологически нового типа. По внутренней форме этого слова кто-то придумал в английском и слово «намби», но уже с более точным оттенком для интересующего нас вопроса. «Намб» по-английски значит – «глухой», «тупой», «бесчувственный», «онемевший». «Намби», следовательно, – это онемевшие люди, но не в смысле языка, а в смысле онемения или немоты чувств и восприятий. Но ведь порой уже не «намби», а, к примеру, некоторые русские писатели, очень близкие к народу, попадают под общее влияние, и их мысли и чувства не переходят в стадию ясной мысли, понимания, зрелого, владеющего собой чувства или страсти. В этом случае живой зародыш восприятия именно своей живостью питает те же самые словосочетания и ту же страшную машину, которую задействовали «зомби». «Сознательность», «духовность» – это все из словаря «зомби» или некоей монгольской орды, которая оккупировала и выжгла пространство страны словами «план», «моральнополитическое единство народа» и тому подобными прелестями, инсценирующими какое-то ритуальное действо вместо реального действия и жизни. Проблема восстановления культуры есть прежде всего проблема восстановления языкового пространства и его возможностей, а то, о чем я говорил, – болото; это и есть та самая удушающая машина, внутри которой люди вообще отказались от чувства реальности. Народные радетели призывают вернуться к действительности народной жизни, защищают ее от пропаганды насилия, пороков, развязанности нравов и т.д., как будто она уже есть в готовом виде и ее нужно лишь очистить от искажений, причем последние обычно связываются с влиянием западной культуры, пронизанной якобы индивидуализмом. В ответ на это я бы повторил то, что сказал герой известного романа, который видел эти процессы в самом зарождении, – доктор Живаго. Когда последнего его друзья упрекали за то, что он оторван от действительности, он в ответ воскликнул: «Все это так. Но есть ли в России действительность?» Так вот, я утверждаю: судя по тому, что я вижу сквозь эту морализаторскую кашу, душащую любую мысль, этой действительности нет, реальность просто отменили, испарили ее. Но ведь существуют объективные законы, по которым все равно все будет происходить независимо от твоего морализаторства и запрета на нарушение его благолепия, от одергивающих заклинаний. То, что должно произойти, неизбежно произойдет по реальному различию интересов, функций и положению вещей. А так называемые призывы к духовности – они и есть чаще всего выражение состояния людей, которые не знают (и не хотят знать), что существуют объективные отношения. Тем, кто оглушал людей на съезде «державой», я сказал бы, что так же, как не существует действительности, нет и никакой «державы», а есть только державно-ностальгические чувства. А она сама – призрак. Тень. Я не отрицаю, разумеется, сил тени, но это – сила тени. Я уж не говорю о том, что нет и империи. Это – те же самые «ловушки», о которых я говорил, те, которые уничтожают в своем пространстве любые возможные семена и почву для кристаллизации социального развития, поиска вариантов, альтернатив, новых форм бытия и т.д. Все дело в том, что это – совершенно особая «империя», империя не русского народа, а посредством русского народа. – Но ведь народ России живет не лучше, чем, к примеру, мы… – Именно в этом дело. Народ в центре «империи» живет не лучше, чем народ ее окраин. Он может быть даже более угнетен, но в представлении других народов причины этого угнетения переносятся на него самого в силу непроясненности и темноты его чувств, в силу свойственного ему отрицания индивидуальных начал культуры и бытия, инстинктивного, косного отрицания всего иностранного, западного и – самое главное – его податливости этой машине, в силу отсутствия в нем иммунитета против действия тоталитарных структур сознания. Русские писатели, к примеру Распутин, Астафьев, пытаются остановить этот поток, борясь со всеми иностранными или модернистскими «затеями» и вызывая заклинаниями традиционную духовность народной жизни и уклада. Но ведь за всеми этими словами – все то же фокусническое устранение реальности. И я искренне не понимаю и хотел бы спросить у этих людей лично: исходная боль – она у русского народа такая же, как и у других, а может быть, и сильнее, и мне абсолютно понятна, созвучна, но неужели они не чувствуют в своих призывах, в приказной сознательности и благолепии знакомую песнь «монгольских» или «космических» пришельцев? Как может их мыслительный, нравственный слух не улавливать этого? Ведь именно с таким языком и через него проникали в нравственность, духовность народа все разрушительные процессы, и нечего здесь обвинять, скажем, промышленность, ибо нет никакой промышленности, как нет державы, нет действительности. России свойственно иметь все недостатки современных явлений, не имея их преимуществ, т.е. самих этих явлений. Она испытала на себе все порочные последствия и недостатки индустриализации, не имея самой индустриализации (а не просто большие заводы, дающие большой вал). В России не существует крупной промышленности в европейском смысле этого слова. Есть все отрицательные следствия урбанизации, но нет городов, нет феномена «урбис» и т.д. Совершенно противоположные, исключающие друг друга вещи раздирают наши души, ибо мы пытаемся жить вне мыслительной традиции, вне мысли, т.е. в отмененной реальности. Двигаясь по магнитным линиям языковых ловушек, социальных ловушек, идеологических ловушек, реальные эмоции, например, женщины, переживающей за сына, воевавшего в Афганистане, выражаются готовностью публично распять единственного человека, который пытался остановить убийство ее сына, и бить поклоны человеку, который послал ее ребенка на смерть. Что за реальность такая? (Я имею в виду эпизод с академиком Сахаровым на съезде.) Или взять, к примеру, слово «план». О каком плане идет речь, когда используется словосочетание «перевыполнить план»? План, который перевыполняют, не есть план. Мы видим внеплановую анархию и тут же пытаемся «лечить» ее планом, который эту анархию породил. Если планом регулируются труд, зарплата, нормативы и к тому же возможно изменение этих нормативов в зависимости от перевыполнения плана, или, как выражаются экономисты, «от достигнутого», то становится совершенно ясно, что никакое это не планирование как экономическая категория, а просто внеэкономический механизм принуждения, больше ничего. Но вернемся к исходному пункту и допустим, что я ничего этого не говорил, и в простоте девичьей попытаемся оперировать словом «план» и таким образом что-нибудь понять… Ничего не сможем понять, но превратимся в злобных кретинов, которые ненавидят всех окружающих, если у них есть что-нибудь такое, чего нет у тебя. Что-нибудь «неподеленное». Это основное чувство, гуляющее сейчас по всем пространствам. Если не мне, то никому. У меня нет – не хочу, чтобы было у моего соседа. Так ведь? Вот что получается. Когда начинаешь анализировать, то называешь вещи своими именами, а если перестаешь называть, так как имена эти оскорбительны для возвышенных чувств или идейных иллюзий, тогда ты – уже жертва существующей реальности, слепая, глухая жертва, то есть источник зла будет заключен уже в тебе самом. И тогда действительно это империя зла, если ее питают такие вот субъекты, в которых чувства и мысли производятся по тем законам, которые я пытался описать. И пытаться противопоставить какую-то предполагаемую народную нравственность, как будто она есть, действительность народной жизни, как будто она есть, какому-то «современному отклонению» в виде потребительской и массовой культуры (вменяемой чаще всего зарубежному влиянию) могут лишь носители совершенно невежественной и косной силы, не знающей себя, какие бы добрые намерения ни были у людей и что бы при этом они о себе ни думали. Они могут сколько угодно защищать свой народ и любить его, но в действительности они его, на мой взгляд, предают, потому что все те продукты, которые называются «современной цивилизацией», есть продукты длительного исторического развития и действия личных начал культурной жизни, индивидуальных начал. Советский феномен, который питается живыми силами российского и всех других народов, распространяется и на Грузию. Потому что это – жидкость похлеще ждановской, она изнутри, из-под черепа проникает в сами источники волеизъявления и оформления мысли. Прежде мы знали, что можно, конечно, запретить высказывать мысли и чувства, но нельзя запретить чувствовать по-своему. На этом вся классическая культура основана. Но опыт XX века показал, что можно вторгнуться и в сами источники мыслей и чувств, подрубить саму возможность мысли, саму возможность чувствовать по-своему, и я приводил примеры этому. Так вот эта жидкость, что похлеще ждановской, ходит по всему советскому пространству, а это очень опасно не только для русской, но и для всех национальных культур. С тех самых пор, как существует евангелическая точка отсчета, с тех пор, как существует мировая история, существует одна простая закономерность: реальная культура и духовность человеческая не могут быть ограничены тем этническим материалом, в котором они выполняются. Любая социальная или национальная общность, как бы она ни была велика, даже если бы она была единственной, все равно оставалась бы частностью, отдельностью, а не универсальностью. Так вот, эти личностные начала, которые именно на универсальное «зацеплены», являются и условиями нормального существования и полноценного, живого функционирования черт национального характера. Герцен когда-то, в сороковых годах XIX в., говорил, что еще лет сто такого деспотизма, и мы потеряем лучшие черты русского национального характера. Эти сто лет прошли, и я должен сказать, что во многом это предсказание сбылось. Почему? Потому что мысль его состояла в том, что никакой национальный характер не может сохраниться и существовать в своих лучших качествах без действия личностных начал в общественной жизни и культуре. Так вот, наши национальные культуры подвергаются именно этой опасности. Если истребить в нации личностные начала, которые вненациональны, являются историческими началами человека как такового, независимо от его этнической принадлежности, то лучшие черты нации исчезнут. А между тем это основа любой духовности, ибо суть ее в том, что выше родины всегда стоит истина (это, кстати, христианская заповедь); лишь личность способна – превыше всего – искать ее и в последней прямоте высказывать. Я истину ставлю выше моей родины, и у меня возникает вопрос: многие ли грузины способны поставить истину выше видимого интереса своей родины? А если не могут, то они плохие христиане. – Мераб Константинович, как вы считаете, могла бы Грузия существовать самостоятельно? – Безусловно. Да, экономика ее развалена, но она развалена и так – и вместе, и отдельно. И ставить вопрос так, что она не могла бы быть самостоятельной, суверенной по этой причине, неправильно. Это ложная постановка вопроса. Действительная проблема в том, чтобы свободно располагать собой в своем труде. Так что высказывание Ильи Чавчавадзе «располагать собой» очень точно и прекрасно, только мы уже забыли о нем. А он был человеком европейской ориентации, и даже пребывание внутри России – автономное пребывание – для него имело смысл лишь как путь к воссоединению с Европой. Тем самым выполнялось бы историческое предназначение Грузии, а оно – европейское в силу того характера, какой имело наше первохристианство. Это – задано, и от этой судьбы не уйти. Так же, как грузин не может не хотеть быть свободным и независимым в государственном отношении. Мы можем погибнуть, но если мы есть, мы эту судьбу должны выполнить. В этом – наше предназначение. Оно, кстати, закреплено и в свойствах национального характера в той мере, в какой они оживляются христианскими, личностными началами нашей культуры. Правда, мера эта на сегодняшний день не слишком велика, потому что мы еще не реализовали их в современном государственном и гражданском строении. Это – дефазированное состояние: перед нами нерешенные задачи создания независимой национальной государственности накладываются на задачу превращения нации в современную, цивилизованную, т.е. в общество свободных производителей, не связанных никакими личными зависимостями, привилегиями и внешними авторитетами. Вернусь к задаче экономической самостоятельности. В современном смысле она означает простую вещь. Это – возможность и способность свободного труда, то есть самому понимать свое дело, вести его сообразно своему пониманию и смыслу. Когда говорят «экономическая независимость», не имеют в виду какое-либо государство, которое само себя снабжало бы и кормило, – такого вообще не существует в современном мире. Когда говорится о независимости и самостоятельности в современном смысле этого слова, то есть в смысле новоевропейского общества, имеется в виду только одно: без какого-либо внешнего насилия или внеделовых критериев иметь право самому понимать свое дело, выбирать вид и форму своего труда и вести его сообразно со смыслом, а не по каким-либо привходящим соображениям и навязанным показателям. Вот о чем идет речь. Заблуждаются обе стороны, ведущие дискуссию об «экономической независимости», сопровождаемой ложной борьбой теней. Это тени борются одна с другой, а человеческий разум не может рассеивать тени, он не создан для этого, он может бороться лишь с реальным противником. Если он будет слишком усердно бороться с тенями, принимая их за реальность, то сам себя разрушит. Речь идет прежде всего о том, чтобы превратиться в современную, цивилизованную нацию. Быть свободным – значит иметь силу и способность быть свободным. Эту силу можно создать и оставаясь внутри Советского Союза, на месте, кирпичик за кирпичиком. Тем более что существует ресурс солидарности – то же самое надо делать литовцам, русским и другим, вместе с кем мы живем в составе Союза. Это предполагает целый период нравственного и умственного перерождения, перевоссоздания и совершенствования самого себя. В конкретных делах веди себя как свободный человек – и будешь свободен. Свобода – это сила на реализацию своего собственного понимания, своего «так вижу – и не могу иначе», это – наличие каких-то мускулов, навыков, умения жить в гражданском обществе, умения и силы независимости. Это не просто эмоции и своеволие, это взрослое состояние. Нужно стать взрослыми, ибо только взрослый может быть независимым, а не ребенок. Даже если он знает эти слова и будет их выкрикивать. Ведь самые страшные случаи деспотизма и развязывания массовой истерии происходят именно в тех странах, где детей используют в политических целях, как это было в Ливане, Палестине, Иране… Они губили себя, позволяя манипулировать детьми и вооружать их. А дети очень жестоко играют в эти игры – ведь они совершенно неконкретны, они не понимают, что такое убийство. Для них все это абстракции, вырезанные из бумаги солдатики. – Так, значит, следующим должен стать этап взросления? Правильно я вас поняла? – Взрослеть надо. То есть не детскими страстями и представлениями играть, а иметь силу на мысль, на труд свободы и истории, на независимое, достойное поведение во всем, начиная с мелочей. Один из первых философских трактатов в истории человечества – это написанная на египетском папирусе «Беседа человека, утомленного жизнью, со своей душой». Человек беседует со своей душой и доказывает ей, что мир плох, и поэтому он должен покончить с собой (и тем самым быстрее воссоединиться с высшим миром). Это сочетание самовлюбленности с самоуничтожением – изначальная структура так называемого мирового зла, зла, которое заключено в самом человеке, и в этом случае всякая философия есть философия, отвечающая на проблему самоубийства. И вот человек говорит своей душе, что хочет «перескочить» наверх путем самоубийства, на что душа отвечает: наверху – так же, как внизу. То есть низ должен быть так развит, чтобы на него можно было опереть весь верх. Наверху, в небесах, нет ничего такого, что не вырастало бы из плоти, в самом низу. И нечего говорить, что плохо. Если плохо, то потому, что ты не развил земную жизнь, не сделал ее такой, чтобы она могла нести на себе верх, а там наверху – то же самое, что и на Земле. Это очень древняя мудрость; она известна уже около трех тысячелетий, и не мешало бы нам о ней вспомнить. Ведь и мы хотим перескочить через труд свободы, через бремя развития самого себя, но это невозможно. Нужно решиться на труд жизни, ибо только это и есть свобода; решиться в истории, в реальности, и в малых делах, и в больших. История есть драма свободы; там нет никаких гарантий, как нет и никакого самого по себе движущего ее механизма. Это драма свободы, где каждая точка окружена хаосом. Если не будет напряжения труда, то есть напряжения свободы, требующей труда, то ты с этой исторической точки падаешь в бездну, которая окружает все точки, и не где-нибудь там, в небе или под Землей, а здесь, на Земле. Поэтому и «царство Божие» – в нас самих, а не где-нибудь еще, во внешнем пространстве или в будущей отдаленной эпохе, и апокалипсис – это апокалипсис каждой минуты. Он – повсюду, он вот сейчас нас с вами окружает, и мы с высоты порядка нашей беседы, если потеряем ее напряжение, окажемся в его власти, в пасти дьявола, а дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно. Достаточно лишь потерять эту энергию мысли, максимально доступного человеку напряжения всех его сил… Мысль «держится», пока мы думаем о ней, говорим и высказываем ее. Дьявол же играет нами, когда мы рассеянны, когда мы не отдаем себе отчета в своих чувствах, мыслях и положении. Но реальность-то продолжает существовать, и если мы этого не узнаем, она скажет о себе ударом по нашему темечку. Страшные идолы страсти, почвы и крови закрывают мир, скрывая тайные пути порядка, и оторваться от этих идолов и встать на светлые пути мысли, порядка и гармонии очень трудно. Но нужно, иначе можно выпасть из истории в инертную, злую энтропию, т.е. после некоторых драматических событий, которые мы называем «апокалипсисом», мы можем оказаться в состоянии безразличного косного хаоса, в котором не будет никакого лица, в том числе – национального. А если мало людей в нации способно быть свободными, – а у нас их, очевидно, мало, – то лицо нации стирается. Вот о чем идет речь. И если мы этого не осознаем, – а дело это, конечно, прежде всего интеллигенции (напоминать об этом себе и другим – это ее обязанность), – то грош нам цена. Нужно высвободить этот тайный божественный образ, но задача тут современная – она состоит ведь и в том, чтобы люди стали способны к современному труду. Не будет этого – нация выродится. Внешне это будет выражаться в событиях, казалось бы, с этим не связанных, – в демографическом ослаблении нации, появлении большого числа лиц другой национальности на ее территории, а в действительности эти явления будут просто внешней символикой нашего больного внутреннего состояния. Так что дела обстоят гораздо серьезнее и опаснее, чем думают наши радикалы. И вообще, я думаю, нет деления на радикалов и либералов – это псевдоделение, сколько бы ни говорили. Свет сам по себе настолько радикален, что есть лишь деление на светлых и темных, то есть разумных и неразумных – «гониэри» и «угоно» – по-грузински это звучит лучше, чем по-русски. philosophy.ru
read more...

Филипп Соллерс: "Потому что общество не хочет литературы"

...В Китае искусство войны издавна стояло в одном ряду с искусством врачевания или с литературой и поэзией. Этот отрывок о военной стратегии может интерпретироваться и как стратегия искусства жить. Вообще китайцы всегда были замечательными стратегами. Мао Цзэдун — который, разумеется, был преступником — тем не менее остается величайшим стратегом, в отличие от Сталина, который был бездарен в данном отношении: всем известно, к каким провалам привела его политическая стратегия во время войны…. То же самое Гитлер. Были, конечно, и на Западе гениальные стратеги. Например, Клаузевиц, проанализировавший войны Наполеона; если бы его читали, то не повторяли бы тех же ошибок — не пытались завоевать Россию. Гитлер совершил грубейшую, непростительную ошибку. Напротив, если вы ведете войну по китайской стратегии (долгие походы и тому подобное), то это приводит вас к ряду побед. Реймон Арон написал в свое время диссертацию об искусстве войны, так вот, он считает, что после Клаузевица было два великих первооткрывателя в этом деле — Мао и Лоуренс — война в пустыне, герилья… Литература — это тоже своего рода война. Война, которую ведет человек, стремящийся утвердить свою точку зрения вопреки всему и вся. ...литературное творчество может восприниматься двояко: можно писать для себя, ради самовыражения (крайняя форма — дневник), либо писать для других (крайнее проявление — журналистика). ...общество не хочет литературы.Она ему мешает, подобно человеку, который во время игры вдруг открывает все карты. Не существует общества, для которого искусство было бы желанным. Это все неправда, ложь. С тех пор как Бог умер, его место заняло общество, а в нем должен править порядок; все должно идти на пользу обществу, и тогда, естественно, искусство как таковое подменяется социологией. И если то, что вы делаете, приемлемо с точки зрения общества, то вы «социологический» писатель, из которого рынок выжимает все соки, а затем вы­брасывает. Так что на сегодняшний день значительных писателей очень мало. Есть, конечно, Мишель Уэльбек — у него замечательный талант рассказчика. Есть и еще ряд малоизвестных имен (я, впрочем, мог бы их назвать), о которых узнают лет через десять. Они есть, но мы сейчас находимся на опасной дорожке, переживаем опасный переходный период. Тропик Рака. Так или иначе, сейчас создается много пустой литературы. Каждый год выходит до 600 книг. Из этих 600 выживают две-три, не больше. Если проанализировать прошлогодние книги или те, которые выйдут в этом году, то можно назвать книгу Паскаля Киньяра11 , книги Ле Клезио,12 Модиано13 и т.п. — при этом вы скоро заметите, что вам постоянно встречаются все те же шесть-семь имен, не более того. Это любопытно, потому что, окажись вы в Париже 20—30-х годов, таких имен было бы не шесть, а все тридцать. Так что опустошение пока продолжается, однако по законам диалектики оно породит обратный процесс. И это логично… — То, что сейчас любой может с легкостью издать свою книгу, это плохо? — Да, плохо. Как ни странно, принято думать, что литература — это такой вид искусства, которым может заниматься первый встречный. А ведь и вправду, все способны писать книги. Поэтому-то я все больше восхищаюсь музыкантами, ведь в музыке почти невозможно сплутовать. Если вы вышли на сцену, чтобы, скажем, сыграть сонату Моцарта, не умея этого делать, то это всем будет видно. Между тем ничто не мешает вам взять да и написать роман. Вообще, поводом для мошенничества может стать все что угодно: живопись может превратиться в своего рода инсталляцию, — я знаю не­- мало художников, которые вовсе не умеют рисовать. Да и скульпторы сейчас могут выделывать все что угодно, не создавая при этом настоящего искусства. А вот в музыке (а XVIII век — исключительно важный период в развитии музыки, и я говорю об этом в книге о Моцарте) сплутовать невозможно: либо вы умеете играть, либо нет. Литература — это такое же искусство, как и музыка. Оно не может возникнуть просто так, само по себе, вырасти из тайников души. Это действительно искусство, умение. Вы либо владеете им, либо не владеете. — Значит, этому в принципе можно научиться? — Этому нельзя научиться, но это можно развить в себе. В том и ужас, что этому нельзя научиться. Нельзя научиться поэзии. Можно только упражняться, совершенствоваться. Связь человека с языком — связь первичная, исконная. Либо она есть и ее можно совершенствовать, либо ее нет. ...Несколько лет назад мы с друзьями разослали «Озарения» Рембо по адресам самых крупных французских издательств, в том числе и в издательство «Галлимар». Разумеется, мы послали их не под именем Рембо. И не расположили по порядку. Мы просто послали рукопись — текст «Озарений». Все без исключения отказались его печатать. А между тем отмечаются памятные даты Рембо, повсюду фотографии Рембо, фильмы о Рембо, разговоры о Рембо и Верлене и т.д. и т.п. Меня интересует следующее: что же было написано? почему это не читают? откуда берутся все эти фильмы (например, фильм Феллини) и легенды, которые не имеют ничего общего с действительностью? На это есть много причин, и это любопытно, так как наводит на мысль о том, что люди сейчас вообще не читают или читают очень поверхностно, «по диагонали», как будто у них нет больше нейронов или атрофировалась умственная мускулатура для чтения. Они делают вид, что читают, но на самом деле вовсе не читают. А если они не читают или, по выражению Вольтера, читают только глазами, то воцаряется самая настоящая умственная тирания, ведь критическое мышление, умение сравнивать, чувство исторической истины развиваются именно в процессе чтения; прекратите читать — и вы попадете в социальное рабство. — Но ведь после того, как реальный писатель создает текст, этот текст как бы отделяется от него и начинает жить своей жизнью, не так ли? А персонаж мифологизируется… — Да, но это ложная жизнь! Подлинная жизнь — это то, что он написал. Встреча между мифом о Дон Жуане и Казановой имеет совершенно конкретное название: это опера Моцарта «Дон Жуан», поставленная в Праге в 1787 году. Казанова и Моцарт приезжают в Прагу, и там происходит их встреча. А два года спустя Казанова решает сесть за мемуары. Так что это удивительная историческая встреча. Жаль, что в гостинице, где она проходила, не было записывающих устройств. Вот бы послушать! Они, конечно, говорили по-итальянски (Казанова плохо знал немецкий). Эта встреча многое объясняет. Например, почему именно с этого момента моцартовская обработка мифа принимает совершенно другое направление, и вообще, почему Моцарт написал эту оперу (она, кстати, дорого ему обойдется: он потеряет имя и умрет в нищете). А между тем два года спустя, в 1789 году, Казанова сядет за мемуары, удивительным образом предвосхищая грядущие события, ясно осознавая, что вся эта эпоха вскоре исчезнет… Впрочем, поначалу он отнесся к революции весьма благожелательно, так как давно было ясно, что старая система себя изжила. Однако после террора — нет. Не говоря уже о Наполеоне… Но тут, в 1798 году, Казанова умирает. Еще более чужда ему Европа, втянутая в губительную авантюру, получившую губительное же завершение в России… На смену революции приходит контрреволюция, а затем мы получили тоталитарные режимы, например нацистский, крушение и опустошение Европы, — надеюсь, вы со мной согласны. Однако, чтобы добиться взаимопонимания в этих вопросах, нужно преодолеть горы предрассудков, ложных представлений об истории, об искусстве, об обществе. Полностью читать тут
read more...

Нельзя притворяться, что Рианны не существует

Центр современной культуры «Гараж» совместно с издательством Ad Marginem опубликовал книгу Джона Сибрука «Nobrow. Культура Маркетинга. Маркетинг культуры». «Теории и практики» поговорили с автором монографии о крахе старой культурной иерархии, истории журнала New Yorker, которому в свое время пришлось менять редакционную политику, чтобы зарабатывать деньги, а также о том, как благодаря интернету толпа сможет контролировать элиту. — Начнем с вашего лексикона. Что значит nobrow? — Фундаментальной идеей моей книги было то, что в США нет классовой системы. У нас нет социальных классов, какие есть в Европе. Эту систему мы заменили культурной иерархией. Речь идет о терминах, которые используются в американской социологии: highbrow (элитарная или высокая культура) и lowbrow (массовая или низкая культура). То есть люди делились на высший и низший классы не по происхождению, а в зависимости от их культурных предпочтений. Эта система существовала большую часть XX века, но к концу столетия она начала рушиться. Когда я говорю «nobrow» (это понятие я придумал сам), я имею в виду тот мир, который появился после разрушения старого порядка. Массовая культура становилась все более и более влиятельной и в какой-то момент начала воздействовать на элиту, которая пошла на компромисс и подстроилась под этот процесс, в результате чего потеряла свой статус. Этот мир без иерархии я и называю «nobrow». — Интересная мысль про отсутствие классовой системы в Америке. А как же буржуа и люди, которые на них работают? — Это установлено в конституции, это основа нашего общества — все люди рождены равными. Понятно, что в момент провозглашения этого принципа все обстояло иначе: в США повсеместно применялся рабский труд. То есть в принципе никакого равенства не было. Но тем не менее наша система в корне отличается от того, что было и частично все еще существует в Европе: у нас нет крестьян, лордов, королей или графов, человек ничем не хуже остальных, даже если он родился не в той семье. По поводу буржуа и пролетариев — я бы не сказал, что у нас есть такого рода четкое деление. Все намного проще: в Америке есть люди богатые и люди бедные. Однако человеку все-таки свойственно желание превосходить окружающих в чем бы то ни было. И для того чтобы не противоречить декларируемым политическим принципам, была придумана другая иерархическая система: highbrow и lowbrow. — В своей книге эту иерархию вы описываете при помощи двух метафор. Сравниваете старый порядок с особняком вашего отца (townhouse), а мир nobrow — с супермаркетом (megastore). — Да, особняк изначально иерархичен — в нем есть уровни. Вспомним классический английский аристократический дом. Там было четкое разграничение: нижний уровень для слуг, верхний — для господ. А супермаркет условно говоря горизонтален, там нет хороших и плохих мест. Я использовал эту метафору не только потому, что она подразумевает отсутствие иерархии, но и потому что она прямо указывает на коммерцию. Объекты в супермаркете различаются не по культурной ценности или значимости, а в зависимости от других показателей: продаж, популярности. Речь идет о еще одном ключевом термине в моей книге — «шум» (buzz). Он возникают вокруг наиболее популярных и коммерчески успешных культурных явлений. В мире nobrow особую важность приобретают количественные показатели: результаты в спортивных соревнованиях, сборы в кинотеатрах и так далее. Они играют существенную роль в культурной жизни общества. Например, несколько лет тому назад вышел фильм, снятый по мотивам моей книги «Проблеск гениальности». Эта, на мой взгляд, вполне достойная лента не смогла конкурировать с другими фильмами с летающими роботами и милыми разговаривающими котиками. То есть фильм находился в той части супермаркета, которая не пользуется популярностью. — Вам не кажется, что крах элитарной культуры произошел просто потому, что люди стали глупее, поверхностнее за последние 50 лет? — В этом есть доля правды. Коммерческая культура стремится к упрощению, она насаждает стандарты и конформизм. Но все не так просто. Ведь она же создает условия для разнообразия. Потребитель со временем начинает испытывать скуку, и когда на рынке появляется нечто новое, нечто, находящееся вне общепринятых норм и стандартов, оно становится популярным. То есть по-настоящему самобытное и оригинальное искусство и музыка могут найти своего массового потребителя. Как это случилось, например, с гранж-роком или хип-хопом в свое время. Но все новое рано или поздно засасывается в эту систему и превращаются в новый культурный стандарт. Настоящая диалектика! — Вы давно пишете для журнала New Yorker. Как эти процессы отразились на редакционной политике издания? Могла ли 30 лет назад в этом журнале появится статья, подобная той, которую вы недавно написали — о Рианне? — Нет, конечно. В те времена вместо Рианны была, скажем, Дайана Росс. Редакция New Yorker ни в коем случае не выпустила бы статью о ней. Журнал прошел долгий и мучительный процесс эволюции. Редакция видела в коммерческом контенте угрозу — силу, которая способна поколебать качество издания, уничтожить те высокоинтеллектуальные стандарты, которые подразумевались под брендом New Yorker. К концу 80-х годов журнал приносил владельцам сплошные убытки. Нужны были перемены. Они произошли с назначением Тины Браун на должность главного редактора в 1992 году. Она полностью изменила редакционную политику издания: было принято решение освещать поп-культуру и «шум» — то, о чем говорили вокруг. Некоторые из этих изменений были необходимы, но часть из них перегибала палку. И под руководством Дэвида Редника, который возглавил журнал в 1998, мы отчасти вернулись к истокам. Дэвид серьезный человек, понимающий, что New Yorker — это коммерческое предприятие, которое должно зарабатывать деньги. Но, с другой стороны, он ясно осознает, в чем преимущество журнала. У него не было и нет предубеждений о поп-культуре, но тем не менее он считает, что мы должны сохранить наш фирменный стиль, даже когда мы говорим о Рианне. Ведь нельзя притворяться, что этой певицы не существует, потому что абсолютно все — хотят они этого или нет — знают о ней. Мы говорим о феноменах. Пытаемся понять глубинные механизмы и причины популярности знаменитостей. То есть предметом изучения может быть поп-культура, но подход остается прежний — фирменный серьезный анализ от New Yorker. — Вы опубликовали свою книгу в 2000 году. Как появление социальных сетей изменило современную культуру? — С одной стороны, социальные медиа подтвердили идеи nobrow. В книге я привожу еще два термина: «большая сеть» (big grid) и «малая сеть» (small grid). Первое понятие включает в себя по-настоящему массовые, глобальные явления: например, блокбастеры. Они тем или иным образом влияют на вашу жизнь — не имеет значения, смотрите вы их или нет. А второй термин обозначает более узкий круг культурных объектов — тех, которые имеют особое значение для вас и ваших друзей. Так вот, с развитием интернета большой круг расширился еще сильнее (блокбастеры теперь повсюду, теперь к каждому из них снимают по дюжине приквелов и сиквелов), а малый — сузился. В книге я говорил о клипах с MTV как о конвейере, при помощи которого это происходит. Теперь же с появлением таких сервисов, как YouTube, эти процессы получили небывалый толчок. Еще одна идея, которую подтвердило развитие интернета — то, что творец является одновременно торговцем. То есть в старом мире, где существовала иерархия, основанная на различиях элитарной и массовой культуры, всегда была очевидная грань между художником и маркетологом. Когда же эта система разрушилась, артист приобрел дополнительные свойства и функции — он начал откровенно и целенаправленно продавать свое творчество. Это ни хорошо, ни плохо — это то, к чему привела эволюция механизмов. Тот же YouTube подтвердил этот процесс. Теперь создатель контента, выкладывая свой продукт в сети, имеет изначальную установку на продажи. Он призывает лайкнуть его видео или подписаться на его канал. Кроме того, он осознает, что показ его произведения сопровождается рекламой. Но есть вещь, которая изменилась с 2000 года. Я имею в виду возврат к некой иерархии. Появились новые кураторы, так называемые tastemakers. В связи с тем, что «шум» усилился и появилось невероятное количество контента, у людей возникла потребность в своего рода фильтрах. И эти новые кураторы выполняют эту функцию. Получается, что они находятся в более высокой позиции. Но в любом случае эта иерархия отличается от той, что была раньше: критерии отбора, конечно же, не соответствуют стандартам старой элитарной культуры, они более демократичны. — Посоветуйте три книги. — Биография Стива Джобса — для тех, кто хочет понять, как работают изобретения в современном мире. В контексте Nobrow — очень интересна «Девушка с татуировкой дракона» Стига Ларссона. Это коммерчески успешная книга, триллер, то есть настоящая поп-культура. Тем не менее, прочитав ее, можно по-другому взглянуть на тему обращения с женщиной, насилия, применяемого к ней. А вообще есть большая тема, которой я сейчас интересуюсь — толпа, массы. Мне кажется, в этой связи примечательна роль интернета. Человек лишен явной биологической связи с другим человеком, той связи, которая позволяет муравьям жить в муравейнике, а птицам и рыбам — передвигаться в косяке. Поэтому существует боязнь толпы: считается, что она подавляет разум, человеческую индивидуальность и действует инстинктивно и агрессивно. Кстати говоря, это одна из причин предубеждений по отношению к поп-культуре, которая есть у интеллектуалов. Интернет начинает восполнять этот биологический пробел, он выступает в роли коллективного разума, при помощи которого толпа действует крайне организованно и ответственно, борется за благие цели. Например, движение Occupy в США. Я знаю о попытках вашего правительства ограничить право проводить митинги и демонстрации, но благодаря интернету все эти попытки теряют всякий смысл. Люди смогут организовываться в сети, и если что — их невозможно будет остановить. Такой вот интересный и полезный сдерживающий фактор для элит. Есть прекрасная книга про толпу: «Психология народов и масс» Гюстава Лебона. Обязательно прочитайте. Кроме того, я хочу расширить исследования, проделанные мной в ходе написания Nobrow, и выйти на более глобальный уровень. Поэтому я сейчас активно изучаю коммерческую культуру Азии: например, корейскую поп-музыку. Они берут западную музыку со всеми присущими ей темами: секс, культ тела и так далее. И добавляют туда свои традиционные сюжеты: например, поют об уважении к родителям. Получается очень забавная комбинация. Какой-то одной книги о современной культуре Дальнего Востока, к сожалению, нет. Но могу посоветовать безумно интересный нон-фикшн People who eat darkness Ричарда Ллойда Парри о неизвестных аспектах сексуальности в Японии. theoryandpractice
read more...

Позитивная философия науки

В чем отличие позитивной от нормативной философии науки? Насколько универсален критерий фальсифицируемости Карла Поппера? И с какие проблемы стоят перед философом науки? Об этом рассказывает кандидат философских наук Иван Болдырев. postnauka
read more...

Культурный капитал

Как социология объясняет связь потребления высокой культуры с жизненным успехом? Кого Торстейн Веблен назвал классом хищников? И когда появляется культурный капитал современного типа? Об этом рассказывает кандидат социологических наук Михаил Соколов. postnauka
read more...

Аномия

Какие определения понятию аномия давал в своих работах Эмиль Дюркгейм? Какое поведение называют конформным? От чего может зависеть уровень преступности в обществе? И какова история изобретения стиля жизни художника? Об этом рассказывает кандидат социологических наук Михаил Соколов. postnauka
read more...

Общество переживаний

Когда возникла теория общества переживаний? Как изменилась логика социального поведения человека? И с какими трудностями сталкиваются люди с внутренней установкой? Об этом рассказывает философ Виталий Куренной. postnauka FAQ: Общество переживаний «Общество переживаний» – это перевод на русский язык немецкого термина «Erlebnisgesellschaft». В английском языке это явление называется «Experience society», на русский язык этот термин также можно перевести как «Общество впечатлений». 1. В 1979 году в Иране произошла революция и шах Мохаммед Реза Пехлеви не смог выполнять свои обязательства перед компанией Mercedes-Benz, которые заключались в том, что он заказал для своих вооруженных сил серию новых военных внедорожников. Поскольку автомобили уже были изготовлены, в Mercedes-Benz не знали, что с ними делать. Маркетологи были уверены, что эти автомобили никогда не смогут продаваться — в силу своего военного назначения. Тем не менее, он был выставлен в германских автосалонах – это был Гелендваген (в современной российской культуре этот автомобиль известен как Гелик) – теперь уже культовый внедорожник компании Mercedes-Benz. Как мы знаем, этот автомобиль до сих пор пользуется популярностью, как в России, так и в Германии. Тем не менее, возникает вопрос, почему люди, особенно в Германии, где прекрасные дороги, автобаны без ограничения скорости, покупают автомобиль, предназначенный для передвижения в тяжелейших условиях бездорожья? Такой простой пример, связанный с изменением потребительских ориентаций, и иллюстрирует ту теорию, которую Герхард Шульце в начале 90-х годов назвал теорией общества переживаний. Schulze G. Die Erlebnisgesellschaft. Kultursoziologie der Gegenwart. 2. Aufl. Frankfurt / New York: Campus Verlag, 2005. 2. Согласно этой концепции в современных развитых странах происходит глубокий процесс трансформации, связанной с изменением, во-первых, потребительских установок современного человека, с другой стороны – со всей логикой социального поведения. Герхард Шульце обозначил эту трансформацию достаточно просто – ориентация сменяется с внешней на внутреннюю. Почему человек покупает Гелендваген? Потому что этот автомобиль удовлетворяет его собственные представления о самом себе и доставляет эмоциональное удовольствие. Тогда как в предшествующую эпоху человек покупал автомобиль для того, чтобы он решал какие-то внешние задачи. К внешней ориентации относятся решение как функциональных задач – например, преодоление бездорожья, так и нефункциональных – демонстрация социального статуса. Как раз мотивация последнего рода сегодня, предположу, и доминирует в нашей стране. Если мы видим в России человека на подобном автомобиле, мы априори не можем сказать, живет он уже согласно логике общества переживаний, либо же живет в старом обществе с внешней ориентацией. Скорее всего, в старом обществе, потому что ориентируется на демонстрацию некого социального статуса, престижа, других символов, которые этот продукт приобрел в постсоветском обществе. Когда мы говори об обществе переживаний, главное – не столько изменение потребительских установок – а изменение всего типа рациональности, регулирующей поведения человека. В таком обществе человек ориентирован на то, чтобы прожить свою жизнь интенсивно, ярко и глубоко. Nussbaum M. Upheavals of Thought: The Intelligence of Emotions. Cambridge University Press, 2003. 3. Из всей предшествующей классической социальной теории мы знаем, что западная цивилизация возникла благодаря, прежде всего, модели отложенной рациональности — согласно реконструкции Вебера так возник капитализм. Но сегодня в силу указанной трансформации люди ориентированы не на достижение отложенных целей, а на максимальную интенсивность своей текущей жизни. «Проживи свою жизнь», — таково новое кредо. Интенсивность этого проживания связана, прежде всего, с эмоциональным внутренним состоянием, то что можно назвать словом «переживание», «впечатление». Трансформации, связанные с этим изменением, очень обширны, они касаются, конечно, изменений финансовой рациональности, например, бум кредитов, безусловно, привязан к такого рода установкам. Кроме того, эта трансформация дает о себе знать в выборе образования и профессии, в мотивах создания семьи, в такой мощной индустрии современного мира, как туризм и путешествия. Людям, живущим в более скромных условиях, может показаться, что это пресыщенные жизнью субъекты, которые не заботятся о каких-то насущных делах, и заняты удовлетворением своей сентиментальной чувствительности. На самом деле это не так. Reddy W. The Navigation of Feeling // A Framework For The History Of Emotions, Cambridge University Press, 2004. 4. Конечно, трансформация жизненных установок возникает только в развитых обществах, но тем не менее, положение человека здесь достаточно сложно – в некоторых случаях, оно даже сложнее, чем у людей с более насущными задачами и с доминирующей внешней ориентацией. Дело в том, что человек с такой внутренней установкой сталкивается с очень специфическими трудностями, которые неизвестны в других типах общества. Во-первых, как правило, такой человек точно не знает, чего он хочет. Это довольно трудно нам понять. Во-вторых, средства, посредством которых он может достичь того, чего он хочет, далеко не очевидны и не всегда работают. Если ваш друг сходил в ресторан и сказал, что это прекрасное и чудное местечко, это совсем не значит, что вы пойдете туда же и гарантированным образом получите те же переживания. Если при установке на внешнее потребление вы идете в McDonalds и получаете то, что хотите, то в рамках внутренней установки, вы, к сожалению, гарантированного результата не добьетесь. И третий момент – даже если вы чего-то добились, вам ещё нужно понять, добились ли вы того, чего хотели. Потому что интерпретировать свои собственные внутренние состояния, собственные переживания достаточно сложно. Для этого в современном обществе существует целая профессиональная группа людей, которая помогает вам это сделать, разного рода критики – ресторанные, музыкальный и так далее. Illouz E. Cold Intimacies: The Making of Emotional Capitalism. Cambridge: Polity Press, 2007. 5. В рамках общества переживаний распространена индивидуалистическая установка. Вы сами являетесь критерием успеха собственного действия. Это не означает, что в этом обществе не существует каких-то сложных структурных образований. Герхард Шульце прекрасно показывает, что например, в Германии можно выделить достаточно крупные группы, которые реализуют некоторые общие стратегии в своей жизни. В Германии специфика таких групп связана, прежде всего, с уровнем образования. Тем не менее, всякий раз предпринимая какие-то действия в этой внутренне-ориентированной логике, вы оказываетесь в зоне риска. Результат в любом случае непредсказуем и это большая проблема с точки зрения рациональности действия. Общество потребления, по отношению к которому мы можем говорить об обществе переживаний, действительно, очень сильно от него отличается. Почему? Потому что как потребительская установка имеет много уровней мотивации – это желание обладать вещью, решить какие-то функциональные задачи – купить более хороший фотоаппарат, телефон, более функциональный, эффективный, с лучшей камерой и так далее. Zelizer V. The Purchase of Intimacy. Princeton University Press, 2005. 6. Немаловажную роль в обществе потребления играет проблема социального статуса. Существует проблема у современного человека каким-то образом обозначать свой социальный статус, путем предъявления определенных стратегий потребления. Низшие слои ориентируются на высшие, стараются им подражать. В таких молодых потребительских обществах, как наше, это очень заметно и очень рельефно. Здесь люди, как правило, склонны демонстрировать уровень потребления, превышающий их реальные возможности и реальное социальное положение. Общество переживаний полностью нарушает эту картину. Это, действительно, выход из общества потребления. Потому что ни внешняя функциональность, например, наращивание внешних габаритов вашего автомобиля, холодильника и так далее — до бесконечности, ни демонстрирование социального статуса, не играют в этой мотивации существенной роли. Главной целью являюсь я сам, человек решает те проблемы, с которыми он сталкивается как персона наедине с самим собой. Пайн Д., Гилмор Д. Х. Экономика впечатлений. Работа - это театр, а каждый бизнес - сцена. М.: Издательский дом «Вильямс», 2005. 7. Можно привести достаточно простой пример проявления общества переживаний, связанный с новейшими протестными движениями в России. Участие в этих событиях имеет необычайно интенсивную эмоциональную окраску. Интернет был заполнен очень эмоциональными описаниями, связанных с участием в этих акциях: как прекрасно там люди провели время, как они пережили новые неожиданные эмоции, связанные с искренность, честностью, достоинством. То есть язык описания этих событий является чисто эмоциональным. А вот попытка подвести эти эмоции под какие-то объективированные, групповые, политические категории наталкивается на большие сложности. Из чего я могу заключить, что та часть людей, которая составляет собственно новое в этих протестных и политических явлениях, они действительно живут в логике, которая близка обществу переживаний. То есть непосредственное эмоциональное переживание, а кстати говоря, любое коллективное действие такого рода — это очень сильный и неожиданный эмоциональный опыт. И этот опыт во многом оказывается важнее, чем долгосрочные рационализированные политические программы, в которые пытаются это явление оформить существующие политические силы, которые в рамках этого общественного явления также, конечно, присутствуют.
read more...

Больше знаний — больше конфликтов

Известный теоретик сетевого общества Клэй Ширки убежден в том, что весь инновационный процесс в истории человечества ведет не столько к миру во всем мире, сколько к изменению и улучшению способов спора и обсуждения информации с каждым новым возникающим медиа. «Теории и практики» публикуют расшифровку его лекции о том, какое значение имеет этот процесс в контексте проникновения технологий в современную жизнь. 9-летняя шотландская девочка из области Аргайл и Бьют Марта Пейн в этом году начала вести блог о еде под названием NeverSeconds. Каждый день она брала с собой в школу фотоаппарат и фотографировала еду. Как это иногда случается, у блога появились десятки читателей, а потом — сотни, а потом — тысячи. Люди следили за тем, как Марта ставит рейтинги школьным обедам, включая мою любимую категорию — «число найденных волос». 15 дней назад она написала сообщение с заголовком «Прощайте». Она сказала: «Мне очень жаль, но сегодня директор вызвал меня из класса и сказал, что мне больше нельзя делать фотографии в столовой. Мне было очень приятно вести этот блог. Спасибо, что читали. Прощайте». Ответная реакция была настолько быстрой, мощной и единодушной, что совет Аргайла и Бьюта в тот же день пошел на попятную и сказал: «Мы бы никогда не подвергли цензуре 9-летнего ребенка». Возникает вопрос: что вообще привело их к мысли, что это сойдет им с рук? Ответ? Вся история человечества до наших дней. Что же происходит, когда информационная среда внезапно начинает распространять множество новых идей? С каждым новым видом медиа циркуляция информации в мире набирает все большие обороты. Это процесс начался не сейчас — мы сталкивались с этим уже несколько раз за прошедшие столетия. Когда был изобретен телеграф, всем было ясно, что это ускорит передачу новостей. Что это влечет за собой? Очевидно, мир во всем мире. Телевидение — медиа, позволяющее не только слышать, но и видеть, буквально видеть то, что происходит в другой точке мира, к чему же должно было привести его распространение? К миру во всем мире. Телефон? Нетрудно догадаться: это тоже знак будущего вселенского мира. Простите, но пока что мира во всем мире я не вижу. Еще нет. Даже когда был изобретен печатный станок, считалось, что это станет средством еще большего увеличения гегемонии католической церкви в Европе. Вместо того, что мы имеем? 95 тезисов Мартина Лютера, Реформацию, протестантизм, а также Тридцатилетнюю войну. Но во всех этих надеждах на мир во всем мире одно было верным: убежденность в том, что распространение большого количества новых идей изменит общество. Что было ошибкой — так это уверенность в том, к чему это все приведет. Чем больше информации витает в воздухе, тем больше появляется тех идей, с которыми можно поспорить. Больше знаний — больше конфликтов. Вот что происходит при расширении медийного пространства. Но при этом, мы оцениваем изобретение печатного станка как нечто положительное в человеческой истории. Ведь без него наше общество не было бы таким, каково оно есть сейчас. Как же так происходит — новое медиа приводит к новым конфликтам, но при этом мы все же думаем, что это хорошо? Ответом, как мне кажется, может послужить вот такая история. В середине XVII века был издан первый в Европе научный журнал, опубликованный на английском языке. Он был создан группой людей, которые называли себя «Невидимый Колледж» — это была группа естествоиспытателей, которые стремились развивать научную дискуссию. Для этого им нужно было сделать две вещи. Во-первых, им нужна была открытость работ друг для друга. Для этого было введено правило, по которому, если ты проводишь эксперимент, ты должен публиковать не только свои убеждения, но и описывать сам процесс. Если ты не скажешь нам, как ты сделал это, мы не поверим тебе. Другой необходимой для них составляющей была скорость. Ученым было важно обмениваться опытом друг с другом без промедлений. В противном случае, дискуссия была бы затруднительной. Печатный станок давал возможность осуществить это, но книга была не самым подходящим способом. Ее создание занимало слишком много времени. Поэтому был создан научный журнал как формат споров и дискуссий между учеными. Научную революцию при этом делал не печатный станок. Научную революцию делали ученые — но они не смогли бы ее осуществить без печатного станка как способа. Что же насчет нас? Что насчет нашего поколения, нашей медийной революции, интернета? В течение десятилетий существовало каноническое решение вопроса — им была схема, которую условно можно назвать «система контроля версий». Это означает, что где-то, на некоем сервере, существует каноническая копия программного обеспечения. Изменить ее могут только те программисты, которым специально было дано право доступа, и им разрешен доступ только к тому разделу, который они могут изменять. При этом схема их действий выглядит как четко структурированная диаграмма. И даже не нужно прилагать усилий, чтобы увидеть то, насколько это похоже на схему политического устройства. Это феодализм: один хозяин, много работников. Так выглядит Microsoft Office или Adobe Photoshop. Корпорация владеет программным обеспечением, программисты приходят и уходят. Но нашелся один программист, который решил, что вся схема может работать иначе. Это был Линус Торвальдс — автор Linux и один из самых известных создателей программ с открытым кодом. Одна из основных идей разработки программ с открытым кодом заключается в том, что каждый может получить доступ к исходному коду программы. Это, конечно же, создает угрозу хаоса, с которой необходимо справиться, для того, чтобы что-нибудь работало. Поэтому большинство работников индустрии долгое время воротили нос от подобных проектов и по-прежнему оставались приверженцами феодальной системы. Спустя 15 лет Линус Торвальдс сказал: «Я думаю, я знаю как создать систему контроля версий для свободных людей». Она получила название Git и имела два принципиальных отличия от традиционной системы контроля версий. Во-первых, она соответствует идее открытого исходного кода. Каждый, кто работает над проектом, всегда имеет доступ к его исходному коду. И, если взглянуть на схемы подобной формы работы, нетрудно заметить, что это гораздо более сложная система взаимоотношений, нежели традиционная. Более сложная — значит более запутанная. Второе нововведение решает эту проблему. Как только программист, используя Git, делает какие-либо важные изменения — создавая новый файл, модифицируя старый, объединяя два файла, программа создает уникальную подпись. Долгая цепочка из цифр и букв — это идентификатор к каждому конкретному изменению, который при этом никак не координируется из центра. Все Git-системы генерируют номера одним и тем же способом, благодаря чему подпись неразрывно и неизменно связана со своим изменением. На практике это выглядит следующим образом: есть программист в Эдинбурге. И, скажем, есть программист в Йоханнесбурге. Они могут оба взять копию одной и той же программы, внести свои изменения, а затем объединить их, даже несмотря на то, что перед этим они и не догадывались о существовании друг друга. Это кооперация без координации. Гигантское изменение. Я говорю вам это все не для того, чтобы убедить вас в том, как это прекрасно — то, что те программисты, которые работают с открытым исходным кодом, сейчас имеют платформу для разработок, соответствующую их убеждениям, — хотя я действительно считаю, что это прекрасно. Я говорю вам это, потому что понимаю, какое это может иметь значение для развития общества в целом. Как только Git дал возможность кооперировать без координации, стали возникать необычайно большие и комплексные сообщества. Например, в графике связей разработчиков Ruby — открытого языка программирования, каждая линия показывает связь между людьми — это уже график людей, а не кода, график человеческого взаимодействия в рамках проекта. Он похож на хаотическую диаграмму — и тем не менее, благодаря новым инструментам все эти люди могут создавать что-то вместе. Я считаю, есть две веские причины полагать, что такой подход можно распространить на демократию в целом и закон в частности. И момент, когда «Невидимая школа» взяла печатный станок и сделала на нем научный журнал, был феноменально важным, но он не гремел на весь мир, он не случился сразу, и он не случился быстро. И если вы хотите найти предпосылки настоящих изменений, нужно искать по краям. И если вы зайдете на GitHub, то увидите миллионы и миллионы проектов, подавляющее большинство которых — код, но если поискать по окраинам, вы заметите и людей, которые экспериментируют с политическим применением подобной системы. Кто-то выложил все дипломатические телеграммы из WikiLeaks вместе с программами для их расшифровки и обработки, включая мою любимую программу, которая находит хайку в прозе Государственного департамента. Сенат Нью-Йорка запустил проект под названием «Открытое законодательство» — тоже на гитхабе и тоже из-за его гибкости и простоты обновления. Вы можете выбрать своего сенатора и посмотреть список законопроектов, которые он поддержал. Некто под ником Divegeek выложил законы штата Юта — причем просто для распространения, а с учетом очень интересной возможности, которая может улучшить развитие законодательства. Кто-то создал проект во время прошлогодних дебатов в Сенате по поводу авторского права, сказав: «Очень странно, что Голливуду добраться до канадских сенаторов проще, чем канадским гражданам. Почему бы не использовать гитхаб и не показать им, как мог бы выглядеть законопроект за авторством народа?». Ни одна демократия в мире не предоставляет такой возможности, ни в отношении законопроектов, ни в отношении бюджета, несмотря на то, что эти вещи делаются с нашего согласия и за наши деньги. Сейчас мне хотелось бы вам сказать, что программисты, работающие с открытым кодом, разработали недорогой, широкомасштабный метод совместной работы, соответствующий идеалам демократии; я хотел бы сказать вам, что так как это существует, изменения неизбежны. Но это не так. Часть проблемы заключается в недостатке информации и в том, что те люди, которые занимаются законами, крайне редко пересекаются с таким явлением, как тот же GitHub. Еще одной проблемой, безусловно, является власть. Те, кто стремится добиться участия в законодательном процессе, не имеют законодательной власти, а те, кто ею владеет, вовсе не стремятся к подобным экспериментам. Конечно, они экспериментируют к открытостью. В мире не существует демократии, которая не стремилась бы быть прозрачной, но прозрачность — это открытость только в одном направлении, и передача части управления при отсутствии доступа к главным его рычагам никогда не было коренным обещанием, даваемым демократическим государством своим гражданам. Так что подумайте вот о чем. Записи Марты Пейн стали доступны публике благодаря технологии, но удержать их на месте помогла политическая воля. Ожидание со стороны людей того, что Марту не подвергнут цензуре. Вот в каком состоянии находятся наши инструменты взаимодействия. Они есть. Мы их видели. Все работает. Будем ли использовать? Будем ли применять здесь то, что работает там? Томас Элиот писал: «Одна из самых важных вещей, которая может случиться с культурой, это обретение новой формы прозы». Я согласен, если заменить «прозу» на «спор». С культурой происходят удивительные вещи, если она получает новую форму для обсуждений и дискуссий: суд присяжных, голосование, экспертиза, и теперь это. Новая форма споров появилась в нашем поколении — точнее, всего за последние 10 лет. Большая, распределенная, дешевая и совместимая с идеалами демократии. Вопрос в том, оставим ли мы ее одним программистам? Или же попытаемся применить на благо общества в целом? theoryandpractice
read more...

АНТРОПОЛОГИЯ ЗАКРЫТЫХ СООБЩЕСТВ ИЛИ «ДРУГАЯ» ИСТОРИЯ СТРАНЫ

Редактор и издатель Ирина Прохорова рассказала о возможности написания «другой», альтернативной истории России, радикально сместив акцент с политической и экономической истории на историю общества и отдельных личностей. часть 1 часть 2 часть 3
read more...

История гражданского неповиновения от Сократа до Мартина Лютера Кинга

Лекция, прочитанная Тамарой Эйдельман 12 мая перед лагерем «ОккупайАбай», была расширена и исправлена автором для OPENSPACE.RU. Понятие гражданского неповиновения обычно связывается со второй половиной XIX века и веком XX, тем более что его ввел в обиход американский писатель Генри Дэвид Торо в 1848 году. Но в то же время надо вспомнить слова Махатмы Ганди: «Truth and non-violence are as old as the hills» («Правда и ненасилие существуют столько же, сколько и эти холмы»). И действительно во все времена находились люди, которые пытались мирным путем противостоять государственному насилию. Американский философ Рональд Дворкин выделил три типа гражданского неповиновения. Integrity-based («основанный на честности») — люди отказываются повиноваться законам, которые они считали аморальными (так, Лев Толстой протестовал против смертной казни или военной службы). Justice-based — «основанный на правосудии» — люди протестуют против закона, который, с их точки зрения, не соответствует Конституции (так, американские активисты 50-х и 60-х сражались против законов южных штатов, противоречащих федеральным решениям). И, наконец, policy-based — «основанный на политике» — законам не подчиняются, пытаясь изменить неверную политику государства (так действовали в какой-то мере борцы за независимость Ирландии). Все эти три типа гражданского неповиновения объединяет готовность человека к сознательному отказу от выполнения закона при ясном понимании всех возможных последствий такого поведения. По сути, гражданское неповиновение предполагает, что личная ответственность человека за происходящее может оказаться важнее необходимости подчиняться букве закона. Один из первых случаев гражданского неповиновения зафиксирован Софоклом. Весь сюжет его трагедии «Антигона» — не что иное, как история гражданского неповиновения. Оба брата Антигоны, Полиник и Этеокл, погибли в сражении. Этеокл погиб, защищая родные Фивы, а Полиник привел на родину врагов. Дядя Антигоны, Креонт, правитель Фив, приказывает с почестями похоронить Этеокла, но тело Полиника оставляет непогребенным, пригрозив смертной казнью тому, кто нарушит это распоряжение. Но Антигона не может оставить непогребенным брата. В разговоре с Креонтом она ясно формулирует основную идею гражданского неповиновения. Креонт: — А ты мне отвечай, но не пространно, Без лишних слов, — ты знала мой приказ? Антигона: — Да... Как не знать? Он оглашен был всюду. Креонт: — И все ж его ты преступить дерзнула? Антигона: — Не Зевс его мне объявил, не Правда, Живущая с подземными богами И людям предписавшая законы. Не знала я, что твой приказ всесилен И что посмеет человек нарушить Закон богов, не писанный, но прочный. Ведь не вчера был создан тот закон, Когда явился он, никто не знает. И, устрашившись гнева человека, Потом ответ держать перед богами Я не хотела. Знала, что умру И без приказа твоего, не так ли? До срока умереть сочту я благом. Тому, чья жизнь проходит в вечном горе, Не прибыльна ли смерть? Нет, эта участь Печали мне, поверь, не принесет. Но если сына матери моей Оставила бы я непогребенным, То это было бы прискорбней смерти; О смерти же моей я не печалюсь. Коль я глупа, по-твоему, — пожалуй, Я в глупости глупцом обвинена. Антигона утверждает: есть законы, которые значат больше, чем законы, защищаемые государством. Это законы совести, чести, человеческого достоинства. Сократ, наверное, удивился бы, узнав, что стал предметом лекции о гражданском неповиновении. Он всегда подчеркивал, что был законопослушным гражданином. Всю жизнь он старательно выполнял свои обязанности, служил в армии и, даже ожидая казни в тюрьме, отказался бежать, объяснив своим ученикам, что не хочет разрушить все законодательное здание. «Если бы, чуть только собрались бы мы отсюда удрать — или как бы это там ни называлось, — вдруг пришли Законы и Государство, стали и спросили: “Скажи-ка, Сократ, что это ты задумал делать? Не замыслил ли ты этим своим поступком, который собираешься совершить, погубить нас, Законы, и все Государство, насколько это от тебя зависит? Или, по-твоему, еще может стоять целым и невредимым то государство, в котором судебные приговоры не имеют никакой силы, но по воле частных лиц становятся недействительными и отменяются?”» (Платон. «Критон»). Дальше Сократ подробно объясняет, какие претензии предъявили бы ему Законы. Он ведь не возражал против них, когда они определяли то, как воспитывали его родители, то, как он жил в Афинах. Они защищали его, и он никогда не выступал против них, никогда ими не возмущался и не уехал в другой город, хотя никто не лишал его этой возможности. Значит, теперь, когда один из этих законов применили против него, он не может бежать, так как это означало бы отрицание всех афинских законов вообще. Сократ заплатил жизнью за это убеждение, он выпил чашу цикуты, простился с родными и умер, окруженный плачущими учениками, которых успокаивал, объясняя, что хоронить они будут только его тело, а он сам, Сократ, будет уже где-то совсем в другом месте. В последний момент, когда тело его уже холодело, он вспомнил об одном невыполненном обязательстве: он умирал от яда, и поэтому нужно было принести искупительную жертву богу врачевания Асклепию. Поэтому последними словами Сократа были: «Мы должны Асклепию петуха, так отдайте же, не забудьте». Но историю о законопослушном Сократе можно повернуть и под другим углом. По сути дела, он говорил вот о чем: если ты не протестуешь против существующих законов, это означает, что ты несешь за них ответственность, даже если ты далек от политики. Сам Сократ, как мы знаем из платоновской «Апологии Сократа», всегда исходил из того, что его совесть, его представления о добре и зле важнее, чем повиновение законам государства. Когда его привели на суд, обвинив в развращении молодежи, которую он якобы учил протесту и неверию, Сократ заявил следующее: «Даже если бы вы меня отпустили и при этом сказали мне: на этот раз, Сократ, мы не согласимся с Анитом и отпустим тебя, с тем, однако, чтобы ты больше не занимался этим исследованием и оставил философию, а если еще раз будешь в этом уличен, то должен будешь умереть, — так вот, говорю я, если бы вы меня отпустили на этом условии, то я бы вам сказал: “Желать вам всякого добра — я желаю, о мужи афиняне, и люблю вас, а слушаться буду скорее бога, чем вас, и, пока есть во мне дыхание и способность, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только встречу, говоря то самое, что обыкновенно говорю: о лучший из мужей, гражданин города Афин, величайшего из городов и больше всех прославленного за мудрость и силу, не стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и о почестях, а о разумности, об истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше, — не заботишься и не помышляешь?” …Вот почему я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет — поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз». Суд в Афинах был устроен довольно демократично: 500 судей выбирали по жребию из обычных афинских граждан. Тот, кто предъявлял обвинение, сам его и обосновывал, и обвиняемый тоже защищал себя сам. Поэтому обвинители Сократа опасались, что он своими речами сможет легко убедить судей. Но Сократ как будто нарочно провоцировал. Он объяснял судьям, что так же, как овод, который постоянно будоражит быков и не дает им успокоиться, он не даст успокоиться жителям Афин, которых обращает к добру и правде. Раздраженные простые ремесленники и торговцы признали его виновным. После этого Сократ должен был по афинским законам сам назначить себе наказание. Это была своеобразная проверка на степень раскаяния. Друзья советовали Сократу назначить себе большой штраф и таким образом косвенно признать свою вину. Ученики легко собрали бы нужную сумму. Вместо этого Сократ заявил, что за свои труды приговаривает себя к обеду в Пританее. Пританей — это место, где заседали афинские чиновники, пританы. Обед в Пританее обычно устраивали в честь победителя на Олимпийских играх. Вот к этому почету Сократ себя и приговорил. Разъяренные судьи вынесли ему смертный приговор. На что Сократ им спокойно ответил: «От смерти уйти нетрудно, о мужи, а вот что гораздо труднее — уйти от нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем, что идет тише, а мои обвинители, люди сильные и проворные, — тем, что идет проворнее, — нравственною порчей. И вот я, осужденный вами, ухожу на смерть, а они, осужденные истиною, уходят на зло и неправду; и я остаюсь при своем наказании, и они — при своем. Так оно, пожалуй, и должно было случиться, и мне думается, что это правильно… Но вот уже время идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме бога». В судьбе Сократа содержится еще один урок, важный для развития гражданского неповиновения. Сократ заявил на суде, что его «даймоний», его «ангел-хранитель», как мы сказали бы сегодня, советует ему не занимать государственных должностей потому что если государство правит несправедливо, то честному человеку на государственной должности не выжить. Один раз Сократ занимал некую выборную должность, и как раз в это время в Афинах установилась тирания Тридцати. Правители вызвали к себе нескольких человек, в том числе и Сократа, и приказали им привезти с острова Саламина человека, которого должны были казнить. Все покорно отправились исполнять приказание, кроме Сократа, который повернулся и ушел домой. Если бы вскоре тиранов не свергли, Сократ заплатил бы за этот отказ жизнью. Отсюда — важный вывод. Очень часто на гражданское неповиновение были способны люди, которые отказывались участвовать в жизни государства. Гражданское неповиновение — это борьба частных лиц, делающих личный выбор. Еще в древности был заложен и другой вариант гражданского неповиновения: полное отрицание каких-либо норм и правил. Так вел себя Диоген, которого Платон называл «Сократом, сошедшим с ума». Диоген и правда вел себя как безумец. Он, как мы знаем, жил в бочке, вернее, в глиняном пифосе, просил Александра Македонского не загораживать ему солнце, называл себя «собака Диоген», просил милостыню у статуй, летом валялся на раскаленном песке, зимой прижимался к мраморным холодным изваяниям, ходил с фонарем и говорил: «Ищу человека» — а когда люди приходили, набрасывался на них с палкой со словами: «Я звал людей, а не дерьмо». Казалось бы, он просто сумасшедший. Но это было абсолютно продуманное поведение. Диоген — своеобразный «хиппи» Древнего мира, с него начинается традиция полного отрицания общепринятого порядка. Девизом Диогена и других киников можно считать слова: «Лучше быть животным, чем человеком, лучше быть рабом, чем свободным, лучше быть бедным, чем богатым, лучше быть варваром, чем эллином». Для древних греков они звучали полным бредом. Их идеалом, конечно же, был здоровый, богатый, свободный грек. И вдруг Диоген выворачивал все наизнанку, он отрицал то, на чем основывалась жизнь античного полиса. Диоген являл гражданское неповиновение, доведенное до предела. В течение многих последовавших за античностью веков гражданского неповиновения в его ненасильственной форме практически не существовало. Хотя в какой-то мере им было поведение первых христиан, которые не сопротивлялись своим мучителям, отправлявшим их на съедение диким зверям. Таковы знаменитые слова святой Бландины из Лиона. Когда ее подвергали ужасным пыткам, она, по словам автора жития, все время повторяла одну фразу: « Мы христиане, мы не делаем ничего дурного». Это тоже вариант гражданского неповиновения. Но в общем и целом в течение примерно двух тысяч лет все те, кому не нравилась власть, сразу же хватались за оружие. Так продолжалось до XVIII века, то есть до того периода, когда начало возникать гражданское общество в его теперешних формах. Вместе с ним стало возрождаться и гражданское неповиновение. Одним из первых его примеров была знаменитая клятва в Зале для игры в мяч. В 1789 году Людовик XVI после полуторавекового перерыва созвал Генеральные штаты в надежде справиться с финансовым кризисом, терзавшим страну. Генеральные штаты во Франции были представлены духовенством, дворянством и третьим сословием, буржуазией. В рамках Генеральных штатов представители буржуазии выступили с требованиями, на которые король не хотел соглашаться. В результате третье сословие и присоединившаяся к ним часть дворян и духовенства объявили себя Национальным собранием и заявили, что они выражают интересы всего французского народа и могут начать работать над составлением Конституции. Людовику это, безусловно, не могло понравиться. В это же время умирает его сын, а во время королевского траура по традиции должны быть отменены все публичные мероприятия. Но депутаты расходиться не собирались. В один прекрасный день они явились в Зал малых королевских забав в Версале, где проходили их собрания, и обнаружили дверь закрытой. На ней висел королевский приказ, повелевавший им разойтись. Депутаты в растерянности пошли по аллеям Версальского парка и через некоторое время обнаружили там пустой и открытый Зал для игры в мяч, куда они зашли и где дали свою знаменитую клятву, запечатленную на картине Жака-Луи Давида: не расходиться, пока не выполнят свой долг перед народом. Через три дня король прислал к ним посланца, который еще раз приказал депутатам разойтись. Ему ответил граф Мирабо: «Вы, тот, кто не имеет права находиться здесь среди нас. Отправляйтесь к вашему господину и передайте ему, что мы не уйдем». Мы знаем, конечно, что потом разразилась кровавая Великая французская революция со всеми ее благодетельными и ужасными последствиями, но в начале ее мы видим как раз один из ранних примеров гражданского неповиновения. Прошло еще несколько десятилетий, и в США, в городе Конкорд штата Массачусетс, родился человек по имени Генри Дэвид Торо. Он получил университетское образование, некоторое время пытался работать учителем, но быстро понял, что его призвание — литература. Именно Торо первым в XIX веке не только сформулировал теоретические принципы гражданского неповиновения, но и применил их на практике. Для Торо государство и собственность — это зло. Всю жизнь он пытался жить только трудами собственных рук, не пользуясь деньгами, которые приносил его семье их маленький бизнес. Он сам построил себе хижину в лесу, на берегу Уолденского пруда, и два года прожил в ней, питаясь тем, что выращивал. Об этих двух годах он написал прекрасную книгу «Уолден, или Жизнь в лесу». Но Торо знаменит не только этой книгой. Незадолго до того, как он переселился на берег Уолдена, к нему пришел сборщик налогов и попросил уплатить положенное. Налог был невелик — всего один доллар, но для Торо отказ от его уплаты был делом принципа. Как он сам объяснял, он готов платить налог на содержание школы и на строительство дорог, но не будет платить подоходный налог, так как не знает, на что пойдут эти деньги. При этом он не только был готов нести наказание за свое уклонение от уплаты налогов, но и четко обосновывал свою позицию в эссе «Гражданское неповиновение». «Сегодня единственное подходящее место, какое Массачусетс может обеспечить своим свободным и наименее подавленным душам, — это его тюрьмы, куда они могут быть брошены по закону штата и куда они сели бы в соответствии со своими принципами. Кто-то может решить, что так они утратят влияние и их голоса больше не достигнут ушей правительства, что их, запертых в этих стенах, уже не будут учитывать как врагов, но они заблуждаются и не понимают, что куда более убедительно и решительно сражается с несправедливостью тот, кто хотя бы немного испытал ее на себе. Меньшинство бессильно, пока оно соглашается с большинством — тогда оно даже не меньшинство, но оно непобедимо, когда препятствует чему-либо всеми своими устремлениями. Если государство будет поставлено перед выбором: либо посадить в тюрьму всех таких людей, либо положить конец войне и рабству — то оно не станет колебаться. Если бы тысяча человек не заплатили налоги в этом году, это не было бы такой жестокой и кровавой мерой, нежели, заплатив их, дать возможность правительству совершать насилие и проливать невинную кровь. По сути дела, это решающий фактор в мировой революции, если такая возможна. Если сборщик налогов или любой другой государственный служащий спросит меня, как было однажды: “Но что же мне делать?” — я отвечу: “Если вы действительно хотите что-нибудь сделать, откажитесь от своей службы”. Когда подданный отказался от лояльности, а офицер отверг службу — революция свершилась». Торо оказал огромное влияние на все последующие представления о гражданском неповиновении. Лев Толстой много читал Торо и включал отрывки из его произведений в сборники, которые он составлял из текстов наиболее уважаемых им мыслителей разных времен. Махатма Ганди в течение многих лет не расставался с книгами Торо и постоянно их перечитывал. И Толстому, и Ганди было близко отрицание собственности и государственной власти у Торо. Помимо этого они так же, как и он, очень остро ощущали чувство личной ответственности каждого за происходящее в стране. По представлениям Торо, которые были хорошо понятны Толстому и Ганди, если ты не протестуешь против несправедливости, значит, ты тоже в какой-то мере виновен в происходящем. По иному пути шел человек, пытавшийся добиться независимости Ирландии, Чарльз Стюарт Парнелл. Он, в отличие от Торо, не отрицал ни собственности, ни государства, наоборот, он баллотировался в британский парламент от созданной ирландцами партии и как раз пытался использовать для своей борьбы те возможности, которые ему предоставляло государство. Ирландия в XIX веке была, пожалуй, самой бедной частью Британской империи. Здесь практически не было промышленности, крестьяне жили в большой нищете, арендуя у помещиков кусочки земли, которые они обрабатывали традиционными методами. Если крестьянин был не в состоянии уплатить арендную плату, то лендлорд мог в любой момент согнать его с земли, и тогда несчастному с его семьей было просто некуда идти, потому что в городах работы практически не было. К тому моменту, когда Парнелл в семидесятые годы начал свою политическую деятельность, Ирландия еще очень хорошо помнила страшную травму 1847 года, когда в Ирландии погиб практически весь урожай картофеля, который был основной едой бедного населения. Страшный голод 1847 года сопровождался изгнанием массы бедных арендаторов с земли. В 70-е годы такого голода не было, но ситуация была ненамного лучше. В 1880 году урожай был плохим, и арендаторы одного лендлорда договорились с ним об уменьшении арендной платы на 10%. Позже они поняли, что и такую сумму заплатить не смогут, и стали просить о 25-процентной скидке. Такую скидку лорд давать отказался и велел своему управляющему согнать неплательщиков с земли. Звали управляющего Чарльз Бойкотт, и ненависть бедняков сконцентрировалась именно на нем. Как раз в это время Парнелл выступал перед крестьянами и спросил их, что бы они сделали с человеком, занимающим участок земли, с которого только что согнали их соседа. Из толпы раздались крики: «Убили бы! Застрелили!» На это Парнелл заявил, что он может предложить им куда более «милосердный и христианский способ, который заодно даст виновному возможность раскаяться. Если человек забирает себе ферму изгнанного человека, вы должны сторониться его на улицах своих городов, вы должны сторониться его в лавке, вы должны сторониться его на ярмарках и базарах и даже в домах молитвы — оставляйте его одного, подвергайте его моральной изоляции, пусть все остальные жители избегают его, как это было с прокаженными в прежние времена, — таким образом вы должны показать ему, как вам отвратительно совершенное им преступление». Удивительным образом первой жертвой этой политики стал не человек, занявший чужую землю, а как раз Чарльз Бойкотт, обессмертивший таким образом свое имя. От него ушли все слуги, прачка, лакей. Бойкотт позже утверждал, что их запугивали, но, скорее, на них просто давило общественное мнение. К Бойкотту отказался приходить почтальон. Его племянник вызвался ходить в соседний городок за почтой, но по дороге ему добрые люди объяснили, что этого делать не надо. Пришла пора собирать урожай, а все работники Бойкотта разбежались. Бедняга написал письмо в Times, в Англии даже создали фонд помощи ему. На деньги фонда из Ольстера в имение Бойкотта доставили под огромной охраной работников, собиравших урожай. Эта операция обошлась в 10 тысяч фунтов, а урожай принес доход в 500 фунтов. В общем, Бойкотт понял, что в Ирландии ему не жить. Он решил переехать в Англию, но некому было управлять повозкой, на которую были погружены его вещи. Пришлось вызывать армейского кучера. Бойкотт со своей семьей приехал в Дублин, они хотели провести там неделю, но ни один отель не был готов их принимать. Наконец они нашли один отель, но жители Дублина пригрозили хозяину, что его тоже будут бойкотировать, и Бойкотту пришлось уехать на следующее утро. После этого другие помещики призадумывались, прежде чем сгонять крестьян с земли, а бойкот стал одним из наиболее распространенных средств гражданского неповиновения как в Ирландии, так и по всему миру. Парнелл, между тем, проводил активную политику и в британском парламенте. Англичане в тот момент считали всех ирландцев чуть ли не дикими зверями, нищими, вечно пьяными варварами. Парнелл же был совершенно не похож на обычный образ ирландца. Во-первых, он был протестантом, чем уже сильно отличался от своих собратьев-католиков. Кроме того, он выглядел как холодный, замкнутый английский джентльмен, а вовсе не как шумный и говорливый ирландец. Уже одно это вызывало сильное удивление депутатов парламента. Даже его политические противники называли Парнелла одним из самых выдающихся людей всего девятнадцатого столетия, одним из самых сильных депутатов, он вызывал всеобщее уважение. Не случайно, когда власти в очередной раз попытались его скомпрометировать, обнародовав поддельное письмо о его связях с террористами, а Парнелл сумел оправдаться, то ему стоя рукоплескал весь парламент во главе с премьер-министром Гладстоном. Парнелл продолжал бороться за независимость или хотя бы автономию Ирландии. Для того чтобы вынудить парламент принять билль об автономии Ирландии, Парнелл и его соратники применяли метод обструкции. На довольно долгое время они практически остановили деятельность парламента, не нарушив при этом ни одного британского закона. Например, по закону депутата парламента нельзя было перебивать и не давать ему выступать. Поэтому Парнелл произносил бесконечные речи по любому поводу. Он сам и другие ирландские депутаты читали один за другим английские законы, комментировали их и тем самым не давали парламенту возможности что-либо обсуждать. По любому поводу они требовали голосования «разделением», при котором депутаты, голосующие «за», выходят в одну дверь, а «против» — в другую, и там вышедших подсчитывают. И вот по нескольку раз в день парламентариям приходилось вставать и тащиться в коридор, проклиная упрямых ирландцев. Парнелл сумел создать достаточно благоприятное для ирландцев общественное мнение, и билль о самоуправлении Ирландии несколько раз чуть не был принят в парламенте. Быть может, он в конце концов добился бы своего, если бы врагам все-таки не удалось его сломать. Слухи о его связях с террористами ирландцы перенесли достаточно легко, но когда выяснилось, что у него давний роман с замужней женщиной, которая родила от него троих детей, разразился скандал. Несмотря на то что Китти О'Ши развелась со своим мужем (бывшим ближайшим помощником Парнелла) и Парнелл женился на ней, традиционно мыслившие ирландцы возмутились. Партия, много лет возглавлявшаяся Парнеллом, сместила его с поста председателя, опасаясь провала на выборах, и вскоре он умер одиноким и сломленным. Однако сама идея использования законных способов борьбы против государства получила позже большое распространение. Так, обструкция — это метод, которым и до сегодняшнего дня пользуются парламентарии в самых разных частях света. Между тем в то время, когда Парнелл блокировал работу британского парламента, а книги Торо расходились по всему миру, Лев Толстой переживал духовный кризис, который привел, как мы знаем, к кардинальному изменению всей его жизни. В советское время было распространено слегка насмешливое отношение к толстовцу. Создавалось впечатление, что толстовцы — это жалкие прихлебатели великого писателя, которые питаются кашкой, не едят мяса и не хотят служит в армии, в общем, ведут себя явно не по-мужски. Конечно, среди толстовцев встречались самые разные люди, однако, в принципе, философия Толстого, которую сам он определял как «непротивление злу насилием», означает не пассивную капитуляцию перед любыми несправедливостями, а совсем наоборот — энергичное противостояние злу, но только непривычными способами. Для Толстого, как и для Торо, собственность и государство — зло. Толстой, как мы знаем, пошел дальше Торо и в своем отрицании церкви. Американский писатель просто в какой-то момент официально заявил, что он больше не принадлежит ни к какой религиозной корпорации, и на этом его отношения с церковью прекратились. Толстой же неоднократно обрушивался на официальную церковь с обвинениями в том, что та отошла от заветов Христа, за что, собственно говоря, он и был отлучен от церкви. При этом Толстой со всей своей огромной харизматической энергией призывал людей не просто сторониться государства и церкви, но активно противостоять им. Делать это он считал нужным примерно тем же способом, что и Торо, — не подчиняясь государственным законам, противоречащим законам божеским, тем законам, к которым стремится человеческая совесть. «Люди нашего времени не могут верить тому, чтобы повиновение законам гражданским или государственным удовлетворяло бы требованиям разумности человеческой природы. Люди давно уже знают, что неразумно повиноваться такому закону, в истинности которого может быть сомнение, и потому не могут не страдать, повинуясь закону, разумность и обязательность которого не признают» («Царство Божие внутри вас»). Толстой подробно разбирает выгоды и невыгоды подчинения и неподчинения законам и приходит к простому выводу. Те, кто подчиняется государственному давлению, платит налоги, служит в армии, получают множество выгод, но теряют спокойную совесть. Те же, кто этому давлению противостоит, оказываются в положении гонимых, но зато они живут по-божески. Приведем большую цитату. «Кто бы я ни был, человек ли, принадлежащий к достаточным, угнетающим классам или к рабочим, угнетенным, и в том и в другом случае невыгоды неподчинения меньше, чем невыгоды подчинения, и выгоды неподчинения больше выгод подчинения. Если я принадлежу к меньшинству угнетателей, невыгоды неподчинения требованиям правительства будут состоять в том, что меня, как отказавшегося исполнить требования правительства, будут судить и в лучшем случае или оправдают, или, как поступают у нас с менонитами, — заставят отбывать срок службы на невоенной работе; в худшем же случае приговорят к ссылке или заключению в тюрьму на два, три года (я говорю по примерам, бывшим в России), или, может быть, и на более долгое заключение, может быть, и на казнь, хотя вероятие такого наказания очень мало. Таковы невыгоды неподчинения. Невыгоды же подчинения будут состоять в следующем: в лучшем случае меня не пошлют на убийства людей и самого не подвергнут большим вероятиям искалечения и смерти, а только зачислят в военное рабство: я буду наряжен в шутовской наряд, мною будет помыкать всякий человек выше меня чином, от ефрейтора до фельдмаршала, меня заставят кривляться телом, как им этого хочется, и, продержав меня от одного до пяти лет, оставят на десять лет в положении готовности всякую минуту явиться опять на исполнение всех этих дел. В худшем же случае будет то, что при всех тех же прежних условиях рабства меня еще пошлют на войну, где я вынужден буду убивать ничего не сделавших мне людей чужих народов, где могу быть искалечен и убит и где могу попасть в такое место, как это бывало в Севастополе и как бывает во всякой войне, где люди посылаются на верную смерть, и, что мучительнее всего, могу быть послан против своих же соотечественников и должен буду убивать своих братьев для династических или совершенно чуждых мне правительственных интересов. Таковы сравнительные невыгоды. Сравнительные же выгоды подчинения и неподчинения следующие. Для неотказавшегося выгоды будут состоять в том, что он, подвергнувшись всем унижениям и исполнив все жестокости, которые от него требуются, может, не будучи убитым, получить украшения красные, золотые, мишурные на свой шутовской наряд, может в лучшем случае распоряжаться над сотнями тысяч таких же, как и он, оскотиненных людей и называться фельдмаршалом и получить много денег. Выгоды же отказавшегося будут состоять в том, что он сохранит свое человеческое достоинство, получит уважение добрых людей и, главное, будет несомненно знать, что он делает дело божье и потому несомненное добро людям. Таковы выгоды и невыгоды с обеих сторон для человека из богатых классов, для угнетателя; для человека же бедного рабочего класса выгоды и невыгоды будут те же, но с важным прибавлением невыгод. Невыгоды для человека из рабочего класса, не отказавшегося от военной службы, будут еще состоять в том, что, поступая в военную службу, он своим участием и как бы согласием закрепляет то угнетение, в котором находится он сам» («Царство Божие внутри вас»). Отвечает Толстой и на вечно актуальный вопрос о том, можно ли таким образом что-либо изменить. Не бессмысленно ли противостоять мощной государственной машине, если это делает лишь небольшое количество человек. Для Толстого здесь проблемы нет. Во-первых, он считает, что за небольшим количеством неподчиняющихся последуют другие. «Что, казалось бы, важного в таких явлениях, как отказы нескольких десятков шальных, как их называют, людей, которые не хотят присягать правительству, не хотят платить подати, участвовать в суде и в военной службе? Людей этих наказывают и удаляют, и жизнь идет по-старому. Казалось бы, нет ничего важного в этих явлениях, а между тем эти-то явления более всего другого подрывают власть государства и подготовляют освобождение людей. Это те отдельные пчелы, которые начинают отделяться от роя и летают около, ожидая того, что не может задержаться, — чтобы весь рой поднялся за ними. И правительства знают это и боятся этих явлений больше всех социалистов, коммунистов, анархистов и их заговоров с динамитными бомбами» («Царство Божие внутри вас»). С другой стороны, для Толстого крайне важна личная ответственность каждого. Рассказывая о встреченном им поезде с солдатами, которых везли на подавление крестьянского выступления, для того чтобы они секли розгами таких же мужиков, как и они сами, как их отцы и матери, Толстой c болью восклицает: «Ведь всякое насилие зиждется только на них, на этих людях, которые своими руками бьют, вяжут, запирают, убивают. Ведь если бы не было этих людей — солдат или полицейских, вообще вооруженных, готовых по приказанию насиловать, убивать всех тех, кого им велят, ни один из тех людей, которые подписывают приговоры казней, вечных заключений, каторг, никогда не решился бы сам повесить, запереть, замучить одну тысячную часть тех, которых он теперь спокойно, сидя в кабинете, распоряжается вешать и всячески мучить только потому, что он этого не видит, а делает это не он, а где-то вдалеке покорные исполнители». При этом, как и Торо, Толстой считает, что человек делается соучастником несправедливости не только в том случае, если он, например, покорно исполняет чужие несправедливые приказы. Для Толстого даже такое участие в жизни государства, как уплата налогов и уж тем более выполнение воинской повинности, преступно. Мало того, если человек не протестует против несправедливости, то это уже для Толстого означает соучастие, он сам мучительно переживает свою собственную ответственность за все, происходящее в стране. Свою знаменитую статью «Не могу молчать», в которой он протестовал против смертной казни, Толстой заканчивает поразительными словами, показывающими, насколько личным делом было для него любое проявление гражданского неповиновения: «Затем я и пишу это и буду всеми силами распространять то, что пишу, и в России, и вне ее, чтобы одно из двух: или кончились эти нечеловеческие дела, или уничтожилась бы моя связь с этими делами, чтобы или посадили меня в тюрьму, где бы я ясно сознавал, что не для меня уже делаются все эти ужасы, или же, что было бы лучше всего (так хорошо, что я и не смею мечтать о таком счастье), надели на меня, так же как на тех двадцать или двенадцать крестьян, саван, колпак и так же столкнули со скамейки, чтобы я своей тяжестью затянул на своем старом горле намыленную петлю». Когда Толстой писал свои статьи, на другом конце света молодой индийский юрист Мохандас Карамчанд Ганди уже закончил образование в Англии и пытался начать юридическую практику на родине. Это у него не получилось, он был настолько мучительно застенчив, что практически не мог открыть рот в суде. Странно подумать, что это был тот самый человек, который вскоре поведет за собой миллионы. Не сумев получить практику в Индии, Ганди принял предложение отправиться в Южную Африку, где большая индийская диаспора нуждалась в юридических услугах. Однако он представлял себе, с каким уровнем государственного расизма ему придется там столкнуться. Конечно, в Англии, где Ганди учился, тоже были расисты. Но в Южной Африке расистскую политику проводило само государство. Ганди почувствовал это на своей шкуре в первый же день, когда его выкинули из вагона первого класса, несмотря на то что у него был билет и он был вполне прилично одет. На следующий день его избил водитель дилижанса, так как он хотел сидеть рядом с белыми. Ганди с ужасом понял, что индийцы в Южной Африке покорно принимают навязанные им условия жизни ради возможности заниматься бизнесом. Как раз в годы, проведенные им в Южной Африке, Ганди выработал принципы ненасильственной борьбы, которые он назвал «сатьяграха», что можно примерно перевести как «упорство в истине». Ганди понадобилось довольно много времени для того, чтобы убедить индийское население Южной Африки в необходимости ненасильственного сопротивления. Последней каплей стало введение властями обязательной регистрации для «цветного населения». Ганди и его сторонники семь лет боролись против регистрации, они устраивали демонстрации, сжигали регистрационные карточки, просто отказывались регистрироваться несмотря на то, что демонстрации разгоняли, их участников избивали и сажали в тюрьмы. Через семь лет регистрация была отменена. В 1915 году Ганди вернулся в Индию. В это время он был уже крайне популярным политическим деятелем. После этого он полностью сосредоточился на борьбе за независимость Индии. Учение Ганди куда шире, чем просто политическая борьба за освобождение Индии. Ганди по сути дела — религиозный философ, стремившийся прежде всего к духовному преобразованию — как собственному, так и своих сторонников. Не случайно он получил почетное имя, под которым теперь его знает весь мир, — Махатма, что значит «Великая душа». Однако в политической сфере это проявлялось прежде всего в интенсивном использовании методов гражданского неповиновения. Ганди постоянно призывал своих сторонников к мирным кампаниям протеста, в которых с каждым годом участвовало все больше людей. Кампании эти могли быть самыми разными. Индийцы могли, например, бойкотировать визит принца Уэльского в Индию, и тому приходилось ехать по пустым улицам. Огромное влияние на жизнь Индии оказал бойкот английских товаров. Как раз в это время Ганди решил, что индийцы должны возродить старинное ремесло, самим производить ткани и ходить в домотканых одеждах. С этого момента образ Ганди оказался неразрывно связан с ручным ткацким станком, с которым он практически не расставался, поставив себе за правило как минимум час каждый день прясть пряжу, из которой потом делались ткани. Машинное производство британских фабрик к тому моменту практически вытеснило ручное производство тканей, ручной ткацкий станок с большим трудом удалось найти, однако вскоре тысячи сторонников Ганди сами пряли пряжу и ходили в домотканых одеждах, а британская текстильная промышленность несла колоссальные убытки. Огромное впечатление на весь мир произвел знаменитый Соляной марш, совершенный Ганди в 1930 году, после того как англичане сделали производство соли исключительно государственной монополией. Ганди и его сторонники прошли несколько сотен километров до берега моря, причем по дороге к ним присоединялись все новые и новые люди. Дойдя до местечка Данди, Ганди демонстративно выпарил из морской воды небольшое количество соли. Конечно же, с экономической точки зрения это действие было бессмысленным, но с точки зрения организации протеста и сам марш, и выпаривание соли привлекли к движению за независимость огромное количество людей. После Соляного марша Ганди арестовали, в последующие недели были арестованы 60 тысяч его сторонников. Как раз в это время он выдвигает свой знаменитый призыв «Заполним тюрьмы», которому следуют и он сам, и его сторонники. Суть их действий сводится к простому механизму. Они осознанно (но обязательно мирно) нарушали английские законы, понимая, что за это понесут наказание, и не уклоняясь от этого наказания. И сам Ганди, и большинство близких ему людей много раз оказывались в тюрьмах, это, однако, их не останавливало. Единственное, что могло заставить Ганди прекратить кампанию, — это вспышки насилия. Несколько раз он объявлял о досрочном прекращении кампаний протеста из-за начинавшихся столкновений. Обыкновенно после этого он демонстративно наказывал сам себя, начиная голодать, чтобы очиститься от той скверны, которой предположительно был полон, раз не сумел убедить своих сторонников действовать только мирным путем. Впрочем, надо сказать, что при этом Ганди понимал, что бывают исключительные ситуации. Сам он говорил, что в ситуации, когда выбор существует только «между трусостью и сопротивлением», он бы выбрал сопротивление. Но Ганди был убежден в том, что практически всегда существуют другие альтернативы. Он разработал принципы, которым обязаны были следовать все участники сатьяграхи. Они никогда не должны были проявлять злость, но не должны были и уступать своим противникам, они обязаны были подчиняться властям, если те хотели их арестовать, отдавать свои личные вещи, если представители властей хотели их конфисковать, но не отдавать доверенные им чужие вещи. Они не должны были употреблять грубые слова и оскорблять своих врагов, не должны были оказывать почести британскому флагу, но в то же время были обязаны защищать представителей власти от оскорблений и нападений — даже с риском для собственной жизни. В 1947 году, после провозглашения независимости Индии и разделения британских колоний на индуистскую Индию и мусульманский Пакистан, страну охватили этнические столкновения. Около десяти миллионов людей было убито в столкновениях индусов, мусульман и сикхов. Ганди немедленно объявил о том, что он будет голодать до смерти или же до того момента, пока погромы не прекратятся. Одновременно с этим его сторонники отправились во все концы Индии, убеждая людей прекратить кровопролитие. Конечно, невозможно подсчитать, сколько жизней спасла голодовка Ганди, но безусловно одно: он, конечно, способствовал умиротворению страны, заплатив за это в конце концов своей жизнью. Через год он был убит индуистским фанатиком, считавшим, что Ганди слишком покровительствует мусульманам. Мартин Лютер Кинг говорил: «Наши цели нам дал Христос, а тактику — Махатма Ганди». И, конечно же, его борьба за права чернокожего населения США во многом следовала принципам Ганди, хотя Кинг, в отличие от Торо, Толстого и Ганди, не отрицал ни собственности, ни государства, не призывал к полному религиозному преображению. Он ставил перед собой куда более конкретные цели, однако добивался их теми же ненасильственными методами, которые были разработаны до него. К середине XX века чернокожее население формально было уже сто лет как освобождено от рабства и уравнено в правах с белыми. Однако на деле в южных штатах было введено множество поправок к законодательству, которые фактически лишили цветное население многих прав. В южных штатах проводилась последовательная сегрегация: существовали школы для белых и черных, места в ресторанах и автобусах для белых и черных, даже туалеты отдельно для белых и черных. Чернокожее население не имело возможности голосовать, так как в южных штатах проводились тесты для избирателей, которые осознанно делались крайне сложными, чтобы бедные и неграмотные афроамериканцы не смогли их пройти и не получили право голоса. Борьба афроамериканцев за свои гражданские права началась в 1955 году в городе Монтгомери, где Мартин Лютер Кинг был пастором. Негритянку Розу Паркс водитель выбросил из автобуса за то, что та отказалась уступить место белому пассажиру. После этого Кинг и его соратники, входившие в Лигу развития Монтгомери, призвали все цветное население бойкотировать автобусы. Это было тяжелое решение, так как, естественно, у большинства афроамериканцев не было машин, а значит, им приходилось теперь добираться на работу и с работы пешком или на велосипедах. Однако бойкот продолжался 381 день — больше года — до тех пор, пока общественный транспорт в Монтгомери не был десегрегирован. После этого подобные кампании начались во многих других южных городах. Другим направлением борьбы стали кампании за десегрегацию школ. Проблема заключалась в том, что федеральное правительство признало раздельное обучение неконституционным, однако штаты не соглашались с этим решением. В 1957 году девять афроамериканских школьников получили возможность благодаря своим прекрасным оценкам поступить в колледж в городе Литтл-Рок. До дверей школы «Девятку из Литтл-Рока» сопровождали полицейские, однако, переступив порог школы, афроамериканцы оказывались во враждебном окружении белых студентов, постоянно их оскорблявших. Уже через несколько месяцев из школы выгнали первую представительницу «Девятки», которая вылила тарелку горячего супа чили на голову оскорбившей ее белой школьницы. До конца учебного года продержался только один из девяти, однако начало было положено, и постепенно, при поддержке федеральных властей и благодаря собственному мужеству, афроамериканцы в южных штатах добились права на совместное обучение. В 1960 году четверо первокурсников пришли в один из торговых центров Woolworth в городке Гринборо в штате Северная Каролина. Они купили несколько товаров в разных частях торгового центра и сохранили чеки. После этого они зашли в кафе и заказали кофе. Их отказались обслуживать, так как все кафе в сети магазинов Woolworth были сегрегированы. Тогда они показали свои чеки и спросили: почему покупать в магазине они могут, а пить кофе — нет? Ответа не последовало, и все четверо остались сидеть за столиком в кафе до закрытия магазина. На следующий день новость попала в прессу и на телевидение. Через день в кафе сидели уже 60 афроамериканцев, через несколько дней 300 человек занимали столики в разных центрах сети Woolworth. После этого подобные акции произошли и в других городах Северной Каролины, и в других штатах. Повсюду чернокожие молодые люди, подчеркнуто аккуратно одетые и вежливые, приходили в сегрегированные кафе, требовали, чтобы их обслужили, а после отказа не уходили и занимали столики до закрытия. Через несколько месяцев компания Woolworth сдалась, первыми чернокожими посетителями, которых обслужили в их кафе, стали служащие компании. 1960 год в США стал также годом «поездок свободы», когда гражданские активисты, в большинстве своем приехавшие с севера, ездили по южным штатам, проверяя, соблюдается ли там федеральный закон, отменивший сегрегацию в автобусах и на автобусных станциях. Чернокожие и белые активисты садились вместе в автобусы, пытались заказать обед в придорожных кафе, воспользоваться туалетами на автобусных станциях. Их оскорбляли, избивали и арестовывали. Арестованные активисты отказывались выходить под залог, вынуждая таким образом местные тюрьмы платить за их содержание, что оказывалось довольно тяжелым бременем для местных бюджетов. Пик движения за гражданские права обычно связывают с 1963 годом — со знаменитым походом на Вашингтон, в котором приняли участие 200 или 300 тысяч человек. Именно во время этого похода Мартин Лютер Кинг произнес свою знаменитую речь «I have a dream». Но и после 1963 года борьба продолжалась. Лето 1964 года стало «Летом свободы», когда тысячи добровольцев приехали в южные штаты, чтобы подготовить афроамериканцев к сдаче экзаменов для получения права голосовать. Можно себе представить, как шокировали добропорядочных белых жителей Юга длинноволосые пришельцы с Севера, среди которых к тому же было довольно много евреев — их на Юге тоже не жаловали. Но афроамериканское население проявило небывалый энтузиазм. Занятия в летних школах имели огромную популярность. Правда, формально кампания не увенчалась успехом — из 17 000 учеников сдать экзамен смогли в результате меньше 2000. Но у «Лета свободы» были совсем иные последствия: резкая активизация чернокожего населения, включение его в борьбу за свои права, установление дружеских отношений с северными активистами. Ситуация менялась на глазах, и, как мы знаем, всего за несколько следующих лет все расистские ограничения в южных штатах были уничтожены. История гражданского неповиновения далеко не ограничивается именами, о которых сегодня шла речь. Однако основные принципы такого подхода к политической борьбе сформировали как раз эти люди, для которых личная ответственность за происходящее была важнейшим принципом существования. Они исходили из того, что, даже оставаясь в стороне, человек становится соучастником творящихся вокруг него несправедливостей. Для них необходимым было активное противостояние государственному насилию, но противостояние обязательно мирное — и в этом важнейший урок, оставленный ими для нас.​ openspace
read more...