Как книги шпионят за читателями

The Wall Street Journal опубликовал важную аналитическую статью, в которой объясняется, что отношения издателей и читателей радикально меняются: теперь не только вы читаете книгу, но и она за вами шпионит — и докладывает о ваших предпочтениях куда следует. В среднем обычный человек прочитывает последнюю книгу трилогии Сюзан Коллинз «Голодные игры» на ридере Kobo за семь часов — примерно по 57 страниц в час. Примерно 18000 читателей, пользующихся Kindle, выделили для себя одну и ту же фразу из второй книги серии: «Потому что иногда с людьми что-то начинает происходить — и они оказываются не готовы к этому». А на барнс-энд-ноублзовском Nook первое, что большинство читателей делают, закончив первую книгу «Голодных игр» — загружают следующую. Раньше у издателей и авторов не было способа узнать, что происходит с книгой после покупки — когда она остается один на один с читателем. То ли он бросит ее после трех страниц, то ли закончит ее в один присест? Пропускают ли большинство читателей предисловие — или читают тщательно, подчеркивая особо впечатлившие абзацы и корябая заметки на полях? Теперь, однако, электронные книги дают возможность заглянуть за угол — что происходит за цифрами продаж: как именно читатели читают купленные книги. Веками чтение было процессом одиночным, частным, интимным, это был акт приватного обмена между читателем и словами на странице. Но появление электронных книг обеспечило фундаментальный сдвиг в способе чтения — в том, как мы всматриваемся в книгу, сколько времени мы тратим на нее. Книжные приложения для планшетов типа айпэда и Kindle Fire регистрируют, сколько раз читатели открыли приложение и сколько времени они читали. И вот продавцы с издателями с интересом всматриваются в эти данные; они подглядывают за своими клиентами. Вся прочая индустрия развлечений давно уже тестирует и измеряет вкусы и привычки своих клиентов — издатели в этом смысле сильно отстали. Раньше о степени читательского удовлетворения можно было судить по результатам продаж и рецензиям — то есть уже после того, как книга вышла; прогнозировать хит на основании этих данных было невозможно. Теперь компании активно изучают читательское поведение. По данным с Nook можно понять, насколько далеко читатели заходят в чтении тех или иных книг, как быстро они читают, насколько они увлечены содержанием — причем в зависимости от жанра книги. На основе этих данных издатели смогут создавать именно те книги, которые лучше держат внимание читателей. Это так называемая глубокая аналитика. Например, пользователи Nook, которые купили первую книгу в популярных сериях вроде «Пятьдесят оттенков серого», обычно продираются через все прочие книги серии — как будто все они составляют один роман. На основе данных, полученных по наблюдениям за клиентами Barnes & Nobles, выяснилось, что книги в жанре нон-фикшн обычно читаются не подряд и неравномерно, тогда как романы обычно читают последовательно, с начала до конца; и что книги нон-фикшн, особенно длинные, обычно бросают читать раньше. Любители научной фантастики, любовного романа и детективов часто читают больше книг с большей скоростью, чем читатели «высокой литературы», и заканчивают большинство начатых книг. Читатели художественной прозы чаще бросают чтение и мечутся от одной книги к другой. В зависимости от этих данных меняется и стратегия продаж электронных книг, распространяемых через ридеры. Хозяева Nook говорят, что раз их читатели обычно бросают длинные нон-фикшны, компания ищет способы вовлечь читателей в нон-фикшн и крупноформатную журналистику. Именно поэтому они решили запустить «Nook Snaps» — короткие тематические выпуски, посвященные самым разным материям — от того, как сбросить вес, до движения Occupy Wall Street. То, что теперь можно уловить момент, когда читателю надоедает книжка, позволяет издателям создавать цифровые книги «улучшенного типа» — в которых может появиться видео или ссылка на интернет-сайт или еще нечто мультимедийное. Главное, что интересует издателей, — в какой момент наступает момент, когда читатель откладывает книгу, — и что нужно сделать, чтобы предотвратить это? «Если мы поможем авторам создавать лучшие книги, чем они это делают сейчас, выиграют от этого все». Некоторые авторы приветствуют это начинание. Романист Скотт Туроу говорит, что ему давно хотелось, чтобы индустрия занялась исследованиями поведения своих клиентов. «У меня был спор с одним из моих издателей — и когда я сказал: «Я уже столько лет у вас издаюсь — а вы до сих пор не знаете, кто покупает мои книжки», он сказал: «Ну так никто в издательствах этого не знает». Я бы не прочь получать информацию о том, чего я сам не понимаю — например, что книжка слишком длиная и сокращения следует осуществлять более безжалостно». Другие, напротив, опасаются того, что такой подход, связанный с мониторингом клиентских данных, негативно скажется на настоящих творцах «большой литературы». «Штука в том, что книга может быть причудливой, она может быть той длины, которая соответствует замыслу автора, и это то, к чему читатель не должен иметь никакого отношения, — говорит Джонатан Галасси, издатель из Farrar, Straus & Giroux. — Мало ли что кто-то там не дочитал «Войну и мир» — что ж нам теперь, роман, что ли, сокращать?» (Продолжение следует). Афиша
read more...

Рэй Брэдбери и «умный дом», до которого он не дожил

Убивали культуру, по мнению Брэдбери, не сами технологии как таковые, а «раскормленные технологии» – то, что рушится под грузом собственного веса и убивает смысл и пользу изобретения. Есть великое изобретение – телефон, говорил писатель. Он изменил культуру коммуникаций, не заменил открытое человеческое общение, а стал его стимулятором. Но вот уже пришли смартфоны. И тут можно даже в чем-то согласиться с великим Брэдбери: группы друзей, которые по доброй воле встретились друг с другом за одним столиком где-нибудь в кафе, но вместо живого разговора уткнувшиеся в свои айфоны и андроиды (я сам такой же), – довольно частое и апокалиптическое зрелище. То, что было придумано ради живых коммуникаций, в результате их же и убивает. Я уверен также, что писатель в душе проклинал Like как универсальный заменитель эмоций. Полностью читать тут
read more...

Как организовать документооборот и управлять проектами в небольшой организации

Организовав свою компанию, каждый руководитель конечно хочет, чтобы всё в ней работало, как часы. Особенно это касается документооборота, ведь сколько нервов обычно тратится на поиск какой-нибудь бумажки, которая пропала в самый неподходящий момент. Хочется, чтобы всё было чётко структурировано и лёгко находилось в одной системе. Также немаловажно всегда быть в курсе того, как проходит работа, как движется тот или иной проект, чем заняты сотрудники. Мы на Лайфхакере не раз рассказывали о сервисах и программах, которые помогают решить эти проблемы, и сегодняшний пост также посвящён подобной системе, точнее не системе, а облачному сервису, который позволяет построить единое информационное пространство бизнеса. Сервис «Простой бизнес» совмещает в себе все необходимые инструменты для управления проектами, задачами, персоналом, документами, продажами и т.д.

Для того, чтобы начать работу с сервисом, необходимо зарегистрироваться. На ваш электронный ящик придёт письмо, содержащее ссылку для скачивания десктопного агента. Также вам потребуется выбрать необходимый вам тариф. «Простой бизнес» предлагает как платные, так и бесплатные версии программы, вам нужно выбрать ту, которая наиболее отвечает вашим потребностям.

А вот что вы сможете делать, установив программу «Простой бизнес». 1. Наладить документооборот Все документы организации хранятся в базе системы. Используя поиск, нужный документ можно отыскать за несколько секунд. Полезная возможность: при помощи системы можно обмениваться документами с госучреждениями. Например, сдавать отчётность в налоговую, используя электронную цифровую подпись.

2. Управлять проектами и задачами В этом разделе можно ставить задачи и срок их выполнения, назначать ответственных. Всегда у вас перед глазами будет вся история работы над проектами и задачами, переписка с клиентами и сотрудниками. Есть и ещё один полезный подраздел — «Мои дела», в котором каждый пользователь программы может организовать свои личные дела и расставить приоритеты для себя, также можно вести учёт личного времени.

3. Управлять персоналом На сервисе можно хранить все необходимые данные о сотрудниках: анкеты, резюме и т.д. При помощи программы можно сформировать структуру компании (сделать, например, разбивку по отделам) и на её основе настроить доступ к проектам и задачам.

4. Связываться при помощи программы с сотрудниками и клиентами «Простой бизнес» предоставляет множество инструментов для коммуникации и совместной работы: можно обмениваться файлами и документами, оставлять текстовые и голосовые комментарии. Программа позволяет проводить конференции в текстовом, аудио и видео формате. Связь с клиентами можно поддерживать при помощи телефонии, SMS-сообщений, видеоконференции — всё это делается также через программу. У программы интуитивный и приятный интерфейс. Название «Простой бизнес» оправдывает себя: её действительно просто и быстро установить и легко в ней разобраться. Я за несколько секунд находила нужные мне разделы. Служба поддержки также работает отлично. Через несколько дней после установки программы, мне позвонила девушка и поинтересовалась, разобралась ли я с программой, всё ли прошло успешно и не нужна ли мне какая-либо помощь. Чуть позже на почте я обнаружила письмо, в котором подробно описывалось, как подключить некоторые полезные функции программы. Те возможности, о которых я упомянула в статье, — это лишь верхушка айсберга, на самом деле у программы их гораздо больше, чтобы узнать о них подробнее, почитайте справку на портале «Простой бизнес» или посмотрите видео-уроки на prostoy.tv. Кстати, сам портал также достоин пристального внимания. На нём вы сможете найти очень много полезной информации, посвященной организации бизнеса и личной эффективности. lifehacker
read more...

Dropbox vs Google Drive: на чём же остановить свой выбор?

Новый сервис Google Drive наконец-то запущен и те, кто его видел, говорят, что сервис получился просто отличный. Но у всех нас есть уже отличное облако от Dropbox, который за последние годы стал чуть ли не стандартом групповой работы с файлами. Блог Lifehacker подробно разобрался с сервисами, и мы приводим вам их выводы. Программы-клиенты На самом деле кажется, что клиент от Google был скопирован с Dropbox — так сильно они похожи в интерфейсной части. При установке клиента Google Drive вас спросят, где разместить его локальную папку. Также вы можете выбрать, синхронизировать файлы вашего аккаунта Google Docs локально или нет. Как только файлы GDocs будут загружены, вы увидите их в специальной папке

Зеленый маркер на файле показывает, что файл синхронизирован, синий — в процессе. Файлы, которые вы синхронизируете из Google Docs, имеют свои специальные иконки (ничего общего с документами MS Office или Apple iWork) и могут быть открыты только в Google Docs — при клике на них откроется новый таб браузера с веб-приложением редактирования соответствующего документа. Т.е. для редактирования и просмотра этих документов вам нужен интернет, что не очень удобно. Если же вам нужна копия документов для редактирования в том же Word, то нужно выполнить старый добрый экспорт. Для пользователей Linux клиента для Google Drive нет, но они могут получить доступ к Dropbox. Выбор невелик. Веб-приложение, прокачанное поиском от Google Где-где, а в веб-приложении Google Drive рвёт Dropbox на части!

Веб-приложение Google Drive выглядит в точности как Google Docs. Отличие состоит только в том, что у вас есть выбор вида представления: списком, как в Google Docs, и картинками с предпросмотром. В самом верху есть строка поиска, и функциональность его почти безгранична — вы можете искать по типам документов, по владельцу, по другим развернутым фильтрам. И у Dropbox есть расширенный поиск, но он не так хорош — вы можете искать по запросам «все эти слова» или «ни одно из этих слов». Если вы часто ищете по документам и файлам в облаке, то Google Drive — ваш выбор. Есть у Google Drive возможность распознавания текста на графических документах (OCR) (поддержку русского языка проверить не удалось в настоящий момент). Т.е. если вы положили в облако отсканированный документ, то при поиске сможете найти его по внутреннему смысловому содержанию. Также Google Drive понимает, что изображено на ваших фотографиях, не учитывая их название. Если у вас на фото Эйфелева башня, то при поиске по этой фразе вы найдете сделанные вами фотографии. Как и Dropbox, Google Drive имеет встроенный просмотр огромного количества распространенных форматов картинок, видео и даже файлов от Adobe. Вы не сможете редактировать их в вебе, но часто полезно посмотреть, что в присланном документе, без установки дополнительного софта. Функциональный шаринг файлов Оба сервиса отлично справляются с шарингом файлов и папок, но делают это по-разному. Dropbox позволяет шарить файлы, просто кликнув на них правой кнопкой мыши в Windows Explorer или OSX Finder и скопировав линк. В Google Drive шаринг делается только через веб-приложение. И там всё не так благополучно. Нужно открывать More → Share, а потом отправлять при помощи Gmail как вложение или открыть доступ известным пользователям по их Google ID. Механика очень похожа на работающую в Google Docs. Оба сервиса позволяют шарить целые папки и файлы в них.

Скорость работы у Dropbox выше Мы тестировали синхронизацию файла размером 50Мб и получили интересные результаты. По умолчанию Dropbox работает значительно медленнее на отгрузку, но его ограничения связаны только с тем, что он старается мирно уживаться со всеми приложениями на вашем канале. Эти ограничения можно снять в настройках программного клиента Dropbox:

Google Drive не имеет таких настроек. Кроме того, у Dropbox есть синхронизация по локальной сети (LAN), которая отлично показывает себя при работе коллектива или домохозяйства в одной сети — файлы не летят в облако для передачи на другой компьютер, который рядом. Загрузка файла в 50Мб заняла меньше минуты на Dropbox и 3 минуты на Google Drive. Google Drive не имеет никаких инструментов для оценки скорости отгрузки или загрузки файлов. Также он никак не дает понять, что процесс окончен. Иконка Dropbox в трее не только своим видом показывает, что передача данных в процессе, но и при клике покажет скорость передачи данных. Когда загрузка файлов будет завершена, Dropbox покажет это соответствующей нотификацией.

Просматривайте старые версии файлов из браузера Оба сервиса предоставляют отслеживание версионности и истории изменения документов (почему-то отечественный Яндекс.Диск этого функционала не предоставил), но для документов, отличных от Google Docs, Dropbox делает это лучше. В Google Drive вы можете видеть версии файла, только если откроете его и пойдете по меню File → See Revision History. Если это файл Google Docs, то вы увидите детализировнную историю изменений. Если это другой тип файлов, то вы просто можете загрузить локально старую версию, что не очень удобно. Dropbox позволяет восстановить нужную версию файла прямо из браузера, что очень удобно. И тут Dropbox выигрывает у Google Drive! Размер вашего файлового облака Со свободным местом у каждого сервиса своя история. Dropbox дает только 2Гб бесплатно, тогда как Drive — 5Гб. Мы неоднократно писали, как получить дополнительное место в Dropbox и получить бесплатно, например, 24Гб не составляет большого труда:

Но если вам нужно получить больше 50Гб, то нужно потратить немного денег. Google Drive ощутимо дешевле Dropbox — 25Гб стоят вам $2.49/месяц, 100 Гб — $4.99/месяц. Dropbox, с другой стороны, предлагает 50Гб за $9.99/месяц (или $99/год), 100Гб — $19.99/месяц (или $199/год), а другие «командные» варианты стоят от $795. Если вы в режиме экономии, то Drive — ваш выбор. lifehacker
read more...

Стив Джобс осуществил план своей жизни

Все то, что Стив делал в последние 4 года, начиная с 2007, когда появился iPhone, – один большой план, история о том, как превратить недружелюбные сложные устройства в доступные и удобные, как минимизировать несущественные сложности, убрать необходимость долгого обучения и сделать компьютеры доступными. Хотя, пожалуй, стоит говорить не о 4 годах, но о гораздо большем сроке – возможно, о всем времени существования компании Apple. Не Джобс изобрел оконный интерфейс, но он лично приложил огромные усилия к тому, чтобы сделать его популярным.
Шаги по упрощению взаимодействия человека и компьютера были последовательны и успешны. iPhone превратил смартфоны – устройства, которые ранее были уделом «ботаников» от вычислительной техники да некоторых технически продвинутых бизнесменов – в предмет поп-культуры и массового потребления. Речь не только об устройствах от самой Apple – теперь аналогичные аппараты производят все, и, похоже, скоро они обгонят по продажам обычные привычные «трубки».
Затем появился iPad – первый вызывающе простой в обращении компьютер. Эффект, который он оказал на рынок, в общем-то, столь же огромен – даже Microsoft, достаточно консервативная компания, внедряет в свою новую операционную систему тот подход к взаимодействию с пользователем, который был предложен компанией Джобса.
Но все это были лишь фрагменты. Вчера же нам показали здание в целом. Apple замыкает свою экосистему окончательно и делает все возможное, чтобы избавить пользователя от каких-либо рутинных операций. Больше не надо сохранять документы – при этом доступна полная история модификаций каждого из них и воспользоваться ей крайне легко. Больше не надо пользоваться файлами и папками – приложения сами отыщут свои документы. Не надо переносить файлы с одного устройства на другое и как-либо их синхронизировать – весь массив информации одновременно доступен на всех ваших устройствах. Любые рутинные и сложные операции сведены к минимуму, по крайней мере, теоретически.
Фрагменты такого решения были у многих конкурентов: и у Amazon, и у Google, и у Microsoft. Однако никто из них и близко не подходил к созданию такой прозрачной, не требующей от пользователя никаких усилий и гомогенной среды для работы. И можно уже сегодня сказать совершенно однозначно: то, что предложил вчера Стив, – это именно то, как компьютеры будут работать в очень скором будущем.
При этом, как и в случае с другими решениями Apple, вполне возможно, что в массовую эксплуатацию войдет вовсе не ее продукт. Скоро мы увидим, как конкуренты обустроят свои проекты по тому же принципу. Не исключено, что их решения окажутся удачнее и своевременней. Решение от Apple, пожалуй, даже немного опережает время – не везде еще, к примеру, каналы связи готовы к работе в таком режиме. Возможно, и в лидерах рынка будет кто-то совсем другой (достаточно вспомнить, как Windows в свое время обошла Mac OS), а Apple без Джобса и вовсе может кануть в пучину.
Но то, что было продемонстрировано вчера, в том или ином виде станет стандартом, определяющим направлением для развития индустрии на следующие несколько лет. В этом нет никаких сомнений, как и в том, что Джобс – фигура масштаба Эдиссона и Генри Форда.
Полностью читать тут
read more...

Новая Кремниевая долина?

Очарованные успехами американской Кремниевой долины, различные государства стремятся создать свой экономический «кластер» — географически локализованную зону инновационной экономики. В России таким проектом стал амбициозный «инноград» Сколково. Однако, сколько бы ни была привлекательна идея управляемого инновационного рывка, опыт многих стран показывает: государство не обладает необходимой информацией и интуицией, чтобы оценить, какую именно отрасль промышленности или науки развивать на выбранной территории. Успешный «кластер» не может быть создан распоряжением чиновника.
Успешный опыт географической концентрации экономической деятельности в Калифорнии вдохновляет многие государства на аналогичные усилия: они хотят создать собственную Кремниевую долину. В настоящей работе мы проводим критический анализ государственной «кластерной политики». С помощью теоретических рассуждений и на конкретных примерах мы показываем, что политика географической концентрации — дело весьма рискованное, особенно когда речь идет о копировании «лучших образцов». Поэтому мы рекомендуем политическим лидерам отказаться от модели Кремниевой долины и начать с более скромного «регионального реализма».
Введение
В ряде стран мира власти пытаются создать новую Кремниевую долину. На сегодняшний день Кремниевая долина — так прозвали район Калифорнии, включающий Санта-Клару и соседние округа, — представляет собой, пожалуй, самый известный пример географической концентрации экономической деятельности (Saxenian 1994; O’Mara 2004). Долгое время округ Санта-Клара и его главные города — Сан-Хосе и Пало-Альто — славились в основном своими виноградниками. Однако в 1891 году бывший губернатор Калифорнии, железнодорожный магнат Леланд Стэнфорд (Leland Stanford) основал в этом районе Стэнфордский университет. Под руководством Фредерика Термэна (Frederick Terman) (1900–1982) это учебное заведение стало крупным центром подготовки технических специалистов и настоящим «инкубатором» инновационных компаний. Одна из таких новых фирм была создана в 1939 году однокурсниками из Стэнфорда Биллом Хьюллетом (William Hewlett) и Дэйвом Паккардом (David Packard), которым удалось изобрести целый ряд электронных приборов. Позднее в Кремниевой долине, превратившейся в центр микроэлектроники, были созданы полупроводники и компьютерные чипы, которые расположенные там компании продают изготовителям электронных устройств и их компонентов из разных стран.
Многие государственные чиновники из многих стран, восхищенные этим успехом, в разное время бывали в этом районе с «рабочими визитами». Одним из первых таких «политических туристов» стал советский лидер Хрущев: увиденное произвело на него такое впечатление, что он попытался скопировать американский опыт, основав в Сибири знаменитый Академгородок. Однако этот «наукоград», вопреки надеждам первого секретаря ЦК КПСС, так и не стал советской Кремниевой долиной (Josephson 1997).
Впрочем, отнюдь не только Хрущев стремился создать у себя «долину высоких технологий»: повторить успех Северной Калифорнии позднее пытались многие лидеры и политики из разных стран — от Шарля де Голля до мэров городов (Bouwman, Hulsink 2000; O’Mara 2004; Stuart and Kargon 1996). В последние годы спонтанно или в рамках региональных инициатив по географической концентрации высоких технологий возник целый ряд кластеров, в том числе «Кремниевая аллея» (Манхэттен, Нью-Йорк), «Кремниевый сугроб» (район Миннеаполиса-Сент-Пола), «Кремниевая пустыня» (Финикс), «Кремниевая гора» (Колорадо-Спрингс), «Кремниевая прерия» (Шампейн-Урбана), «Кремниевое царство» (Вирджиния), «Кремниевые холмы» (Остин), «Кремниевый лес» (Сиэтл), «Кремниевый торфяник» (Кембридж), «Кремниевая теснина» (Глазго), «Кремниевая низина» (Лимерик), «Долина Медикон» (Копенгаген), «Кремниевое побережье» (Южная Норвегия), «Кремниевая Саксония» (Саксония), «Баварская долина» (Бавария), «Кремниевый польдер» (Нидерланды), «Доммельская долина» (Эйндховен), «Кремниевая кашба» (Стамбул), «Долина Шалом» (Израиль), «Кремниевое плато» (Бангалор, Индия), «Медийная долина (Инчхон, Южная Корея), «Долина Билликан» (Арнхел-ленд, Австралия), и «Телекоммуникационная долина» (Минас-Жерайс, Бразилия).
Учитывая все это, мы решили проанализировать вопрос о том, как соотносятся успешная географическая концентрация экономической деятельности и предпринимаемые с той же целью усилия государства. Мы задаемся вопросом, способно ли государство помочь формированию таких «кластеров», и можно ли провести различие между «высокотенологичными» и «низкотехнологичными» кластерами? Иными словами, можно ли руками государства создать вторую Кремниевую долину, или ему стоит заниматься концентрацией «традиционной экономики»? Анализируя эти вопросы, мы пользуемся теоретическими концепциями и конкретными фактами, связанными с кластерами и «кластерной политикой». Структура статьи такова: после критического разбора концепции кластеров мы докажем, что, несмотря на утверждения об обратном, «политика концентрации» остается одной из разновидностей промышленной политики, что по определению предполагает произвольную селективность.
Затем мы обсудим общие изъяны политики концентрации, а также конкретные риски, связанные с созданием руками государства высоко- и низкотехнологичных кластеров. С учетом того факта, что государство в любом случае всегда стремится поощрять концентрацию производства, мы приводим примеры успешного возникновения кластеров без его участия, или с минимальной помощью властей, ограниченной маркетингом кластеров. Все эти примеры показывают, насколько важно в таких случаях принимать во внимание особенности и реалии района, где происходит концентрация. В заключительной части статьи мы рекомендуем политикам отказаться от модной стратегии «клонирования Кремниевой долины» в пользу прагматичного «регионального реализма».
Географическая концентрация и политика государства: критический анализ
Профессор Гарвардского университета Майкл Портер — один из ведущих сторонников государственной политики концентрации — дает такое определение «кластера»: это «группа соседствующих географически взаимосвязанных компаний и ассоциированных с ними институтов, специализирующихся в какой-то одной сфере и объединенных общностью интересов, а также взаимодополняемостью» (Porter 2000a: 254). Таким образом, кластеры включают различные субъекты — от специализированных поставщиков, компаний обслуживания и предприятий сопредельных отраслей до университетов, ведомств по стандартизации, и торговых ассоциаций. При этом утверждается, что их географическая концентрация облегчает обмен идеями и людьми, что, в свою очередь, поощряет и усиливает инновационную деятельность.
Кластеры: расплывчатая концепция
Несмотря на красиво звучащее определение, на практике выявить кластеры непросто, поскольку все отрасли экономики в конечном итоге взаимозависимы. Можно даже сказать, что зачастую они существуют лишь в воображении политиков и их советников. К примеру, в рамках определения Портера географический масштаб кластера может варьироваться от города, района или штата до нескольких граничащих друг с другом стран. Таким образом, из-за растяжимости самой концепции нам трудно установить, где кластер начинается и где кончается. Вот что думает по этому поводу «кластерный гуру» Портер: «Географический масштаб кластера связан с расстоянием, на котором ощущается прирост эффективности в сфере информации, трансакций, символов и др. Определение границ кластера — зачастую задача относительная: это творческий процесс, основанный на понимании взаимодополняемости и взаимосвязанности предприятий и институтов, наиболее важных в плане конкуренции в той или иной отрасли» (Porter 2000b: 16–17). По его мнению, в США насчитывается порядка 60 кластеров, а ОЭСР называет другую цифру — более 300 (Martin, Sunley 2003). В одном из крайних вариантов это понятие относится к группам отраслей и фирм общенационального масштаба — тесно взаимосвязанным, но разбросанным по разным районам страны. На другом «полюсе» лежит иное определение кластера — как группы одинаковых фирм во взаимосвязанных отраслях, находящихся в пределах резко ограниченной по размеру пространственной зоны. В самом широком толковании кластером можно назвать даже систему государственных школ в Миннесоте (Rosenfeld 2001).
Мартин и Санли указывают: главное объяснение этой концептуальной неразберихи заключается в том, что кластеры — это конструкты, не имеющие четких границ в плане связей между компаниями и секторами, информационных систем и географического охвата (Martin, Sunley 2003). Из-за этого «неуловимого» характера кластеры идеально подходят в качестве объекта для различных политических целей. Нортон отмечает: «Скептикам кластерная теория представляется инструментом региональных и местных политиков, ищущих обоснования для вмешательства в экономику» (Norton 1999). Мартин и Санли, кроме того, считают, что объектом «кластерной политики» являются не реальные кластеры, а нечто другое — легче определяемые и статистически «видимые» сектора промышленности (Martin, Sunley 2003). На практике политики постоянно ощущают необходимость найти «кластеры» в как можно большем количестве стран, регионов или городов, чтобы не задеть те или иные интересы своих избирателей. Хотя в теории портеровские кластеры не обязательно представляют собой высокоспециализированные в экономическом плане объединения (отрасли), на практике почти все обнаруженные «кластеры» подпадают именно под это узкое определение.
Неизбежную размытость границ кластеров объясняют и практические факторы. Хотя концентрация экономической деятельности как правило становится результатом спонтанных рыночных процессов, различные потребности разных отраслей в капиталах оборачиваются тем, что ее географические масштабы сильно варьируются — от одной улицы до целого региона. Более того, самим существованием городов мы обязаны уникальному свойству человека — склонности, как выразился Адам Смит, «к торгу, к обмену одной вещи на другую» (Smith [1776] 1976: 25), что в свою очередь ведет к разделению труда, в том числе и в географическом плане. Вследствие этой склонности людей к обмену города всегда представляли собой не полностью закрытые и автаркические системы, а скорее узловые точки торговли, где индивиды из разных фирм и сетей взаимодействуют в различных географических масштабах. В результате даже в рамках самых передовых кластерных экономических систем вроде Кремниевой долины местные фирмы как правило придают большее значение контактам с внешними покупателями и поставщиками, чем со своими «соседями» (Desrochers 2000).
Наконец, выявление кластеров затрудняется отсутствием надежной статистической информации. Из-за ограниченности доступных данных кластеры зачастую отождествляют с отраслями промышленности, сведения по которым легко найти в классификационных категориях общенациональной статистики. На деле, однако, кластеры редко совпадают с секторами экономики. Если же элементы кластера оказываются в разных классификационных категориях промышленности и сферы услуг, возникает проблема: некоторые из них, причем весьма значительные по размерам, можно «не увидеть» или неправильно определить. Мало того, существующие схемы классификации промышленности также весьма несовершенны. Как заметил экономист Цви Грилихес (Zvi Griliches 1990), «сектора» экономики в том виде, как они представлены в государственной статистике, на деле могут являться не более чем «миражом». В частности подобная классификация затушевывает тот факт, что во многих случаях та или иная фирма производит широкий ассортимент разных видов продукции, а ее работники обладают разнообразными навыками. Более того, даже стандартные границы между отраслями промышленности как правило носят произвольный характер. К примеру, в прежней Стандартной системе классификации американской промышленности в качестве критериев для отнесения предприятий к той или иной категории использовались как «виды продукции», так и «производственные процессы», но при этом такие важные категории, как изготовление пластиков и электроники в ней просто отсутствовали (Desrochers 2001).
Почему «кластерная политика» неизбежно отличается селективностью
«Кластерной политикой» называют любые усилия государства по созданию и поддержке кластеров в определенной зоне. Зачастую она расценивается как нечто более скромное и менее амбициозное, чем традиционная промышленная политика, направленная на «достижение конкретными отраслями (и фирмами, из которых они состоят) результатов, которые государство считает эффективными для экономики в целом» (Chang 1994: 60). Инструменты, используемые для влияния на ту или иную отрасль, включают в себя импортные тарифы, субсидии секторам, испытывающим трудности, и формирующимся отраслям, а также меры государства по стимулированию инвестиций в НИОКР. Портер утверждает: «Идейная основа теории кластеров и промышленной политики, а также их практическое значение для деятельности государства фундаментальным образом различаются» (Porter 2000a: 27). По его мнению, охват и механизмы кластерной политики шире, чем у политики промышленной. По сути Портер считает, что цель политики концентрации — способствовать повышению «конкурентоспособности» страны или региона (Ibid.). По его мнению, районы, где предприятия вертикально и горизонтально объединены в кластеры, обладают большей конкурентоспособностью. Понятие «конкурентоспособность» относится к качеству деловой атмосферы в региона, а также к «рамочным» условиям вроде наличия сырьевых ресурсов, квалифицированной рабочей силы и особенно прочных кластеров. В этом отношении кластерная политика должна быть нацелена на «устранение препятствий, ослабление ограничений и преодоление неэффективности, которые препятствуют повышению производительности труда и инновациям в рамках кластера» (Ibid., 26).
В идеале государство, осуществляющее кластерную политику, должно переключить внимание с планирования и субсидирования конкретных отраслей на поощрение возникновения и функционирования кластеров в экономике в целом. В научной литературе это изменение политических ориентиров расценивается как переход от частного к общему, от прямого государственного вмешательства к косвенному и от вертикальной политики к горизонтальной (см., например: Chang 1994; McDonald, Dearden 2005). Курс на концентрацию можно рассматривать как часть нового «неортодоксального» подхода, в рамках которого существенные элементы общеэкономической политики пересматриваются под территориальным углом зрения (Storper, Scott 1995). На практике, однако, «кластерный» подход трудно изолировать от других методов экономической политики. В то же время инициативы «кластерного» характера в политических документах и статистике можно обнаружить в составе нескольких категорий — таких как промышленная политика, политика поощрения инноваций и политика регионального развития. К примеру, в министерствах экономики за политику географической концентрации отвечают в основном те же управления, что прежде занимались промышленной политикой, а ведомства по делам регионов преобразуют «сетевые» региональные программы в «кластерные» инициативы.
На первый взгляд, рамочная политика поддержания кластеров в целях повышения конкурентоспособности действительно представляется более всеобъемлющей и «рыночной», чем традиционное государственное вмешательство в виде прямой помощи «национальным чемпионам» или «назначения победителей заранее» (Chang 1994). Однако по зрелом размышлении становится очевидно, что кластерная политика также предусматривает селективный подход. Во-первых, в самой концепции «конкурентоспособности» заложен существенный элемент селективности (Reinert 1995). Чтобы принять меры для повышения конкурентоспособности какой-либо территории по отношению к другим, государственные чиновники должны решить, какие виды экономической деятельности следует поддержать, а какие — оставить на волю рыночных сил. Во-вторых, даже если цели политики концентрации носят общий характер, средства их достижения косвенно связаны с созданием привилегий для определенных видов деятельности. В частности, государственные инвестиции в научную базу соответствующей территории или субсидии на НИОКР не могут предоставляться всем кластерам: пристрастность в отношении тех или иных отраслей неизбежна (Cowling et al. 1999). К примеру биотехнологический кластер с большей вероятностью получит поддержку государства в рамках политики поощрения инноваций, чем те, что представляют «старые» отрасли экономики (скажем, угольную промышленность) — ведь там возможности для радикального обновления не столь очевидны. Таким образом, властям — ориентируются они на кластеры, или на что-то другое — не избежать селективного планирования.
В общем и целом, попытки Портера провести различие между политикой концентрации и промышленной политикой выглядят неубедительно. Поскольку в связи с теорией кластеров и промышленной политикой возникают одни и те же проблемы, касающиеся селективности и практической реализации, говорить о фундаментальных различиях между двумя этими концепциями довольно сложно. Портер, казалось бы, сумел четко их разграничить, но на практике кластерная политика тоже сопряжена с «назначением победителей» или «поддержкой неудачников» (Norton 1999), и назвать ее радикальной антитезой прежних методов нельзя. Действительно, при выработке политики концентрации властям необходимо принимать четкие решения: она должна быть либо «наступательной», предусматривающей стимулирование высокотехнологичных кластеров (информационных, био- и нанотехнологий), или «оборонительной», направленной на сохранение традиционных производств (например, автомобильной, текстильной промышленности и станкостроения). Одним словом, их цель — создание либо новой Кремниевой долины, либо нового «ржавого пояса» (Hospers 2004a). Мы увидим, что у подобного планирования уже есть долгая история, и это история неудач. Поэтому руководителям, отвечающим за кластерную политику, следует тщательно избегать прошлых ошибок.
Риски, связанные с попытками государства создавать географические кластеры
На практике политики зачастую отождествляют кластеры с отраслями промышленности и действуют соответственно. Более того, как мы видели, политика концентрации невозможна без произвольного отбора, а значит, напоминает промышленную политику. В данном разделе пойдет речь о рисках, которыми чревата кластерная политика. Для начала сосредоточим внимание на трудностях общего порядка, связанных с селективностью. Затем мы проанализируем конкретные проблемы, которыми чреват «отбор» государством высокотехнологичных или низкотехнологичных кластеров.
Планирование и информационная асимметрия
С учетом того, что государство не может равным образом поддерживать все кластеры, ему необходимо решить, каким кластерам следует оказать особое внимание, а каким нет. Чтобы обосновать выбор в пользу тех или иных кластеров, политики используют в основном аргументы из арсенала экономической науки. Однако эти аргументы вполне поддаются критике; зачастую они даже носят не столько научный, сколько политический характер, и игнорируют теоретические и практические доводы против селективного планирования. В отношении «научной обоснованности» кластерной политики Басс отмечает: как правило «изучение отраслей в целях отбора кандидатов на получение господдержки проводятся на основе недостаточных или неподходящих данных, социологических методов, страдающих глубокими изъянами, и упрощенных математических моделей. На основе этого и вырабатываются ориентиры, которые, таким образом, носят сомнительный характер» (Buss 1999: 343). По мнению Басса, стратегии, связанные с отбором, в том числе и отбором кластеров, практикуются не из-за их высокого научного качества, а из-за привлекательности для тех или иных категорий электората. Впечатляющие аналитические труды (вроде исследований Портера и его команды) могут «производиться» по заказу, для обоснования политических по своей сути предложений. А поскольку они кажутся «научными», среди политических консультантов быстро возникает «стадный эффект». Когда политики в некоторых регионах начинают разрабатывать подобные планы, другие считают необходимым следовать их примеру.
Экономист Йозеф Шумпетер давно еще выявил связь между политическим процессом и экономическим курсом государства: «Политической зрелости нельзя достичь без понимания, что меры, предпринимаемые в экономике — это тоже политика. Особенно часто эту истину не замечают экономисты» (Schumpeter 1950: 8). Помимо циничного вывода Шумпетера существуют и обоснованные с точки зрения экономической науки причины, по которым политики не в состоянии осуществлять «отбор кластеров» эффективнее, чем рыночные акторы. Теория общественного выбора гласит: из-за постоянной информационной асимметрии и стратегически обусловленного поведения политиков и чиновников «провалы государства» происходят в нашей жизни не реже, чем «провалы рынка» (Wolf 1990). Среди прочего государственные чиновники как правило плохо понимают динамику деловой жизни и находятся чересчур далеко от экономического процесса, чтобы выявить те сферы, где реально открываются благоприятные возможности. В конце концов, между общественной сферой (политикой) и частной сферой (коммерцией) по определению существуют фундаментальные различия.
Поскольку обе сферы имеют собственную нравственную основу и представляют собой разные «системы выживания», вмешательства одной системы в деятельность другой по возможности следует избегать (Jacobs 1992). Особенно велика вероятность возникновения серьезнейшей информационной асимметрии между предпринимателями и политическими руководителями в вопросах, связанных с кластерной политикой. Причина состоит в «неявности» формирования пространственных кластеров. На деле географическое агломерирование тесно связано с возникновением и передачей «подразумевающегося» знания, основанного на «особых условиях времени и места» (Hayek 1948). В рамках кластера самое важное значение имеет не столько явная, формализованная и удобная для передачи информация, сколько нестандартное знание, воплощенное в человеческом капитале и приобретаемое за счет опыта. Подобные знания практически невозможно систематизировать: их можно только покупать и продавать при переходе их носителей — людей — на другую работу. Это тот суммарный опыт, который фирмы, входящие в кластер, приобретают, нанимая местных «ветеранов». Подобными знаниями обладают только индивиды, проработавшие определенное время в одной отрасли или фирме. Этот «неявный» характер концентрации — одно из объяснений той особой «промышленной атмосферы», на которую еще в конце XIX века обратил внимание Маршалл, изучая успешное образование «кластеров» того времени вроде «промышленного района» вокруг Шеффилда (Marshall [1890] 1947: 225). Маршалл отмечает: там «витает в воздухе» нечто особенное, благодаря чему «стоит одному человеку высказать новую идею, другие подхватывают ее и дополняют собственными предложениями; таким образом, она становится источником других новых идей».
Макдональд указывает: государственные чиновники не могут воспринять эти потоки неявных знаний, являющиеся источником богатства процветающих кластеров (MacDonald 1992). У них нет ни навыков, ни контактов, ни опыта участников кластеров, которыми им поручено заниматься. Предсказать заранее, какие шаги необходимо будет предпринять в отношении кластера, невозможно, поскольку нельзя заранее определить, какие виды деятельности в его рамках потребуют поддержки — это зависит от конкретных обстоятельств времени и места. Более того, в большинстве случаев экономическая политика даже не затрагивает знания о текущих реалиях конкретного рынка или его возможном будущем состоянии. История концентрации производства микроэлектроники в Кремниевой долине показывает, что рождение, жизнь и смерть кластеров представляет собой элемент спонтанного порядка, основанного на новых предпринимательских идеях и накапливавшейся десятками лет сумме явных и неявных знаний. Конечно, кластеры имеют важное значение для эффективного функционирования экономики. Но госчиновникам следует понять, что зачастую они формируются спонтанно и в процессе их возникновения основополагающую роль играет неявное знание «местного масштаба». Спрогнозировать, в каких сферах в будущем могут возникнуть кластеры, невозможно. В конечном итоге подобная концентрация производства является результатом предпринимательской деятельности, и ее движущая сила — стремление получить прибыль. Государство попросту не в состоянии заменить рынок в процессе возникновения кластеров (Sautet 2002b).
«Назначенные» победители: «модные» высокотехнологичные кластеры
Правительства большинства стран, вдохновляясь феноменом Кремниевой долины, пытаются повысить конкурентоспособность экономики за счет создания высокотехнологичных кластеров. В целом, высокие технологии, например, информационные, коммуникационные, био- и нанотехнологии считаются «современными» и инновационными, а потому их развитие власти стараются стимулировать (Drucker 1985). Однако политика концентрации высокотехнологичных производств сопряжена как минимум с тремя опасностями.
Во-первых, как мы подробно продемонстрировали выше, не существует сколько-нибудь веских оснований полагать, что государственное руководство обладает большей, чем предприниматели, информацией для оценки экономического потенциала конкретных экономических проектов (в том числе и кластеров). Из-за изначальной неопределенности относительно перспектив новых технологий при создании высокотехнологичных кластеров вероятность «провала государства» особенно велика. Как отмечает Шмуклер, практически все изученные им примеры инновационной деятельности стимулировались не государственной поддержкой научных исследований, а осознанием необходимости решить проблему высоких издержек или стремлением воспользоваться возможностью для получения прибыли (Schmookler 1966: 199). По мнению Миллера и Коте, в этом заключается одна из главных причин, по которым проекты создания «инновационных центров» и других «инкубаторов идей» при технопарках в США и Канаде в 1970–1980-х неизменно терпели неудачу (Miller, Cote 1985). Риски, связанные со стратегией «назначения победителей заранее» проявились и при реализации политики развития высоких технологий во Франции в 1980-х. После пяти лет субсидирования производства микроэлектроники Париж вынужден был признать, что сделал ставку не на ту лошадку. Одна из причин, обусловивших провал этой затеи французского правительства, заключалась в отсутствии у политической элиты «коммерческой жилки» — ее единственная цель заключалась в том, чтобы сделать Францию мировым лидером в области микроэлектроники. Если же вам нужен совсем недавний пример, свидетельствующий о непонимании государством тенденций научно-технического прогресса, достаточно вспомнить, какой шум поднялся было в мире вокруг информационных технологий. Конечно, влияние этих технологий весьма значительно, но они, вопреки надеждам правительств многих стран, не стали основой «новой экономики» (Clarke 2001).
Более того, шансы на получение регионами, на территории которых возникают высокотехнологичные кластеры, дополнительной прибыли могут оказаться весьма ограниченными — и не только потому, что в высокотехнологичных отраслях как правило создается куда меньше рабочих мест, чем в низкотехнологичных или нетехнологичных (Drucker 1985). Главное здесь в другом: в ходе общемировой инновационной гонки большинство регионов делает ставку на одни и те же виды деятельности. Как правило государственные власти стремятся «не отставать от других», а потому почти во всех случаях поддержка оказывается развитию информационных, био- и нанотехнологических кластеров. Сегодня «кремниевые долины» пытаются создать по всей Европе (примеры см. во введении). Однако, как явствует из научной литературы по вопросам организации промышленности, реальное конкурентное преимущество можно получить не за счет подражания соперникам, а за счет выхода на рынок с уникальной продукцией (Martin 2001). Копируя Кремниевую долину, другие регионы не дают ответа на вопрос, чем отличаются их собственные кластеры: напротив, они лишь усиливают «преимущество первопроходца», то есть самого калифорнийского центра высоких технологий. Кроме того, если мыслить наднациональными категориями (в масштабе всей Европы или Северной Америки), нынешняя «кластерная гонка» оборачивается «дублированием» инвестиций в одни и те же высокие технологии. Подобный «стадный эффект» может привести к появлению избыточных мощностей, образованию «мыльных пузырей» и кризису, в ходе которого выживут только сильнейшие (Lux 1995). Аналогичным образом, вкладывая капиталы в одинаковые технологии и копируя «лучшие образцы», регионы подрывают свое потенциальное конкурентное преимущество, и не стоит удивляться, если все это кончится болезненной «перетряской».
Наконец, поддерживая высокотехнологичные кластеры, власти часто не задаются вопросом: а есть ли в соответствующем регионе предпосылки для их возникновения? Здесь большое значение имеют различия в стартовой ситуации, структуре экономики и институциональные особенности. Представители «эволюционного» течения в экономической науке продемонстрировали, что инновации часто порождаются случайными факторами или уникальной социально-экономической ситуацией (Witt 1993). Таким образом методы, сработавшие в одном регионе, далеко не всегда подходят для другой территории. К примеру, высокотехнологичный кластер вряд ли может быть успешно создан в местности, не обладающей «впитывающей способностью» в плане новых технологий (Cooke 2002). Если в регионе нет подобной «принимающей системы», политика концентрации чревата серьезными рисками. Кастеллс и Холл приводят убедительные доказательства того, что затраты при создании кластеров «с нуля» очень велики, а их формирование — процесс весьма длительный (Castells, Hall 1994). Примером неудачного создания высокотехнологичного кластера руками государства может служить российский Академгородок. В 1950-х этот сибирский «наукоград» был построен по образцу Кремниевой долины буквально «на пустом месте». С тех пор он много десятилетий влачит жалкое существование. Другие примеры, свидетельствующие о значении совместимости с местными условиями при создании кластеров, связаны с Южной Италией и Руром (Hospers 2004a). Здесь местная среда попросту отторгла амбициозные государственные проекты, осуществлявшиеся в 1960–1970-х. Промышленные комплексы на Сардинии и высокотехнологичный сектор в Руре оказались «пустышками» и превратились в «египетские пирамиды».
Поддержка «неудачников»: традиционные низкотехнологичные кластеры
Впрочем, государственная политика концентрации экономической деятельности предусматривает не только поддержку высоких технологий. Многие регионы унаследовали от прошлого «традиционную экономику» низкотехнологичного или нетехнологичного характера (Hayter 1997). Из-за острой конкуренции и снижения спроса «старые» центры текстильной, пищевой, автомобильной промышленности, металлургии и кораблестроения оказались в трудном положении. Хотя за последние десятилетия эти «национальные чемпионы» в ряде случаев пережили реструктуризацию, большинство из них по-прежнему получает от государства помощь в рамках «кластерной» или региональной политики (Todtling, Trippl 2004). Является ли такая политика поддержки низкотехнологичных производств эффективной альтернативой «модной» тенденции копирования Кремниевой долины?
В отличие от многих высокотехнологичных проектов подобные кластеры хотя бы укоренены в местную среду и дают работу большому количеству людей (Fingleton 1999). С позиций популярной ныне «новой экономической географии» можно сказать, что увеличение прибыли за счет масштабов производства в этих традиционных видах экономической деятельности закладывает основы для будущего конкурентного преимущества — пусть и в далекой перспективе (Puga 2002). Таким образом, подобные кластеры имеют шанс доказать свою экономическую целесообразность. В качестве примера можно назвать угледобычу и металлургическое производство в Валлонии (Бельгия), лесную промышленность в Скандинавии и Канаде, автомобилестроение на юге Германии, часовые заводы в швейцарской «долине точности», текстильную промышленность на севере Италии, производство снегоуборочной техники в Финляндии, ирригационного оборудования в Израиле и виноделие в Калифорнии. Однако характер поддержки государством таких кластеров в большинстве случаев не выдерживает критики — власти «помогают неудачникам».
Во-первых, государственная политика поддержки низкотехнологичных кластеров как правило преследует сразу несколько различных целей, что уже исключает оптимальный результат. Стремление властей сохранить «национальных чемпионов» зачастую хаотично переплетается с реструктуризацией, обеспечением занятости и соображениями национальной промышленной политики. Ученые не устают подчеркивать, что такое многообразие целей в рамках одного политического направления опасно, поскольку они могут войти в противоречие друг с другом и тем самым помещать выработке четкой стратегии (Dunn 2003). Фактически здесь мы имеем дело с выведенным Тинбергеном знаменитым принципом «соответствия инструментов и задач»: в экономике с помощью одного общего инструмента нельзя добиться нескольких разных целей, например обеспечения полной занятости и устойчивого роста. Напротив, для каждой цели необходим свой особый метод (Tinbergen 1952). Нагляднейшим примером пренебрежения этим принципом можно считать политику поддержки судостроения, которую правительство Голландии проводит начиная с 1970-х годов. Раз за разом над обоснованными экономическими аргументами в пользу сокращения отрасли берут верх краткосрочные соображения вроде поддержания занятости на севере страны (в Гронингене и Фрисланде), а также фактор национальной гордости. Политическое руководство Британии с 1970-х годов допускало те же ошибки в отношении отечественного автопрома. Стремление одновременно добиться целей социального, структурного, патриотического и экономического характера потерпело неудачу: именно этим, возможно, объясняется упадок британской автомобильной промышленности — от банкротства British Leyland до совсем недавнего краха Rover.
Кроме того, политика поддержки низкотехнологичных кластеров в том виде, в каком она осуществляется, чаще всего «лечит симптомы, а не болезнь». Зачастую эти программы предусматривают субсидии промышленным компаниям, оказавшимся в трудном финансовом положении. В теории временная поддержка традиционных промышленных кластеров, чтобы дать им «прийти в себя», имеет под собой основания (Todtling, Trippl 2004). Проблема заключается в том, что начать субсидирование проще, чем его прекратить. Хуже того, возникает возможность «наркозависимости» от субсидий, когда предприятия уже не могут существовать без государственной помощи (Howitt 1996). В конце концов, субсидирование традиционных отраслей зачастую не способствует реструктуризации компаний, а напротив, закрепляет унаследованную от прошлого неэффективность их деятельности. Представители институциональной школы в экономической географии отмечают, что традиционные промышленные регионы особенно подвержены такой опасности (Fuchs, Shapira 2005). Это связано с феноменом «инерции» и идиосинкразией на «чужие» изобретения, т.е. характерную для процветавших в прошлом регионов склонность цепляться за традиционные модели — вместо того, чтобы идти в ногу с изменившимися экономическими реалиями. Типичными примерами в этом отношении являются Валлония и Рур в 1960-х. Долгое время «смычка» между местными промышленниками и политиками вела к искусственному поддержанию занятости в угольной и металлургической промышленности, что оттягивало переориентацию регионов на новые виды деятельности. Одним словом, политика господдержки низкотехнологичных кластеров может препятствовать реструктуризации, необходимой для приведения производства в соответствие со спросом. В результате регион может упустить возможность вписаться в новые рыночные условия.
Если не можешь помочь, хотя бы не навреди
До сих пор мы критиковали «кластерную политику», отмечая, что на деле она эквивалентна промышленной политике — со всеми сопутствующими рисками. Но, признавая, что возможности государства в плане успешного проведения промышленной политики весьма ограничены, кто-то может тем не менее утверждать, что оно способно играть определенную роль — способствовать возникновению кластеров, не создавая их напрямую. Вопрос о стимулах в качестве инструмента политики не нов, но в последнее время он приобрел особую актуальность — прежде всего в англосаксонских странах. Министерство промышленности Новой Зеландии, Министерство торговли и промышленности Великобритании и Министерство промышленности Канады, к примеру, считают поддержку формирования кластеров одной из главных функций государства, эквивалентной, скажем, развитию инфраструктуры. Может быть, такой подход позволяет избежать опасностей, связанных с «назначением победителей» и «поддержкой неудачников»?
На практике создание государством условий для возникновения кластеров может привести к тем же результатом, что и прямое вмешательство в экономические процессы в рамках «политики концентрации». В частности, здесь могут проявиться аналогичные проблемы с информацией и стимулами. Австрийский экономист Кирцнер не раз подчеркивал: главная опасность, связанная с государственной экономической политикой (он называл ее «регулированием»), состоит в том, что она душит инновационное предпринимательство (Kirzner 1979). Тому, по его мнению, есть несколько основных причин:
1. Неосведомленность регулирующих органов об альтернативных вариантах.
2. Неспособность регулирующих органов (из-за отсутствия мотивации — получения прибыли) выявить возможности для совершенствования координации.
3. Потенциальное удушающее воздействие регулирования на инновационный процесс.
4. Вероятность того, что регулирование может направить развитие рынка на путь, нежелательный с точки зрения потребителей (Kirzner 1979; Sautet 2002a).
Удушая предпринимательскую активность, регулирование ослабляет способность рынка генерировать знания, способные улучшить координацию планов отдельных акторов. Иными словами, фундаментальная проблема с «рыночно-ориентированной» государственной политикой (включая и стимулирование тех или иных рыночных процессов) заключается в том, что она сокращает круг координационных функций рыночного механизма.
Как мы уже подчеркивали выше, политика стимулирования возникновения кластеров зачастую сводится к «назначению победителей» и «поддержке неудачников». Это связано с тем, что государство неспособно генерировать знания, необходимые для успешного функционирования кластеров. И нет никаких оснований полагать, что в институциональных условиях, связанных с активными действиями государства по стимулированию возникновения кластеров, такие знания могут появиться. Таким образом, даже если бы в госаппарате работали люди, радеющие исключительно об общем благе, они все равно не смогли бы успешно проводить «кластерную политику». Ограниченная эффективность активных действий государства обусловлена не столько человеческой природой, сколько недостатком информации, необходимой для успешного решения поставленных задач (Sautet 2002b). С этой точки зрения государственная политика стимулирования возникновения кластеров — лишь еще одна вариация на тему промышленной политики. Это способ «замаскированного» государственного вмешательства в экономику. Причина в том, что такая политика опять же может принимать форму субсидирования — по определению пристрастного и к тому же ненужного. В конце концов, если субсидии предоставляются кластерам, которые и без них действовали бы успешно, в этой помощи нет необходимости. Если же субсидируются фирмы, которые в противном случае ждало бы банкротство, это равносильно вмешательству в процесс рыночного «естественного отбора» — искусственному сохранению предприятий, которых иначе бы уже попросту не существовало.
Государственная политика стимулирования кластеров может попасть в ту же ловушку «назначения победителей» и «поддержки неудачников». В любой конкретный момент времени и в любом месте объем имеющихся ресурсов ограничен. Поэтому ведомствам, которым поручено это стимулирование, так или иначе приходится выбирать, каким кластерам оказывать помощь, а каким — нет. Поскольку, как отмечает Кирцнер, нет никаких оснований считать, что у государства имеются стимулы и знания, позволяющие ему успешно проводить подобный отбор, стимулирование ничем не отличается от других разновидностей «кластерной политики» (Kirzner 1979). В любой момент и в любом месте оптимальная структура промышленности может возникнуть лишь через посредство рыночных механизмов, методом проб и ошибок. В целом государству следует полностью избегать вмешательства в координационные функции рынка и не ограничивать формы, которые принимает процесс перемен. В условиях «живой экономики» (если воспользоваться термином Мизеса) рождение и смерть городов, отраслей, промышленных центров неизбежны, и государству не следует замедлять этот процесс. Этот факт должен служить предостережением для политического руководства в целом и чиновников, ведающих «кластерной политикой», — в частности. Одним словом, здесь действует знаменитый принцип Гиппократа «Не навреди!» (цит. по: Salacuse 1994).
Какой же должна быть роль государства?
Если создание или стимулирование создания кластеров руками государства чреваты рисками, уместна ли «кластерная политика» вообще? Чтобы ответить на этот вопрос, остановимся вкратце на некоторых примерах успешного создания кластеров и посмотрим, какой вклад в этот процесс внесло государство. В таблице 1 приведен краткий перечень «историй успеха» в Европе (более полный список см.: Hospers 2004b).
Таблица 1. Примеры успешного создания кластеров в Европе за счет сочетания традиций и современных общемировых тенденций

Регион	Традиционная отрасль	Общемировая тенденция	Новое сочетание
Юра д'Арк	Часовое производство	Маркетинг и образ жизни	Часы Swatch
Эмилия-Романья	Текстильная промышленность	Высокие производственные технологии	Модная одежда
Баден-Вюртемберг	Станкостроение	Цифровые носители	Мультимедийное оборудование
Ютландия	Изготовление мебели	Качество и образ жизни	Дизайнерская мебель
Манчестер	Тяжелая промышленность	Поп-музыка/поп-арт	Индустрия развлечений
Север Па-де-Кале	Производство одежды	Стремление к удобству	Заказы по почте
Рур	Тяжелая промышленность	«Экономика опыта»	«Промышленная культура»
Дунаканьяр	Туризм	Старение населения и рост уровня жизни	Оздоровительные курорты
Краковский регион	Строительство и отделка	Спрос на поддержание исторического наследия	Реставрационные услуги

Как видно из этого перечня, в некоторых случаях речь идет об оживлении традиционных видов экономической деятельности за счет внедрения высоких технологий в сфере дизайна, производства и маркетинга. Результатом подобной стратегии стали «новые сочетания» в швейцарской часовой промышленности, текстильной отрасли в Италии и производстве мебели в Дании. Происхождение манчестерского кластера в Великобритании, специализирующегося на поп-музыке и других видах искусства, и мультимедийного кластера в Баден-Вюртемберге (Германия) связано с прежде существовавшими там отраслями промышленности, что позволило приобрести навыки в обращении с современными материалами и оказалось полезно в новых областях деятельности. Другие регионы воспользовались тенденцией к росту спроса на потребительские услуги. В Северном Па-де-Кале (Франция) несколько текстильных фабрик были преобразованы в предприятия по изготовлению одежды, работающие с заказами по почте, а в Рурской области (Германия) закрытые шахты и заводы используются как туристские достопримечательности (для любителей «промышленной культуры»). Среди примеров подобного сочетания «традиций и современности» в Центральной и Восточной Европе можно назвать современные оздоровительные курорты в Венгрии и высокотехнологичные реставрационные услуги польского строительного кластера.
Для объяснения эффективного функционирования этих кластеров очень важны три вещи. Во-первых, приведенные примеры указывают на то, что в основе успешных кластеров почти всегда лежат существующие в регионе экономические структуры. Вековые традиции, скажем, часовой промышленности в Швейцарии, угледобычи и металлургии в Руре и отдыха на целебных источниках в Венгрии заложили фундамент для современных кластеров в этих регионах. Очевидно, путь будущего развития регионов зависит от того, с чего они начинали (Hassink 1997). Одним словом, пусть это наблюдение и тривиально, но факт остается фактом: экономические перспективы региона неизбежно в той или иной мере связаны с его прошлым. Таким образом, приведенные примеры касаются не «лучших образцов», а скорее «уникальных моделей», демонстрируя лишь то, что конкурентоспособность региона зависит от присущих только ему особенностей. Во-вторых, чтобы развитие имеющегося потенциала не превратилось в «поддержку неудачников», традиции должны сочетаться с современными тенденциями. На деле успех кластеров — перефразируя данное Шумпетером определение инноваций (Schumpeter 1912) — всегда является результатом «нового сочетания» традиций и общемировых тенденций. Как показывает таблица, подобное интерактивное взаимодействие глобального и местного уровней, создающее возможности для роста, может возникнуть в результате «сложения» существующих в регионе видов экономической деятельности, модернизации традиционных отраслей для включения в «новую экономику» или использования накопленных в прошлом знаний и навыков для решения новых задач, обусловленных структурными изменениями в масштабе всей экономики. В-третьих, оценивая приведенные примеры, нельзя не поразиться, насколько незначительный вклад в успех этих кластеров внесло государство. Все они возникли спонтанно, а если государство и играло какую-то роль в их развитии, то уже на последующих этапах.
Рассмотрим поподробнее, что делало государство в связи с образованием кластеров, внесенных в таблицу (Hospers 2004b). В некоторых регионах оно почти в этом не участвовало. Так обстояло дело в Манчестере, Па-де-Кале, Дунаканьяре и Краковском регионе. Конечно, сегодня власти этих регионов рекламируют имеющиеся там кластеры для привлечения туристов и инвестиций, но делают они это уже постфактум — после их спонтанного формирования. В Эмилии-Романье, Баден-Вюртемберге и Ютландии государство помогало создавать центры поддержки бизнеса и внедрения технологий, предоставлявшие кластерам «реальные услуги» (например, технические консультации и организацию мероприятий по налаживанию контактов). Государство не вмешивалось в деятельность кластеров, а лишь предоставляло информацию и контакты по запросам делового сообщества. Конечно, это можно рассматривать как своего рода «стимулирование», но из-за конкретного характера участия государства, не сопряженного с вмешательством и осуществлявшегося уже после возникновения кластеров, негативной роли оно не сыграло. В других случаях государство ограничивалось лишь маркетингом кластеров. В швейцарской Юре, Баден-Вюртемберге и Руре именно местные деловые круги решили объединить усилия и создать кластеры по производству часов, мультимедийным технологиям и «промышленному туризму». Когда стало очевидно, что эта деятельность дает успешные результаты, государство взяло на себя «брендинг» кластеров в международном масштабе. Тем самым соответствующие регионы были представлены как «места, которые стоило бы посетить» сторонам (инвесторам, туристам), интересующимся теми видами деятельности, которыми занимаются данные кластеры. Эта государственная «реклама» не вредит рыночным процессам до тех пор, пока ее цель — привлечь внимание новых инвесторов и клиентов, способных принять участие в деятельности рынка (Kotler et al. 1993; Rainisto 2003). Поговорка «Если ты хорош, не стесняйся об этом говорить» относится и к кластерам: их задача — действовать эффективно, а государство может взять на себя распространение информации о кластерах, прошедших испытание рынком.
Заключение: о пользе «регионального реализма»
Вдохновленные успехом Кремниевой долины, многие государства мира проводят собственную «кластерную политику» в попытках ее скопировать. Многие рассматривают это как нечто менее претенциозное, чем традиционная «селективная» экономическая политика. Если верить Портеру, подобное стимулирование концентрации производства — в отличие от промышленной политики — представляет собой горизонтальный, рыночно ориентированный подход (Porter 2000a). В настоящей статье мы подвергли эту точку зрения критике — по нескольким причинам. Во-первых, из-за размытости самого понятия «кластер» эти образования зачастую отождествляются с отраслями промышленности и воспринимаются властями в качестве таковых. Более того, кластерная политика (как и традиционная промышленная) отличается произвольной селективностью: власти выбирают, каким кластерам они будут помогать, а каким — нет. В целом подобные шаги чреваты рисками из-за серьезнейшей информационной асимметрии, возникающей между политическим руководством и предпринимателями. Особенно много проблем возникает, когда речь идет о поддержке высокотехнологичных и низкотехнологичных кластеров. Первая стратегия напоминает промышленную политику с ее «назначением победителей» и сопутствующими этому «ловушками», а вторая — опасный курс на «поддержку неудачников».
На первый взгляд, более предпочтительной и желательной выглядит государственная политика косвенного стимулирования возникновения кластеров, однако мы утверждаем, что и в этом случае власти сталкиваются с проблемой недостатка знаний о рыночных процессах. Таким образом наилучшим советом чиновникам, отвечающим за кластерную политику, будет гиппократовский завет «Не навреди!». Действительно, анализируя примеры создания успешных кластеров, мы видим, насколько мало государство может помочь этому процессу. На наш взгляд, власти могут играть здесь какую-то роль только на последнем этапе — распространять информацию о достижениях кластеров уже после того, как они спонтанно возникли в условиях рынка. Осуществляя этот «маркетинг кластеров», важно иметь в виду: рассказывать надо также о реалиях и особенностях соответствующих регионов. В конце концов конкуренция — это не копирование чужих образцов, а создание чего-то уникального. Очевидно, что попытки построить «свою» Кремниевую долину под это определение не подпадают. Если государства хотят способствовать возникновению кластеров, они должны подходить к делу по принципу «Не навреди!». С учетом этого большого выбора политических инструментов у властей нет: возможно, достаточно будет не препятствовать естественному процессу и снизить налоги (а также упростить нормы регулирования при создании новых компаний). Таким образом, властям, вдохновленным концепцией кластеров, следует проявить скромность и руководствоваться «региональным реализмом», а не мечтами о новой Кремниевой долине.
Литература
Bouwman, H., & Hulsink, W. (2000). Silicon Valley in de Polder: ICT-clusters in de Lage Landen. Utrecht: Lemma.
Buss, T. F. (1999). The case against targeted industry strategies // Economic Development Quarterly, 13, 339–356.
Castells, M., & Hall, P. (1994). Technopoles of the world: The making of twenty-first-century industrial complexes. London: Routledge.
Chang, H. J. (1994). The political economy of industrial policy. London: St. Martin’s.
Clarke, R. (2001). The New Economy beyond the hype: The OECD Growth Project. Paris: OECD.
Cooke, P. (2002). Knowledge economies: Clusters, learning and cooperative advantage. London: Routledge.
Cowling, K., Oughton, C., & Sugden, R. (1999). A reorientation of industrial policy: Horizontal policies and targeting. In K. Cowling (Ed.) Industrial policy in Europe: Theoretical perspectives and practical proposals. London: Routledge.
Desrochers, P. (2000). Geographical proximity and the transmission of tacit knowledge // Review of Austrian Economics, 14, 63–83.
Desrochers, P. (2001). Local diversity, human creativity and technological innovation // Growth and Change, 32, 369–394.
Drucker, P. (1985). Innovation and entrepreneurship. London: William Heinemann.
Dunn, W. N. (2003). Public policy analysis: An introduction / 3rd ed. New York: Prentice Hall.
Fingleton, E. (1999). In praise of hard industries. Boston, MA: Houghton-Mifflin.
Fuchs, G., & Shapira, P. (2005). Rethinking regional innovation and change: Path dependency or regional breakthrough? New York: Springer.
Griliches, Z. (1990). Patent statistics as economic indicators // Journal of Economic Literature, 28, 1661–1707.
Hasssink, R. (1997). What distinguishes ‘good’ from ‘bad’ industrial agglomerations? // Erdkunde, 51, 2–11.
Hayek, F. (1948). Individualism and economic order. Chicago: University of Chicago Press.
Hayter, R. (1997). The dynamics of industrial location. Chichester: Wiley.
Hospers, G. J. (2004a). Restructuring Europe’s Rustbelt: structural change in the German Ruhrgebiet // Intereconomics: Review of European Economic Policy, 39, 147–156.
Hospers, G. J. (2004b). Regional economic change in Europe: A neo-Schumpeterian vision. Münster; London: LIT.
Howitt, P. (1996). The implications of knowledge-based growth for micro-economic policies. Calgary: The University of Calgary Press.
Jacobs, J. (1992). Systems of survival: A dialogue on the moral ffoundations of commerce and politics. New York: Vintage.
Josephson, P. (1997). New Atlantis revisited: Akademgorodok, the Siberian City of Science. Princeton: Princeton University Press.
Kirzner, I. M. (1979). The perils of regulation: a market-process approach. Reprinted in I. M. Kirzner 1985. Discovery and the capitalist process. Chicago: University of Chicago Press.
Kotler, P., Haider, D., & Rein, I. (1993). Marketing places. New York: The Free.
Lux, T. (1995). Herd behaviour, bubbles and crashes // The Economic Journal, 105, 881–896.
MacDonald, S. (1992). Formal collaboration and informal information flow // International Journal of Technology Management, 7, 49–60.
Marshall, A. ([1890] 1947). Principles of economics. London: MacMillan.
Martin, S. (2001). Industrial organization: A European perspective. Oxford: Oxford University Press.
Martin, R., & Sunley, P. (2003). Deconstructing clusters: Chaotic concept or policy panacea? // Journal of Economic Geography, 3, 5–35.
McDonald, F., & Dearden, S. (2005). European economic integration / 5th ed. Essex: Pearson Education.
Miller, R., & Côté, M. (1985). Growing the next Silicon Valley // Harvard Business Review, 114–123, July–August.
Norton, R. (1999). Cluster theories: Spatial externalities // The web book of regional science / Ed. by R. W. Jackson. West Virginia University: Regional Research Institute.
O’mara, M. (2004). Cities of knowledge: Cold war science and the search for the next Silicon Valley. Princeton: Princeton University Press.
Porter, M. (2000a). Location, competition, and economic development: Local clusters in a global economy // Economic Development Quarterly, 14, 15–34.
Porter, M. (2000b). Location, clusters and company strategy // The Oxford handbook of economic geography / Ed. by G. L. Clark, M. S. Gertler, & M. F. Feldman. New York: Oxford University Press.
Puga, D. (2002). European regional policy in light of new location theories // Journal of Economic Geography, 2, 372–406.
Rainisto, S. (2003). Success factors of place marketing: A study of place marketing practices in Northen Europe and the United States. Helsinki: Helsinki University.
Reinert, E. S. (1995). Competitiveness and its predecessors: A 500-year cross-national perspective // Structural Change and Economic Dynamics, 6, 23–42.
Rosenfeld, S. (2001). Backing into clusters: Retrofitting public policies. Paper presented at the Integration Pressures: Lessons from Around the World-John F. Kennedy School Symposium at Harvard University, March 29–30. Salacuse, J. W. (1994). The art of advice. New York: Crown.
Sautet, F. (2002a). Economic transformation, the pretence of knowledge and the process of entrepreneurial competition. New Zealand Treasury Discussion Paper.
Sautet, F. (2002b). Kirznerian economics: Some policy implications and issues // Journal des Economistes et des Etudes Humaines, 1, 131–151.
Saxenian, A. L. (1994). Regional advantage: Culture and competition in Silicon Valley and Route 128. Cambridge, MA: Harvard University Press.
Schmookler, J. (1966). Invention and growth. Cambridge: Harvard University Press.
Schumpeter, J. A. (1912). Die Theorie der Wirtschaftlichen Entwicklung. Leipzig: Duncker and Humblot.
Schumpeter, J. A. (1950). American institutions and economic progress. Reprinted in Swedberg, R. 1991. Joseph A.
Schumpeter: The economics and sociology of capitalism. Princeton: Princeton University Press.
Smith, A. ([1776] 1976). An inquiry into the nature and causes of the wealth of nations. Oxford: Clarendon Press, (textual editor W.B. Todd).
Storper, M., & Scott, A. J. (1995). The wealth of regions // Futures, 27, 505–526.
Stuart, W. L., & Kargon, R. (1996). Selling Silicon Valley: Frederick Terman’s model for regional advantage // Business History Review, 70, 435–472.
Tinbergen, J. (1952). On the theory of economic policy. Amsterdam: North-Holland.
Tödtling, F., & Trippl, M. (2004). Like Phoenix from the ashes? The renewal of clusters in old industrial areas // Urban Studies, 41, 1175–1195.
Witt, U. (1993). Evolutionary economics. Cheltenham: Edward Elgar.
Wolf, C. (1990). Markets or governments: Choosing between imperfect alternatives. Cambridge, MA: Thе MIT Press.
8 декабря 2010 Впервые: The Next Silicon Valley? On the relationship between geographical clustering and public policy // International Entrepreneurship Management Journal. Vol. 5 (2009). P. 285–299.
Герт-Ян Хосперс, Пьер Дероше, Фредерик Соте
read more...

Как стать Кремниевой долиной

Можно ли создать еще одну Кремниевую долину, или она может быть одна и только одна?
Неудивительно, что создать Кремниевую долину в других странах должно быть непросто, потому что даже в США это возможно далеко не везде. Но что нужно, чтобы построить Кремниевую долину даже в США?
Необходимы правильные люди. Если вы сможете перевезти десять тысяч правильных людей из Кремниевой долины в Баффало, то Баффало станет Кремниевой долиной [1].
В этом заключается принципиальное отличие от прошлого. Еще несколько десятилетий назад местоположение города полностью определялось географией. Все великие города основаны на водных путях, потому что города зарабатывали торговлей, а торговать можно было только по воде.
Сейчас вы можете создать великий город где угодно, если сможете переселить туда правильных людей. Поэтому вопрос о создании кремниевой долины заключается в том, кто такие правильные люди и как сделать так, чтобы они переехали.Два типа людей
Я считаю, что необходимо лишь два типа людей, чтобы создать технологический центр: богатые люди и "ботаники". Они являются ключевыми компонентами в реакции, в которой рождаются стартапы, потому что только они присутствуют при их рождении. Все остальные приедут позже.
Невооруженным глазом видно, что в США города становятся технологическими центрами тогда и только тогда, когда есть и обеспеченные люди, и "ботаники". Случается, например, что некоторые стартапы рождаются в Майами, потому что там живет куча обеспеченных людей, но там почти нет "ботаников". "Ботаники" не любят подобные места.
В то же время у Питтсбурга противоположная проблема: куча "ботаников", но нет богатых людей. Известно, что лучшие американские факультеты компьютерных наук - в Массачусетском технологическом институте (MIT), Стэнфорде, Беркли и Карнеги-Меллоне. Из MIT получилась Route 128 (американское наименование высокотехнологичной агломерации вокруг Бостона – прим. ред.). Из Стэнфорда и Беркли - Кремниевая долина. А Карнеги-Меллон? Здесь у нас пробел. Далее по списку, университет Вашингтона способствовал созданию высокотехнологичного сообщества в Сиэтле, а университет Техаса сделал то же самое в Остине. Но что случилось в Питтсбурге? А в Итаке, где расположен Корнельский университет, который тоже есть в этом списке?
Я вырос в Питтсбурге и учился в Корнеле, поэтому я знаю ответ на оба вопроса. Погода ужасна, особенно зимой, и в городе нет ничего, что могло бы это компенсировать, как в Бостоне. Богатые люди не хотят жить в Питтсбурге или в Итаке. Так что, хотя там и есть куча "ботаников", которые могли бы основать стартап, в них некому инвестировать.
Не чиновники
Действительно ли для этого необходимы обеспеченные люди? А разве правительство не может инвестировать в "ботаников"? Нет, не может. Люди, инвестирующие в стартапы, - это особенный вид богатых людей. У них у самих достаточно опыта в высокотехнологичном бизнесе. Это, во-первых, помогает им выбирать правильные стартапы, а во-вторых, означает, что они могут помочь не только деньгами, но также советами и связями. То, что они лично заинтересованы в результате, заставляет их очень внимательно относиться к вопросу.
Чиновники по своей природе являются антиподами людей, которые инвестируют в стартапы. Сама идея таких инвестиций кажется им смешной. Это как если бы математики издавали Vogue или, точнее, как если бы издатели Vogue взялись за математический журнал. [2]
И в самом деле, большую часть вещей, которые делают бюрократы, они делают плохо. Просто мы обычно этого не замечаем, потому что единственные их конкуренты - это другие бюрократы. Однако в роли инвесторов стартапов им бы пришлось соревноваться с профессионалами, обладающими намного большим опытом и мотивацией.
Даже корпорации, имеющие в своем составе венчурные группы, обычно запрещают им принимать независимые инвестиционные решения. Большинству разрешается лишь инвестировать на пару с респектабельными частными венчурными фондами, которые выступают в роли основных инвесторов.
Не архитектура
Если вы поедете в Кремниевую Долину, то вы увидите лишь дома. Но Долина состоит не из домов, а из людей. Я как-то читал про попытки основать технологические парки в других местах, как если бы основой Кремниевой Долины были офисные здания. Статья про Sophia Antipolis хвасталась, что среди компаний там были Cisco, Compaq, IBM, NCR и Nortel. Французы, что, не понимают, что эти компании - не стартапы?
Из офисных комплексов для высокотехнологичных компаний не получится кремниевой долины, потому что ключевой момент в жизни стартапов наступает еще до того, как им потребуются офисы. Ключевой момент - это когда три парня начинают работать вне своего дома. Там, где стартап получит финансирование, он и останется. Основное достоинство Кремниевой Долины не в том, что там располагаются офисы Intel, Apple или Google, а в том, что они были там основаны.
Так что если вы хотите, чтобы у вас была новая Кремниевая Долина, то у вас должны быть два или три парня, которые сидя за кухонным столом, решают основать стартап. И для этого вам потребуются такие люди.
Университеты
Хорошая новость заключается в том, что все, что необходимо - это люди. Если вы сможете привлечь критическую массу "ботаников" и инвесторов в то или иное место, вы сможете создать вторую Кремнивую Долину. Обе эти группы очень мобильны, поэтому они переедут туда, где хорошо живется. А где им хорошо живется?
"Ботаники" любят других "ботаников". Умные люди тянутся к другим умным людям и, в частности, в великие университеты. Теоретически, могут быть и другие способы привлечь их, но университеты пока являются незаменимыми. В США технологические центры не существуют вне университетов или, по крайней мере, первоклассных факультетов компьютерных наук.
Поэтому если вы хотите создать вторую кремниевую долину, то вам необходим только университет, но один из лучших в мире. Он должен быть достаточно хорош, чтобы притягивать лучших за тысячи километров. Это значит, что сила его притяжения должна быть сравнима с притяжением MIT и Стэнфорда.
Это выглядит довольно сложно, хотя на самом деле может оказаться совсем простым делом. Мои друзья из профессуры, выбирая новое место работы, ориентируются прежде всего на уровень будущих коллег. Профессоров привлекают хорошие коллеги. Поэтому если вы сможете разом набрать значительное количество выдающихся молодых исследователей, вы можете создать первоклассный университет на пустом месте. Для этого вам потребуется на удивление мало денег. Если вы единоразово заплатите при приеме на работу 200 людям бонус в размере $3 000 000, то вы получите коллектив, который сможет тягаться с лучшей мировой профессурой. Начиная с этого момента, цепная реакция должна стать самоподдерживающейся. Поэтому сколько бы ни стоило создать посредственный университет, за дополнительные полмиллиарда или около того вы получите выдающийся университет. [3]
Индивидуальность
Однако просто выдающегося университета недостаточно, чтобы создать кремниевую долину. Университет - это всего лишь зерно. Оно должно быть посажено в подходящую почву, иначе оно не прорастет. Посадите его в неподходящем месте, и вы получите Карнеги-Меллон.
Чтобы стартапы начали появляться как грибы после дождя, университет должен быть расположен в городе, который имеет другие достоинства, кроме университета. Это должно быть место, где инвесторам хочется жить, а студентам - остаться после выпуска.
И инвесторы, и студенты любят примерно одно и то же, потому что большинство людей, инвестирующих в стартапы, сами "ботаники". Так что же нужно "ботанику" от города? Их вкусы не сильно отличаются от вкусов других людей, потому что многие города, которые им нравятся, также нравятся и туристам: Сан-Франциско, Бостон, Сиэтл. Но их вкусы все же не совпадают со вкусами большинства, потому что в других местах, почитаемых туристами, таких как Нью-Йорк, Лос Анжелес или Лас Вегас, "ботаникам" жить не хочется.
В последнее время много было написано про "креативный класс". Идея, кажется, заключается в том, что раз богатство все больше обретается благодаря идеям, города будут процветать только если они смогут привлечь тех, у кого есть эти идеи. Разумеется, это так: это было, в самом деле, основой процветания Амстердама 400 лет назад.
Вкусы "ботаников" во многом совпадают со вкусами креативного класса. Например, они любят хорошо сохранившиеся старые районы, а не однотипные новостройки на окраине; также им нравятся местные частные магазины и рестораны, а не национальные сети. Как и другие представители творческого класса, они хотят жить в месте, обладающем индивидуальностью.
Но что такое индивидуальность? Я думаю, что это ощущение, что каждое здание было построено отдельным коллективом людей. Город, обладающий этой индивидуальностью, не производит впечатление только сошедшего с конвейера. Поэтому если вы хотите создать центр для стартапов или, в общем, город, который бы привлекал творческий класс, вы должны запретить масштабные стройки. Когда большой участок застраивается одной организацией, это сразу видно. [4]
Большинство городов, обладающих индивидуальностью достаточно старые, но не обязательно. У старых городов есть два преимущества: они плотнее застроены, потому что были спланированы до изобретения машин, а также они разнообразнее, потому что они строились по домику. И сейчас можно сделать то же самое, надо просто законодательно обеспечить плотную застройку и запретить масштабные проекты.
Как следствие, необходимо не позволять вмешиваться самому большому застройщику: правительству. Правительство, которое спрашивает "Как мы можем построить кремниевую долину?", вероятно, постигнет неудача только из-за того, как оно формулирует вопрос. Вы не строите кремниевую долину, вы способствуете ее росту.
"Ботаники"
Если вы хотите привлечь "ботаников", вам потребуется больше, чем просто город, обладающий индивидуальностью. Нужен город, обладающий правильной индивидуальностью. "Ботаники" - это особая часть творческого класса, с особыми вкусами. Это очень хорошо заметно в Нью-Йорке, который привлекает огромное количество творческих людей, но мало "ботаников". [5]
Что нравится "ботаникам", так это города, где люди ходят и улыбаются. Сюда не относится Лос-Анджелес, где никто вообще не ходит, а также Нью-Йорк, где люди ходят, но не улыбаются. Когда я получал последипломное образование в Бостоне, ко мне приехала знакомая из Нью-Йорка. Когда мы ехали в аэропорт, она спросила, почему все улыбаются. Я посмотрел и увидел, что никто не улыбается. Просто если сравнить с теми выражениями лиц, которые она привыкла видеть, можно было подумать, что они и правда улыбаются.
Если вы жили в Нью-Йорке, то вы знаете, откуда эти выражения на лицах. Это то место, где духу может быть хорошо, а телу - очень плохо. Людям не столько нравится жить там, сколько им приходится терпеть ради развлечений. А если вы падки на определенные виды развлечений, то Нью-Йорк вне конкуренции. Это центр гламура, магнит для всех тех, кто гонится за коротким периодом расцвета, стилем и славой.
"Ботаников" не заботит гламур, поэтому притягательность Нью-Йорка для них - загадка. Люди, которым нравится Нью-Йорк, выложат целое состояние за маленькую, темную, шумную квартиру, чтобы жить в городе с реально клевыми людьми. "Ботаник" видит в этом только одну сторону: заплатить целое состояние за маленькую, темную, шумную квартиру.
"Ботаники" согласны переплачивать за то, чтобы жить в городе с действительно умными людьми, но за это не надо так много платить. Это закон спроса и предложения: гламур востребован, поэтому приходится раскошеливаться.
Большинство "ботаников" предпочитает более тихие удовольствия. Им нравятся кафе, а не клубы, книжные магазины, а не бутики, прогулки, а не дискотеки, солнечный свет, а не небоскребы. Рай для ботаников - это Беркли или Боулдер.
Молодежь
Стартапы создаются молодыми "ботаниками", поэтому именно на них должен ориентироваться город. Дух молодости чувствуется во всех американских городах, в которых рождаются стартапы. Это не значит, что города должны быть новые. План города Кэмбриджа - один из старейших в Америке, но там чувствуется дух молодости, потому что он полон студентов.
Чего быть не должно, если вы создаете кремниевую долину, так это огромного количества уже проживающего там инертного населения. Попытка развернуть развитие угасающего индустриального города, например, Детройта или Филадельфии, путем стимулирования развития стартапов, обречена на провал. Эти города слишком долго двигались в неверном направлении. Гораздо лучше начать с чистого листа в маленьком городе. Или, еще лучше, в городе, в который уже стекается молодежь.
Район залива Сан-Франциско притягивал молодых и оптимистичных людей на протяжении десятилетий до того, как он начал ассоциироваться с высокими технологиями. Это было место, куда приезжали в поисках нового. Также, этот залив стал синонимом калифорнийского сумасшествия, это сохраняется и по сей день. Если вы хотите сделать что-то модным, например, распространить новый способ фокусирования чьей-то "энергии" или "открыть" новую категорию продуктов, которые не стоит есть, то Залив будет прекрасным местом. Однако место, в котором спокойно относятся к непривычному ради новизны, - это то, что необходимо для города стартапов, поскольку с экономической точки зрения, это и есть стартап. Большинство хороших идей для стартапов выглядят слегка сумасшедшими. Если бы это были просто хорошие идеи, их бы уже кто-то реализовал.
(Сколько людей захотят иметь компьютер дома? Что, еще один поисковик?)
В этом заключается связь между технологиями и либерализмом. Все без исключения высокотехнологичные города в США также являются наиболее либеральными. Однако это происходит не потому, что либералы умнее, а потому что либеральные города терпимо относятся к необычным идеям, а у умных людей по определению появляются только такие идеи.
Точно так же, город, который хвалят за "устойчивость к новомодным веяниям" или который поддерживает "традиционные ценности", может быть прекрасным городом для жизни, но он никогда не станет колыбелью для стартапов. В ходе президентских выборов 2004 г., хотя они и привели к катастрофичным результатам в ином отношении, обрисовалась карта таких мест по округам. [6]
Чтобы привлекать молодежь, центр города должен быть нетронут. В большинстве американских городов центр заброшен и рост города, если таковой вообще наблюдается, происходит за счет окраин. Большинство американских городов просто вывернуты наизнанку, но таких городов нет среди тех, в которых рождаются стартапы: Сан-Франциско, Бостон, Сиэтл. У них у всех нетронутый центр. [7] Мне кажется, что в городе с мертвым центром, стартапы не могут рождаться. Молодежь не хочет жить на окраине.
В США есть два города, которые, по моему мнению, имеют наибольшие шансы превратиться в новые кремниевые долины: Боулдер и Портлэнд. В обоих городах кипит та жизнь, которая привлекает молодежь. Если эти города хотят стать кремниевыми долинами, то все, что им осталось сделать, - это создать большой университет.
Время
Большой университет рядом с привлекательным городом. Это все, что нужно? Этого хватило, чтобы создать Кремниевую Долину. Ее история приводит нас к Уильяму Шокли (William Shockley), одному из изобретателей транзистора. Его исследования в Bell Labs принесли ему Нобелевскую премию, но когда он захотел основать собственную компанию в 1956 г., то он переехал для этого в Пало-Альто (Palo Alto). Тогда это казалось необычным. Но почему же он это сделал? Потому что он там вырос, и он помнил, как там хорошо. Сейчас Пало-Альто - это пригород, но тогда это был очаровательный университетский городок с прекрасной погодой и всего часом езды до Сан-Франциско.
Все компании, которые заправляют в Кремниевой Долине, тем или иным способом вышли из Shockley Semiconductor. Шокли был тяжелым в общении человеком и в 1957 г. его команда - "предательская восьмерка" - оставила его, чтобы создать новую компанию, Fairchild Semiconductor. Среди них были Гордон Мур (Gordon Moore) и Роберт Нойс (Robert Noyce), которые позже основали Intel и Юджин Кляйнер (Eugene Kleiner), который основал венчурный фонд Kleiner Perkins. Сорок два года спустя Kleiner Perkins инвестировал в Google, а партнером, контролирующим сделку, был Джон Дорр (John Doerr), который приехал в Кремниевую Долину в 1974 г., чтобы работать в компании Intel.
Так что хотя многие из новых компаний Кремниевой долины ничего не делают из кремния, их корни уходят к Шокли. И в этом есть урок: стартапы рождают стартапы. Люди, которые работают в стартапах, потом основывают уже свои стартапы. Люди, которые обогащаются на стартапах, потом инвестируют в новые стартапы. Я подозреваю, что это единственный естественный способ создать центр, в котором бы рождались стартапы, потому что это единственный способ вырастить тот человеческий капитал, который необходим.
Из этого следует два важных вывода. Во-первых, необходимо время, чтобы вырастить Кремниевую долину. Университет можно построить за пару лет, но сообщество людей, создающих стартапы, должно вырасти естественным путем. Временной цикл ограничен временем, необходимым для создания успешной компании, т.е. примерно пятью годами.
Во-вторых, гипотеза естественного роста подразумевает, что не может быть какого-то "вроде бы подходящего" места для стартапов. У вас или идет самоподдерживающаяся реакция, или нет. Это видно невооруженным глазом: города или являются пригодными для стартапов, или нет, третьего не дано. Чикаго - это третий по размерам мегаполис в США, но как колыбель для стартапов он сильно проигрывает Сиэтлу, который на пятнадцатом месте.
Хорошие новости заключаются в том, что для начала требуется немного. Shockley Semiconductor, пусть это была и не самая успешная компания, была достаточно большой. Она привлекла критическую массу специалистов в области важных новейших технологий в место, которое им настолько понравилось, что они остались.
Конкуренция
Конечно, претенденты на звание Кремниевой долины сталкиваются с проблемой, которой не было у первой Кремниевой Долины: они должны с ней конкурировать. Возможно ли это? Может быть.
Одно из самых больших преимущества Кремниевой долины - это ее венчурные фонды. Это не играло важной роли во времена компании Shockley, потому что тогда венчурных фондов не было. На самом деле, Shockley Semiconductor и Fairchild Semiconductor не были стартапами в современном понимании этого слова. Они были дочерними компаниями Beckman Instruments и Fairchild Camera and Instrument, соответственно. По-видимому, эти компании решили создать дочерние компании там, где специалистам хотелось жить.
Венчурные инвесторы, однако, предпочитают финансировать стартапы, которые находятся в часе езды. В частности, стартап, расположенный неподалеку, проще заметить. Но даже когда они находят стартапы в других городах, они предпочитают, чтобы стартапы переехали поближе. Они не хотят путешествовать, чтобы поучаствовать в заседаниях и в любом случае шансы на успех выше в тех местах, где стартапы традиционно развиваются.
Централизующее свойство венчурных фирм имеет два положительных эффекта: венчурный капитал притягивает стартапы, а те, в свою очередь, притягивают еще больше стартапов путем поглощений. И хотя первый эффект представляется незначительным, потому что основать компанию стоит сегодня очень дешево, второй эффект силен как никогда. Три из наиболее впечатляющих компаний эпохи Web 2.0 были основаны вне мест, где обычно появляются стартапы, но две из них уже были поглощены другими компаниями.
Такие централизующие силы затрудняют появление новых кремниевых долин, но ни в коем случае не делают это невозможным. В конце концов, все зависит от основателей. Стартап с лучшими основателями будет лучше стартапа, который получит финансирование от известных венчурных капиталистов, а стартап, который успешно начал работу, никогда не будет переезжать. Поэтому город, который сможет удержать правильных людей, сможет противостоять Кремниевой долине или даже превзойти ее.
Несмотря на всю ее мощь, Кремниевая долина имеет одно слабое звено: тот рай, который Шокли основал в 1956 г. сейчас представляет из себя гигантскую парковку. Сан-Франциско и Беркли прекрасны, но они расположены в 40 милях друг от друга. Кремниевая долина - это по сути разрастающийся пригород, перемалывающий людские души. Там шикарная погода, которая дает ему преимущество перед другими американскими пригородами, перемалывающими людские души. Но конкурент, который сможет избежать такого расползания, будет иметь настоящее преимущество. Все, что нужно городу - это быть таким, чтобы следующая "предательская восьмерка" приехала и сказала: "Я хочу здесь остаться", и этого будет достаточно, чтобы цепная реакция началась.
Примечания:
[1] Интересно отметить, насколько малым может быть это число. Я подозреваю, что пяти сотен было бы достаточно, даже если бы они приехали без вещей. Может быть, хватило бы даже тридцати, если бы я сам выбирал их, чтобы превратить Баффало в настоящую колыбель для стартапов.
[2] Чиновники более-менее прилично справляются с выделением финансирования на исследования, но только потому, что как и дочерний венчурный фонд, они отдают большую часть работы по выбору специалистам. Известный среди своих коллег профессор из знаменитого университета получит финансирование, по большому счету, вне зависимости от того, подо что он просит деньги. Для стартапов эта схема не работает, т.к. их основатели не получают денег от организаций и зачастую неизвестны широкой публике.
[3] Это все надо делать за один раз или хотя бы по одному факультету за раз, потому что люди склонны приезжать туда, где уже живут их друзья. Начать будет проще с чистого листа, чем с преобразования существующего университета, иначе придется потратить много сил на преодоление разногласий.
[4] Гипотеза: любой план, подразумевающий значительную реконструкцию или полное разрушение множества невзаимосвязанных зданий в рамках одного проекта - это чистые потери в индивидуальности города, за исключением случая преобразования знаний, которые ранее не занимали люди, например, складов.
[5] Несколько стартапов были основаны в Нью-Йорке, но в расчете на одного жителя их на порядок меньше, чем в Бостоне, кроме того, большинство из них работает в областях, не свойственных "ботаникам", например в области финансов или СМИ.
[6] Некоторые консервативные округа не подчиняются этому правилу (отражая оставшуюся мощь аппарата демократической партии), но нет демократических округов, которые бы не подчинялись ему. Можете смело вычеркнуть все республиканские округа.
[7] Некоторые эксперты по "обновлению городов" пытались уничтожить Бостон в начале 1960-ых, превратив пространство вокруг здания городской мэрии в унылый пустырь, но большинство прилегающих округов смогло справиться с этим.
Пол Грэм, май 2006.
Пол Грэм – известный американский программист и разработчик языков программирования.
Источник
Перевод:Евгений Шадчнев
read more...