Диалог культур невозможен

tvkultura
read more...

Клод Леви-Стросс: Игра в бисер

28 ноября 1908 года родился Клод Леви-Стросс, французский философ и антрополог, один из самых виртуозных игроков в бисер XX века, увлекший своей Игрой целые поколения интеллектуалов Запада и Востока. Согнувшись, со стекляшками в руке Сидит он. А вокруг и вдалеке Следы войны и мора, на руинах Плющ и в плюще жужжанье стай пчелиных. Усталый мир притих. Полны мгновенья Мелодией негромкой одряхленья. Старик то эту бусину, то ту, То черную, то белую берет, Чтобы внести порядок в пестроту, Ввести в сумбур учет, отсчет и счет. Игры великий мастер, он не мало Знал языков, искусств и стран когда-то, Всемирной славой жизнь была богата, Приверженцев и почестей хватало… Теперь… Сидит он… Бусины в руке, Когда-то шифр науки многоумной, А ныне просто стеклышки цветные, Они из дряхлых рук скользят бесшумно На землю и теряются в песке… Герман Гессе. XX век можно без преувеличения назвать столетием Мифа, мифическим временем, которое запомнится удивительной калейдоскопической сменой картин разрушенных и созданных вновь мифических миров. Одним из тех Творцов, кто участвовал в этой завораживающей Игре, был Клод Леви-Стросс. Не случайно его программной статье «Структура мифов» был предпослан эпиграф: «Можно сказать, что вселенные мифов обречены распасться, едва родившись, чтобы из их обломков родились новые вселенные». Это высказывание Франца Боаса должно было, по замыслу Леви-Стросса, дать метафорический ключ к его методологии структурного изучения мифов, но – такова Игра – оно сделало нечто большее – раскрыло сущность всего творчества французского философа, разрушавшего целые вселенные мифов и создававшего на их месте другие вселенные, сомнительные вселенные, лишенные Человека, вселенные, при виде которых невольно вспоминаешь известные строки: «Empty spaces – what are we living for?» И последователи, и оппоненты Клода Леви-Стросса не раз отмечали тот очевидный факт, что в основе его теории лежит не научная логика, а некий неведомый способ мышления, позволявший ему делать выводы там, где останавливалось научное познание. Так, Д. Преттис расценивал методологию Леви-Стросса как «революцию в науке» на том основании, что она «изменяет правила научной процедуры» и позволяет делать выводы, не подтверждая их фактами, открывая, тем самым, новый путь познания. Интересно, что подобным образом характеризовалось и творчество Зигмунда Фрейда. Так, А. И. Белкин отмечал: «Специфика трудов Фрейда – это не научная логика, а скорее неведомый до сих пор стиль мышления, дающий обильные всходы». Сближение здесь творчества Леви-Стросса и Фрейда отнюдь не случайно. И структурализм, и психоанализ, не смотря на всю свою кажущуюся чуждость друг другу, растут из одного корня – из Мифа. Мифопоэтическая сущность работ как Клода Леви-Стросса, так и Зигмунда Фрейда подчеркивалась неоднократно в самых разных контекстах. Так, например, Вяч. Вс. Иванов обращал внимание на поэтический язык этих работ: «Подобно таким более всего повлиявшим на него в юности мыслителям, связанным с гуманитарной традицией ХIX в., как Фрейд, Леви-Стросс не только ученый, но и поэт, и композитор в науке (достаточно напомнить о письме Фрейда к его невесте, где он говорит о том, что в науке хочет сделать то, что ему не дается в поэзии). Это касается не только таких рассчитанных на широкую публику сочинений, как «Печальные тропики», где Леви-Стросс приводит образцы собственных литературных композиций и свободно перемежает ретроспективный путевой дневник и научные размышления лирическими описаниями. В гораздо большей степени это относится к специальным книгам Леви-Стросса, в особенности к четырехтомному труду по мифологии. В нем сам характер изложения и внешнее оформление книги, начиная с изысканного подбора иллюстраций (как и в «Пути масок»), настраивают читателя на восприятие произведения как одновременно и научного и художественного. Такой синкретический мифопоэтический текст сам по себе может быть очень ценным явлением культуры и эмоционально воздействует на читателя». И Леви-Стросс, и Фрейд всегда слыли великими разрушителями мифов и иллюзий. Но именно здесь их достижения нельзя не признать более чем скромными. Так, толкования мифа об Эдипе, предложенные Фрейдом и Леви-Строссом, не имеют никакого отношения ни к архаическому мифу, ни к трагедии Софокла. Напротив, их следовало бы назвать яркими мифотворцами, создававшими свои мифические миры на обломках разрушенных ими вселенных. Зигмунд Фрейд и Клод Леви-Стросс были великими сновидцами, превратившими свои сновидения в подобие научных дисциплин. Одной из самых существенных черт мифологического мышления является стремление объяснить неизвестное посредством известного, причем независимо от того, как соотносится это неизвестное с тем известным. По словам Е. М. Мелетинского, «мифология постоянно передает менее понятное через более понятное, неумопостигаемое через умопостигаемое и особенно более трудноразрешимое через менее трудноразрешимое». Боги создают человека из дерева, кости или глины подобно тому, как сам человек делает из этих материалов культовые и бытовые предметы. Это мифопоэтическое объяснение неизвестного посредством известного свойственно не только архаичному человеку. Оно прослеживается, например, в стремлении европейских мыслителей XVII-XVIII вв. представить человека как механическое устройство (характерно в этой связи название трактата Ламетри «Человек-машина»). Подобным образом мыслит и Клод Леви-Стросс, когда пытается объяснить миф сначала посредством только языка, затем через математику и, наконец, посредством музыки. Аргументы французского антрополога в пользу таких сближений не имеют ничего общего с логикой и научным познанием. Они целиком и полностью обусловлены его ассоциациями. Леви-Стросс считал, например, что миф стоит где-то посередине между языком и музыкой. Миф, как и музыка, якобы исходит из двойного содержания и двух уровней артикуляции. В них исчезает время, и актуализируются некие общие бессознательные ментальные структуры. В заголовках первого тома своего главного труда «Мифологичные» Леви-Стросс использует музыкальные термины: «ария разорителя гнезд», «соната хороших манер», «фуга пяти чувств», «дивертисмент на популярную тему» и т.д. Что связывает такие заголовки с содержанием соответствующих глав? Ничего, кроме ассоциаций самого Леви-Стросса. Французский антрополог был искренне убежден в том, что «все формы социальной жизни в основном одной природы, они состоят из систем поведения, представляющих собой проекцию универсальных законов, регулирующих бессознательную структуру разума, на уровень сознания и социализованной мысли». Проекции эти могут выражаться в самых различных феноменах. Так, по мнению Леви-Стросса, зима и лето, сменяя друг друга, выполняют в природе ту же функцию, что и обмен женщинами в браке или обмен словами в беседе. Подобные сближения характерны сегодня лишь для поэтов или людей, страдающих шизофренией, но никак не для логически мыслящего ученого. Здесь остается только недоуменно пожать плечами или восторженно воскликнуть, перефразировав Тертуллиана: «Верю, потому что недоказуемо!» В мифологии, считал Клод Леви-Стросс, наиболее отчетливо проявились бессознательные ментальные структуры. Раскрыв структуру мифов, исследователь мог надеяться на открытие изначальных структур человеческого разума и, более того, на раскрытие структур всего мироздания, которое «за тысячи, миллионы, миллиарды лет не делало ничего другого, кроме того, что соответствовало обширной мифологической системе». Для К. Леви-Стросса мифология была прежде всего эффективным способом «логического» разрешения фундаментальных противоположностей. Последние в процессе мифологизирования бессознательно подменялись менее резкими бинарными оппозициями, которые в свою очередь сменялись еще менее жесткими противоположностями, пока, наконец, оппозиции не разрешались посредством медиаторных образов. Так, например, фундаментальная оппозиция жизни и смерти преобразовывалась в противоположность растительного и животного царства, которая подменялась оппозицией травоядных и плотоядных, разрешавшейся мифологическим образом зооморфного существа, питавшегося падалью. Весь этот «логический» процесс был обусловлен, по Леви-Строссу, врожденными бессознательными ментальными структурами. Задача исследователя – лишь выявить в мифологических текстах ряд бинарных оппозиций. Формула трансформаций – «бриколажа» – была выведена самим Леви-Строссом. В ее переменные величины стоило только подставить выявленные пары противоположностей. Целые поколения структуралистов только тем и занимались, что выявляли в многочисленных мифологических системах все мыслимые и немыслимые бинарные оппозиции, причем там, где описание «бриколажа» давалось с большим трудом, приходилось видоизменять и каноническую формулу патриарха. В действительности, суть мифологического мышления заключается не в создании эквивалентных друг другу логических пар противоположностей, а именно в провидении аффективно-ассоциативных связей между теми феноменами, которые семиотик принимает за соответствующие элементы бинарных оппозиций. Философская задача, поставленная перед архаичным человеком Клодом Леви-Строссом, абсолютно немыслима для первобытного охотника и собирателя. Последний не создавал логически безупречных бинарных оппозиций, он лишь чувственно воспринимал мир и исходя из этого опыта описывал окружавшие его предметы и явления, ассоциативно противопоставляя или связывая их. Происхождение бинарных оппозиций целиком и полностью было обусловлено аффективным восприятием архаичного человека. Все многообразие феноменов окружавшего его мира он чувственно классифицировал на позитивные и негативные для него предметы и явления. При этом феномены, воспринимавшиеся архаичным человеком позитивно, он ассоциативно связывал между собой. Соответственно он проводил ассоциативные связи и между негативными явлениями. Так, согласно исследованиям Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова, в славянских мифологических системах позитивно маркировались верхний, правый, мужской, старший, близкий, свой, светлый, сухой, видимый, белый или красный, день, весна, небо (в отношении к земле), земля (в отношении к преисподней), огонь (в отношении к влаге), дом, восток (по отношению к западу), юг (по отношению к северу), солнце; а негативно – нижний, левый, женский, младший, далекий, чужой, темный, влажный, невидимый, черный, ночь, земля (в отношении к небу), преисподняя, влага (по отношению к огню), лес, запад, север, луна. Семантические связи, соединяющие между собой позитивно или негативно маркированные представления архаичного человека об окружающем его мире, являлись достаточно гибкими и варьировались в самых различных контекстах. Обусловлено это было тем, что в основе этих семантических связей лежали не жесткие врожденные ментальные структуры, а культурно обусловленное ассоциативное мышление. По справедливому замечанию Р. М. Фрумкиной, «как феномен ассоциативная связь определена именно культурой во всем ее многообразии – всеми знаниями, опытом, в том числе – чувственным опытом, но при этом таким опытом, в котором мы не отдаем себе отчета». Чувственный опыт архаичного человека кодировался им прежде всего в языке, а затем и во всевозможных культурных контекстах (в мифах, ритуалах, искусстве, поэзии и т.д.). Впоследствии язык и данные контексты организовывали чувственный опыт следующих поколений, бессознательно направляя их ассоциативное мышление уже вполне определенными путями. Отсюда преемственность в архаичном обществе не только канонических мифологических текстов, но и самого мифологического мышления, оперировавшего типичными коллективными ассоциациями. Удивительно, как слеп был Ludi magister К. Леви-Стросс, проживший столько времени среди южноамериканских аборигенов, к их аффективно-ассоциативному мышлению. Вероятно, причиной тому был когнитивный субъективизм французского антрополога. Интересно, что это непонимание могло стоить К. Леви-Строссу жизни. Речь идет об эпизоде, произошедшем с пребывавшим среди индейцев Леви-Строссом «во время его безобидных опытов с шарами, наполненными горячим воздухом. Совершенно неожиданно даже для него, прекрасно знакомого с мифами того племени, в котором он находился, его действия были истолкованы как опасные для жизни только потому, что увеличение предмета в размерах напоминало индейцам характер действия одного из ядов, с которым отождествлялась «злая сила». Возникшая ситуация была оценена Леви-Строссом как представляющая опасность для жизни и только с громадным трудом он смог погасить агрессию индейцев». Проведение аффективно-ассоциативных связей, коллективных или индивидуальных, между самыми различными феноменами окружающего мира характерно не только для архаичного, но и для современного человека. Конечно, доминантным для современного человека является логическое мышление, но это нисколько не мешает проявляться аффективно-ассоциативному мышлению в его сновидениях, галлюцинациях, свободном фантазировании, поэтическом творчестве. Всякий раз, когда контроль логического мышления ослабевает – например, в силу усталости, опьянения или дремотного состояния, – актуализируется аффективно-ассоциативное мышление. Логические противоречия исчезают, ассоциативные связи делают понятным сложный и конфликтный окружающий мир, кажущийся теперь простым и умопостигаемым. «Бывало, – отмечал Альбер Камю, – когда гулянье у кого-нибудь затягивалось далеко за полночь, когда под воздействием алкоголя, танцев, всеобщего необычайного возбуждения по телу начинала быстро разливаться приятная истома, мне вдруг мерещилось, на пределе усталости, что я наконец постиг, на какую-то секунду, тайну жизни и смогу однажды ее высказать. Но усталость улетучивалась, а вместе с ней и тайна». Как пример аффективно-ассоциативного творчества можно привести картину Сальвадора Дали, на которой тот изобразил Гала с бараньими отбивными на плечах. На вопрос о причине столь странного сближения художник ответил просто: «Я люблю мою жену и люблю отбивные; не понимаю почему я не могу нарисовать их вместе». Подобными аффективно-ассоциативными связями полны наши сновидения. Потому они и столь непонятны. Ключ к их пониманию находится в пристрастиях и ассоциациях, часто бессознательных, каждого конкретного человека. Для художественного творчества характерны не столько индивидуальные, сколько типичные коллективные ассоциативные связи – иначе произведения искусства не были бы понятны никому, кроме их создателей. В качестве примера художественного произведения, образность которого, навеянная, кстати, сновидением, была обусловлена игрой ассоциациями, можно привести повесть Роберта Льюиса Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Несложно заметить, что для описания образов Генри Джекила и Эдварда Хайда Стивенсон бессознательно использовал ряд известных противоположностей: Доктор Джекил. Мистер Хайд. Добрый. Злой. Высокий. Низкий. Умный. Безумный. Нормальный. Уродливый. Старший. Младший. Филантроп. Мизантроп. Законопослушный. Преступный. Как конкретно ассоциативно связывались те или иные качества в образах Джекила и Хайда, можно судить по следующему фрагменту из признаний Генри Джекила: «Зло в моей натуре, которому я передал способность создавать самостоятельную оболочку, было менее сильно и менее развито, чем только что отвергнутое мною добро. С другой стороны самый образ моей жизни, на девять десятых состоявшей из труда, благих дел и самообуздания, обрекал зло во мне на бездеятельность и тем самым сохранял его силы. Вот почему, думается мне, Эдвард Хайд был ниже ростом, субтильнее и моложе Генри Джекила. И если лицо одного дышало добром, лицо другого несло на себе ясный и размашистый росчерк зла. Кроме того, зло (которое я и теперь не могу не признать губительной стороной человеческой натуры) наложило на этот облик отпечаток уродства и гнилости… Этот фактотум, которого я вызвал из своей собственной души и послал одного искать наслаждений на его лад, был существом по самой своей природе злобным и преступным; каждое его действие, каждая мысль диктовались себялюбием, с животной жадностью он упивался чужими страданиями и не знал жалости, как каменное изваяние». И т. д. Актуализируются аффективно-ассоциативные связи и в научном концептуировании – там, где по тем или иным причинам невозможно объективно исследовать изучаемый предмет. Тогда под видом логических операций, как правило, бессознательно проводятся типичные коллективные ассоциативные связи, которые не раскрывают сущности предмета, а создают представление о нем. Научные концепции в этом случае создаются так же, как и архаические мифологические системы. Одной из таких мифопоэтических концепций является психоанализ. Его создатель Зигмунд Фрейд настойчиво утверждал: «Деление психики на сознательное и бессознательное является основной предпосылкой психоанализа». Отсутствие четкого понимания, что же такое есть сознание и бессознательное, и, как следствие, отказ от объективного исследования данных феноменов, привели Фрейда и его последователей к неизбежному субъективному их толкованию. Разделив психическое на сознательное и бессознательное, они не объяснили их сути, а описали их посредством бессознательного ассоциирования с рядом других феноменов. Соотношения между оппозицией сознание-бессознательное и этими феноменами может быть выражено следующим образом: сознание – бессознательное верх – низ культура – природа свой – чужой профанный – сакральный мужской – женский жизнь – смерть правый – левый порядок – хаос поведение – антиповедение свет – тьма добро – зло В различных психоаналитических концепциях элементы правой колонки ассоциативно связывались между собой, иногда противопоставляясь элементам левой колонки, также ассоциативно связывавшихся в самые различные сочетания. Эти связи в разных психоаналитических системах могли быть весьма устойчивыми и полными или, напротив, зыбкими и фрагментарными. Как бы то ни было, именно аффективно-ассоциативные связи между указанными парами противоположностей формировали представления психоаналитиков о сознании и бессознательном. И в архаических мифологических системах, и в современных мифопоэтических текстах аффективно-ассоциативные связи между элементами самых различных пар противоположностей играют одну и ту же роль – они объясняют, а точнее описывают неизвестное посредством известного, менее понятное через более понятное. Характерно, что Клод Леви-Стросс не объяснял мифы, а описывал их. Как подчеркивал Е. М. Мелетинский, «на первом плане в «Мифологичных» – общемифологическая семантика, анализ каждого мифа дается в сопоставлении с другими мифами. По этой причине А. Дандис даже упрекал Леви-Стросса в том, что объектом его анализа являются не конкретные мифы, а отношения между ними… Само исследование в известной мере сводится к тому, что одни мифы описываются как результат трансформации других, причем циклическая замкнутость цепи трансформаций выступает важным критерием правильности анализа… В огромном количестве случаев объединяя различные мифы в системы, Леви-Стросс рассматривает один миф как настоящую «метафору» другого». Иными словами, мифопоэтические тексты Леви-Стросса – это бесконечная игра ассоциациями, Игра в бисер, забавная, увлекательная, захватывающая, но по сути своей пустая, лишенная истинных смыслов и, что более важно, самого Человека. Ведь совсем не случайно французский философ говорил не о том, как «люди думают мифами», а как «мифы – людьми» или даже как мифы «думаются между собой». Здесь впору напомнить об эпохальном восклицании Л. С. Выготского: «Человека забыли!» Оно не было услышано современниками мудрого психолога, да и для всего ХХ века оно осталось гласом вопиющего в пустыне. Человек мыслился как сумма инстинктов и рефлексов, как вместилище безличных бессознательных ментальных структур и как угодно еще, но только не как Человек. Хочется надеяться, что XXI век, о котором Клод Леви-Стросс сказал, что либо он будет веком гуманитарных наук, либо его вообще не будет, станет веком не Мифа, но Человека. peremeny
read more...

О «генах культуры» и о главной задаче философии

Журнал «Экология и жизнь» в ноябре публикует интервью с Вячеславом Семеновичем Степиным – специалистом в области теории познания, философии и методологии науки, философии культуры. Он руководитель секции философии, социологии, психологии и права Отделения общественных наук РАН, президент Российского философского общества. Разговор вел главный редактор журнала Александр Самсонов. – В последнее время журнал все чаще обращается к теме взаимоотношения культуры и экологии. Как решается проблема роли культуры в человеческой деятельности с точки зрения современной философии? – Когда говорят о культуре, очень важно выяснить ее функции в социальной жизни. Социальная жизнь воспроизводится и изменяется благодаря деятельности людей. Типов деятельности много, и каждый тип деятельности тоже воспроизводится. Есть виды и типы деятельности, которые воспроизводятся не то что десятилетиями – часто столетиями. Например, народные промыслы, ремесла. И даже обычные, привычные для нас виды деятельности тоже не сразу меняются. Вот построили, допустим, завод, который будет выпускать автомобиль, и он несколько десятилетий может выпускать одну и ту же марку. Принципиально важно, что все формы человеческой активности – деятельность, поведение, общение – управляются определенными программами. В частности, любые виды деятельности предполагают, что у человека как действующего субъекта должны быть определенные ценности, цели, знания и навыки. Все это – компоненты программы деятельности. Ценности отвечают на вопрос «для чего?». Они санкционируют тот или иной вид деятельности. Цели отвечают на вопрос «что?». Что необходимо получить в качестве результата деятельности. Цель – это идеальный образ будущего продукта деятельности. Знания и навыки выступают необходимым условием эффективности действий со средствами, воздействие которых на предмет деятельности (исходный материал) преобразует его в продукт (реализация цели). Если у человека нет этой программы, он не может включиться в деятельность. Он не знает для чего и что должно быть результатом его действий, не знает как действовать. В этой связи возникает вопрос: откуда человек заимствует программы деятельности? Ведь от рождения он ими не обладает. Они не передаются через биологическое наследование. Люди получают их прижизненно, в процессе обучения и воспитания.Это относится и к программам поведения и общения как формам человеческой активности. Лишь частично они обусловлены генетическими предрасположенностями, биологическими инстинктами. Основное их содержание определено социальным воспитанием и обучением. Нас, например, с детства приучают к правилам потребления пищи: как оперировать во время еды ложкой, вилкой (или их аналогом – китайскими палочками). Как вести себя за столом и т.д. Все это программы социального поведения, опосредующие проявления инстинкта питания, управляющие им, определяющие формат его реализации. И так обстоит дело с любыми биологическими инстинктами. Программы деятельности, поведения и общения вырабатываются людьми в процессе исторического развития общества. Они транслируются, т.е. передаются от человека к человеку, от поколения к поколению. В совокупности они образуют постоянно накапливаемый и обновляемый социально-исторический опыт. Его компонентами выступают знания, предписания, идеалы и нормы, образцы деятельности и поведения, ритуалы, ценности, верования, мировоззренческие установки и т.д. Трансляция этого опыта предполагает его закрепление в знаковой форме. Это значит, что любые программы деятельности, поведения и общения функционируют в обществе в качестве семиотических систем. Многообразие социального опыта предполагает многообразие знаковых форм, способов кодирования различных элементов этого опыта. В качестве кодовых систем могут выступать любые компоненты человеческой деятельности (орудия труда, образцы операций, продукты деятельности, опредмечивающие ее цели, сами индивиды, выступающие как носители некоторых социальных норм и образцов поведения и деятельности), естественный язык, языки искусства, науки, символы, регулирующие социальную жизнь. – Люди тоже могут выполнять роль знаков? – Когда мы подражаем другому человеку, которого мы рассматриваем как своего рода образец поведения или деятельности, то этот другой становится знаком, который репрезентирует определенный опыт. Люди не просто действуют, но и одновременно могут выполнять роль семиотических систем, демонстрируя образцы поведения и деятельности, которые программируют других людей. В этой функции люди могут стать символическими фигурами общественной жизни (великие полководцы, ученые, писатели, знаменитые спортсмены и т.п.). Функционирование людей в качестве семиотических систем является самой древней передачей социального опыта ( «делай как Я»). Историческое накопление этого опыта (программ поведения, общения и деятельности) всегда сопровождается возникновением новых способов кодирования. – Появление новых кодов меняет характер социальных отношений? – На эту тему есть специальные исследования. Известный канадский культуролог и философ М. Маклюэн предлагал выделять стадии развития цивилизации в зависимости от появления новых типов кодовых систем. Он, например, выделял дописьменные общества и общества с письменностью как разные типы общественной организации. Только в обществах с письменностью возникают своды законов, письменное право и основанное на нем судопроизводство. В архаических обществах (без письменности) при решении человеческих конфликтов главную роль играют не своды законов, а обычаи. В качестве следующей важной стадии развития общества Маклюэн выделяет книгопечатание (формирование «Гутенберговской галактики»), когда идеи можно транслировать не только избранным, а широкому кругу людей. Возникает массовая грамотность, читающая публика. Следующим шагом развития общества Маклюэн полагает появление СМИ, и, наконец, продолжая эту цепочку открытий, – появление компьютерного письма и компьютерных сетей. Этот тип кодирования породил новые типы коммуникации (Интернет), изменившие повседневность, экономику и социально-политическую жизнь. Таким образом, человеческая жизнедеятельность регулируется двумя типами кодов – биокодами, и социокодами. Первые из них закрепляют генетические, биологические программы, вторые фиксируют программы социальной жизнедеятельности, которые надстраиваются над биологическими программами и управляют поведением, общением и деятельностью людей. Как только ребенок родился, он погружается в сферу этих надбиологических программ. Их усвоение – это процесс социализации, обучения и воспитания. И тогда уместно спросить, как называется эта развивающаяся совокупность социокодов, закрепляющих программы деятельности, поведения и общения людей. Все это называется культурой. Можно дать следующее определение культуры: культура – это сложная, исторически развивающаяся система надбиологических программ человеческой жизнедеятельности (деятельности, поведения, общения), которая хранит эти программы, закрепляя их в виде кодовых систем, (семиотических образований), транслирует их (передает от человека к человеку, от поколения к поколению), а также способна генерировать новые программы, изобретая их до того, как они внедряются в ткань социальной жизни, материализуются в ней. Одним из примеров генерации в культуре новых программ человеческой жизнедеятельности может служить фундаментальная наука, которая имеет технологические приложения, непосредственно влияющие на человечество, его быт, на отношения людей, на непосредственно окружающий их предметный мир. Фундаментальные научные открытия часто появляются задолго до того, как имеют технологическое приложение. В 70-х годах XIX века Максвелл открыл электромагнитные волны, а в следующем веке уже пришли радио, телевидение, сотовая связь, без чего мы сегодня жизни не мыслим. Это все продукты научного открытия. – Уравнения Максвелла – очень интересный пример. В то же время в вашей статье, которую мы опубликовали в «ЭиЖ» № 5'2012, вы писали об этических инвариантах науки… – Наука, как всякая деятельность, регулируется этическими нормами. Наука способна выходить за рамки структур производства и обыденного опыта нынешнего поколения людей и открывать предметные миры, которые могут быть освоены завтра и послезавтра, в будущем. Все это делает науку таким образованием, которое имеет особую этическую регуляцию. Можно выделить два основных принципа научного этоса. Первый принцип – «Платон мне друг, но истина дороже». Он выражает установку науки на поиск объективно-истинного знания. Это одновременно и запрет на умышленное искажение истины. Второй принцип требует наращивать истинное знания. Наука должна постоянно выходить за рамки уже известного, постоянно открывать новое. Отсюда ценность новизны в науке, особая ценность научного открытия, научных инноваций. И отсюда запрет на плагиат. Потому что ты должен четко зафиксировать: вот это было до меня, а вот это сделал я. Если я этого не сделал, то никакой я не ученый. Долгое время эти этические регулятивы были достаточны для развития науки. В настоящее время, поскольку мы работаем со сложными объектами, где появляются огромные зоны риска для человека, возникает еще необходимость дополнительного этического регулирования, нужны дополнительные этические экспертизы научных проектов с точки зрения гуманитарных ценностей. И основа этих экспертиз – гиппократовский принцип «Не навреди!» – Яркий тому пример обсуждение многочисленных опасений перед запуском ускорителя ЦЕРН. – Да, обсуждалась, в частности, проблема возникновения черных дыр в ходе экспериментов. Таким же образом обсуждались риски генной инженерии, особенно в экспериментах с микроорганизмами; анализировались и опасности нанотехнологий, связанные с созданием новых химических соединений, которые могут негативно воздействовать на здоровье людей. – Получается, что наука как область культуры взаимодействует с другими областями. Она лишь относительно автономна. – Это фундаментальная особенность культуры. Все ее подсистемы взаимосогласуются и каждая из них – результат исторического развития. Когда культура развивается от архаических форм до все более сложных, в ней формируются различные подсистемы – политическое и правовое сознание, религия, наука, философия, искусство. Но они не возникают одновременно. Было время, когда была религия, было искусство, а не было науки и не было философии. Были общества, которые жили без философии. Политическое и правовое сознание возникло тогда, когда возникло государство и право, когда политика стала осмысленным деянием жизни. Но когда в процессе развития возникают относительно самостоятельные подсистемы культуры, они функционируют как часть более сложного целого. Изменения в одной подсистеме приводят к изменениям в других. Они как бы резонируют друг с другом. И тогда возникает вопрос: почему и как это происходит? Об этом задумывались многие философы и социологи – О. Шпенглер, Н. Данилевский, П. Сорокин. Они зафиксировали, что в глубинах культуры есть какие-то духовные образования, которые людьми переживаются, осмысливаются, понимаются и пронизывают все сферы духовной жизни человека. Сходную идею можно найти у Гегеля. Она в разных аспектах разрабатывалась затем на последующих этапах развития философии (Шопенгауэр, Ницше, Кьеркегор, Хайдеггер). Постепенно выяснялось, что человеческая жизнедеятельность во многом определена духовными сущностями, выражающими жизненные смыслы, по которым человек живет. Их обнаруживали при исследовании различных культур историки и социальные антропологи. Эти жизненные смыслы называют по-разному: категории культуры, концепты, идеи. Я их называю мировоззренческими универсалиями. Мировоззренческие универсалии культуры – это понимание того, что есть человек, что есть природа, что есть пространство, время, причинность, что есть свобода, совесть, справедливость, личность, власть, любовь, красота, дружба и т. д. Все эти универсалии сцеплены, одна зависит от другой. Культура так устроена, что мировоззренческие универсалии функционируют как своего рода полный набор генов. И с каждым из них сопрягаются все другие. Переживание и осмысление пространства–времени и причинности резонирует с переживаниями и пониманиями справедливости и свободы. И наоборот. Так обстоит дело со всеми мировоззренческими универсалиями. – Универсальный набор? – Да, в определенном смысле универсальный. Нужно только уточнить, что этот набор тоже историчен. Например, во многих архаических культурах «любовь-дружба» были одной универсалией, а затем, по мере обогащения их смыслов, расщепились на две категории. Но важно еще раз подчеркнуть, что смыслы мировоззренческих универсалий пронизывают всю культуру, обнаруживаются во всех ее сферах: в обыденном мышлении, искусстве, политическом и правовом сознании, в сфере нравственности, в религии, науке, философии. В обыденной жизни мы их, как правило, не осознаем, но мы их пронимаем и живем в соответствии с этими пониманиями. Человек обыденного сознания, если его спросить, что такое справедливость, чаще всего определения не даст, но покажет на примерах, как он это понимает: «Вот у меня сосед справедливый, а вот этот человек – несправедливый». Он понимает, что такое справедливость, но четко не осмысливает этого понимания. Оно принимается подсознательно, интуитивно. Но главное, что человек не просто понимает, но и переживает то, что связано со справедливостью и несправедливостью в его жизни. Категории культуры всегда переживаются людьми. Они схематизмы их эмоционального отношения к миру. Они определяют оценку тех или иных событий и жизненных ситуаций. Поэтому они выступают одновременно и как базисные ценности культуры. Что такое свобода, что такое человек, что такое общество? Для чего я живу? Все ответы на эти вопросы лежат в смыслах универсалий культуры. В них есть несколько пластов содержания. Там есть общечеловеческий пласт, но он всегда конкретизирован исторически особенными пониманиями, характерными для исторически определенного типа культуры. – Поясните это на каких-либо примерах – В любой культуре есть представление о бытии и небытии (о существующем и несуществующем). Это универсалии культуры, но в разных культурах они интерпретируются по разному. Если сравнить, например, античную культуру V- III века до н. э. и китайскую культуру этой же исторической эпохи, то на вопрос «что такое бытие?» древний грек ответил бы примерно также как мы сегодня: «Бытие – это то, что меня окружает, что существует, предметный мир вокруг меня, люди, их сознание, их отношения. Это бытие. А вот небытие – когда это все исчезнет. То есть небытие – это отсутствие бытия». А древний китаец сказал бы иначе. Он бы сказал: «Небытие – это вся полнота бытия». У него другая интерпретация общечеловеческого в мировоззренческих универсалиях и другая картина мира: бытие есть потенциальные возможности, которые только частично проявляются в наличном мире и лишь частично в нем реализуются, а вот все потенциальные возможности бытия – это небытие. – Но это очень сложный мир. – Да, сложный. В китайской философии он управляется законом Дао. Дао означает всё. Закон Дао означает «логос», т. е. логику, закономерность мира, но он означает и нравственность, и жизненный путь человека – и всё это вместе. И поэтому китаец мыслил так, что если, допустим, повторяются какие-то природные катаклизмы (землетрясения, засухи, наводнения), то это наказание небес, значит, власть или император ведет себя безнравственно. Это могло служить поводом к восстанию. Когда Конфуция ученики спрашивали: «Учитель, что такое Дао?», он давал разные ответы ученикам, учитывая жизненный путь каждого и достигнутый уровень нравственного самосовершенствования. Китайцы считали, что истина открывается только нравственному человеку. У них нравственность – условие получения истины. А в европейской культуре – наоборот. Когда к Сократу приходит человек и просит научить его добродетели, он спрашивает: «А ты знаешь, что такое добродетель?». Давай подумаем вместе, определим это понятие. И когда ты проникнешь вглубь понятия, т. е. постигнешь истину, тогда ты и будешь нравственно себя вести. Сначала истина, потом нравственность. – Есть еще третья градация – «гений и злодейство». – Есть и такая антитеза – гений и злодейство. Но согласно китайской культурной традиции гений не может стать злодеем. Гений – мудрец, который открывает истину мира. Он не найдет истину, если не пройдет путь нравственного совершенствования. В традициях же европейской культуры это возможно именно потому, что истина и рациональное выше по градации, чем нравственное. – То есть сама по себе ученость еще не есть добродетель? – В европейской культурной традиции ученость сама по себе добродетель. А в древнекитайской культуре она добродетель только тогда, когда обучающийся проходит путь нравственного совершенствования. – На самом деле, в этом большая проблема нашего общества. – Сейчас бы я сказал так: не такая уж плохая идея была в древности у китайцев, которые считали, что безнравственное поведение может привести к глобальным природным катастрофам. Яркий пример – Чернобыль. Он показал, как безответственное (безнравственное) поведение приводит к катастроф Но продолжим о мировоззренческих универсалиях культуры. Посмотрим, как они сцеплены. Представление о бытии–небытии приводит к особому пониманию соотношения истины и нравственности и особому пониманию науки. Китайское мышление более синергетическое, чем европейское. Оно ближе к идее живого организма, который отбирает для себя из внешней среды то, что его сохраняет. Китайцы в III в. до н.э. знали намного больше рецептов решения геометрических задач, чем европейцы этой же исторической эпохи, чем греки, освоившие египетские и вавилонские математические знания. Но никому из китайских ученых древности и в голову не пришло построить такую систему знания, как Евклидова геометрия, сформулировать аксиомы как выражение «в чистом виде» сущностных характеристик пространства и на этой основе доказывать теоремы, открывая новые рецепты решения геометрических задач. В древнекитайской культуре не было доминирующей идеи «чистых сущностей», отделенных от явлений. Явление и сущность воспринимались всегда слитно. Считалось, что в этой слитности и проявляется закон Дао. Любое явление, которое вышло из небытия демонстрирует этот закон. Поэтому отыскание каждого нового рецепта решения математической задачи и накопление таких рецептов толковалось как действие по пути Дао. Видение мира, картина мира здесь была примерно такая: каждая часть мира должна быть согласована с другой частью, как в едином организме. Отдельные части специализируются, но в то же время управляются целым. Они резонируют друг с другом и существует общий закон, который выражает это согласование частей и целого. Кстати, не только у китайцев, а во всех древних культурах природа воспринимается как живой организм. Но китайцы особенно четко придерживаются идеи мира как живого организма, включая в качестве его части и социальную жизнь, поступки и действия людей. В понимании небытия как всей полноты потенциальных возможностей бытия особый смысл обретала категория пустоты. Для европейской традиции пустота – это отсутствие вещей, это пустое пространство. А для китайца пустота – это не отсутствие вещей, а формообразующее начало вещей. Из пустоты рождаются вещи. Как это понять? Китайская философия поясняла это на простых примерах. Вот кувшин, чтобы его сделать, лепят стенки и дно, обжигают его в печи. Что делает кувшин кувшином? Не глина, не стенки, а пустота в нем. Не будет пустоты – ничего не нальешь, не насыплешь. Строят дом, прорубают окна и двери. Что делает годным дом к проживанию? Пустота в нем. Пустота – формообразующее начало вещей. А дальше еще один интересный ход мысли. Как укрепить свою душу, как воспитать в себе стойкость к страданиям? Мысленно прочувствуй мир, предшествующий бытию, в нем нет страданий. Пустота как начало вещей– это отсутствие страданий. Это то, что укрепляет твою жизненную стойкость и силу. И в китайской живописи это все выражается очень интересным способом. Если изображены, допустим, птичка на ветке и иероглифы с изречением: «Когда птица поет, весело на сердце», то смысл, гармония создаются не только рисунком и иероглифами, но и фоном на листе бумаги. Предметы и фон, даже если это белое, не закрашенное поле, должны создавать единство и гармонию. Все собирается воедино. Это классическая китайская живопись. Цельное миропонимание – есть иллюстрация того, какую роль выполняют в социуме универсалии культуры. Из сцепления и взаимодействия их смыслов возникает целостная картина мира, мировоззрение которой определяет осмысление, понимание и переживание человеком мира. Когда мы говорим о кардинальных переменах в культуре, о формировании, допустим, нового облика науки, то истоки всех таких перемен лежат в изменении ранее доминировавших мировоззренческих установок, в изменении смыслов мировоззренческих универсалий культуры. Примером здесь может служить становление естествознания в новоевропейской культуре. В его основе лежало соединение эксперимента как метода изучения природы с ее математическим описанием. И это было связано с новым пониманием природы, человека и его деятельности. — Существует достаточно распространенное мнение, что эксперимент как метод изучения природы был изобретен еще в древней Греции, в науке Александрийского периода. — Такое мнение есть, и его воспроизводят в ряде работ по истории физики. Но это результат аппликации современных представлений на науку совсем иной эпохи. На эту тему есть исследования, в том числе и в отечественной литературе. В них показано, что само понимание природы у древних греков и в Новое время было разным. Разные смыслы характеризовали категорию «природа» как универсалию культуры. Различным было и отношение к человеческой деятельности, нацеленной на преобразование материала природы в вещи искусственно создаваемой человеком природной среды. В культуре Античного мира «технэ» как искусственное противопоставлялось «фюзис»у и Космосу как естественному. Творчество Архимеда, Герона, Паппа и других исследователей Александрийского периода, экспериментировавших с техническими устройствами и изучавших их свойства, оценивались как сфера «технэ». Что же касается познания Космоса как единого целостного организма, понимания его гармонии, где каждый его качественно специфический фрагмент ( «фюзис“) включен в целое Космоса и подчинен ему, то считалось, что решение этих задач невозможно посредством методов “технэ». Полагалось, что возникший в сфере «технэ» метод эксперимента для понимания гармонии Космоса непригоден. Он вырывает из мира отдельный фрагмент, изменяет его и тем самым нарушает гармонию Космоса. Считать этот путь способом познания мира для мыслителей Античности означало примерно то же, что пытаться почувствовать гармонию, допустим, скульптуры, созданной знаменитым Поликлетом, отломав от нее какую-то маленькую часть и, не видя целого, изучать только эту отломанную часть, да еще предварительно обточив или раздробив ее. В Античности считалось, что постижение Космоса возможно только через умозрительные науки – философию и математику. В Средние века резкое разграничение между естественным и искусственным сохранялось. В картине мира этой эпохи идеальный небесный мир как естественное и греховный земной мир человеческих деяний противопоставлялись друг другу. Однако в христианстве все же была идея, позволившая соединить естественное и искусственное. Это идея, согласно которой человек создан по образу и подобию Бога. В эпоху Реформации в протестантском варианте христианства она получила особое толкование. Если человек служит Богу не только в молитвах, но и в своих деяниях, то он, создавая предметный мир микрокосма, действует по образу и подобию того, как Бог творил макрокосм. Законы сотворения вещей в обоих вариантах одни, созданные Богом. В этой версии искусственное уже не только не противопоставляется естественному, но в принципе может служить средством познания естественного, т. е природы. Так открывается путь к новому пониманию познания: изменяя предметы природы, мы получаем возможность обнаружить действие ее законов. Работа технических устройств в этой интерпретации дает ключ к постижению законов природы. Показательно, что именно в русле этой логики формировалась исследовательская программа Галилея, положившая начало естествознанию Нового времени. Как-то великий физик Нильс Бор, один из создателей квантовой механики, отметил, что прорывы в науке часто связаны с «сумасшедшими идеями», которые внешне выглядят нелогичными, но на самом деле опираются на глубокую, не лежащую на поверхности логику. Программу Галилея вполне можно расценить как «сумасшедшую идею». Согласно ей, если вы хотите познать законы движения тел, в том числе и небесных, идите в венецианский арсенал, изучите там работу механических устройств – блока, клина, маятника, тела на наклонной плоскости и т.д., проведите с ними эксперименты, и вы узнаете законы, по которым движутся как земные, так и небесные тела! Кстати, Ньютон открыл закон всемирного тяготения, следуя логике программы Галилея. Он моделировал движение Луны вокруг Земли на механических устройствах (колеблющийся шарик как маятник раскручивается и совершает полный оборот; маленький шарик катится внутри полости большого шара). Мысленные эксперименты с этими моделями, расчеты центробежных и центростремительных сил и сопоставление полученных результатов с законами Кеплера привело к открытию закона всемирного тяготения. Так возникала физика Нового времени, опирающаяся на эксперимент. А после этого было переосмыслено «технэ» Архимеда и всех других знаний, полученных в науке александрийского периода. Они стали рассматриваться как наука о природе, как знания физики. Приведенный пример может служить иллюстрацией того, как в недрах предшествующей традиции возникает то новое, которое заставит нас изменить традицию, сохраняя те или иные ее аспекты и компоненты в переосмысленном виде. Радикальные перемены в жизни общества всегда предполагают переосмысление мировоззренческих универсалий культуры. Мировоззренческие универсалии (категории культуры) – это «гены» социального организма. И если вы хотите изменить общество как целостный организм, если вы хотите изменить стратегии деятельности, то измените ценности, смыслы универсалий культуры. Переосмысление ценностей – это необходимое условие коренных социальных перемен. Духовные революции всегда предшествуют политическим. Всегда сначала идет проблематизация и критика прежних ценностей, которым противопоставляются новые ценности, новые смысложизненные ориентиры. Изменение культурно-генетического кода формирует новые виды общества. Насколько они будут жизнеспособны обнаружит последующее историческое развитие, прежде всего – развитие экономики как главного процесса взаимодействия общества с внешней природной средой, а также его взаимодействий с другими обществами. Все эти взаимодействия с природным и социальным окружением выступают своего рода факторами естественного отбора социальных организмов. – Насколько глубоки эти аналогии между биологической эволюцией и социальным развитием? Не приводят ли они к идеям социал-дарвинизма? – Нет, это не социальный дарвинизм. Это – общие закономерности развития сложных развивающихся систем. Они едины для всех таких систем, где бы они не наблюдались, – в природе или в обществе. В каждой области есть своя специфика, но есть и общее инвариантное содержание. Любые сложные исторически развивающиеся органические целостности должны внутри себя содержать особые информационные структуры, обеспечивающие управление системой, ее саморегуляцию Эти структуры представлены кодами, в соответствии с которыми воспроизводится организация системы как целого и особенности ее основных реакций на внешнюю среду. В биологических организмах эту роль выполняют генетические коды (ДНК, РНК). В обществе, как целостном социальном организме, аналогом генетических кодов выступает культура. Саморазвивающиеся системы периодически проходят стадию смены типа саморегуляции, когда система усложняется, и прежний тип саморегуляции сменяется другим. Эту стадию называют по-разному: фазовый переход, качественный скачок, революция. В синергетике ее именуют стадией динамического хаоса. Порядок переходит в хаос, из которого может возникнуть иной, более сложноорганизованный порядок. На стадии динамического хаоса в точках бифуркации возникает спектр возможных сценариев развития системы (их конечное множество). Некоторые могут привести к упрощению и даже разрушению системы. Но могут существовать и сценарии, выводящие систему на новый, более высокий уровень развития. Применительно к развитию общества именно на стадии динамического хаоса происходит изменение смысла мировоззренческих универсалий и формирование новых ценностей. – Можно ли характеризовать современный этап развития цивилизации как стадию фазового перехода? – Я отстаиваю именно эту точку зрения. Современная цивилизация породила глобальные кризисы (экологический, антропологический и др.), которые поставили под угрозу само существование человечества. Ее фундаментальные ценности не содержат ограничений, которые могли бы блокировать обострение глобальных кризисов. В первую очередь это относится к идеалу господства человека над природой; понимания природы как неисчерпаемого резервуара ресурсов для деятельности, которые можно бесконечно потреблять в расширяющихся масштабах; к представлениям о самоценности научно-технического прогресса. Эти ценности придется переосмысливать и изменять. В этой связи возникает вопрос о предпосылках таких изменений. Важно не просто предложить альтернативные варианты ценностей. Необходимо установить, каковы предпосылки и возможности их реализации, выявить точки роста новых ценностей в тенденциях современного социального развития. Прежде всего, важно обнаружить эти точки роста в тех процессах, которые составляют сердцевину современной цивилизации – в ее научно-техническом и экономическом развитии. Относительно научно-технического развития частично мы уже сегодня говорили. (Более подробно см. мою статью в «ЭиЖ» № 5 (120) 2012г.). Главная социальная новация в этой области, возникшая на переднем крае современного научно-технологического развития – это социально-этическая экспертиза научных программ и проектов. Самоценность научно-технологических инноваций здесь ставится под сомнение и вводится дополнительный этический контроль, обеспечивающий гуманистическую направленность научных поисков и их технологических реализаций. Это – точка роста новых ценностей. – А как обстоит дело с экономикой? Где здесь точки роста новых ценностей и новых стратегий развития? – В этой сфере их обнаружить непросто. Но некоторые подходы уже обозначены. Требует критического рассмотрения основной принцип современной экономики «рост потребления обеспечивает экономический рост». Иначе говоря «чем больше мы потребляем, тем это лучше для экономики!». Потребление порождает спрос, спрос стимулирует новый виток экономического развития. Возникает система с обратной связью. Удовлетворение спроса порождает новый спрос, что обеспечивает рост экономики. На этих путях в развитых странах Запада возник особый вариант капитализма – общество потребления. В идеологии этого общества принцип взаимосвязи роста потребления и экономического роста нашел свое выражение в формуле «чем больше вы потребляете, тем лучше живете». Эрвин Ласло (известный футуролог, член Римского клуба) считает, что это – принципиально вредный миф, от которого следует отказаться. Без этого невозможно преодолеть экономические кризисы и избежать экологической катастрофы. В середине ХХ в. один из идеологов свободного рынка Виктор Лебов писал, что нужно формировать особую систему сознания, приучать людей потреблять, изнашивать и заменять вещи со все возрастающей быстротой. Это выгодно для экономики. Кстати, сегодня эта установка практически реализовалась. Многие производители товаров намеренно так упрощают технологии, чтобы товары быстрее изнашивались, и у потребителей был стимул покупать новые. Как отмечал Э. Ласло, современная цивилизация за последние 50 лет потребила столько же товаров и услуг (по стоимости в неизменных ценах), сколько все предыдущие поколения вместе взятые. – В современной экономике особую роль играет финансовая сфера, которая обрела самостоятельное значение. – С развитием кредитования не только отдельных лиц, но и стран, а также транснациональных корпораций деньги постепенно превратились в особый товар. Изготовление такого товара, и контроль за мировыми финансовыми потоками стал источником сверхприбылей. Особые выгоды получают в этом процессе США, национальная валюта которых – доллар — одновременно функционирует и как мировая валюта. Это позволяет США за счет эмиссии доллара и ценных бумаг кредитовать себя в расширяющихся масштабах, стимулируя таким путем развитие экономики. Долг США огромен, он перешагнул уже за 16 трлн. долларов. Но жить в долг, значит жить за счет других стран и будущих поколений. Все это – системные изъяны современной мировой экономики, которые неизбежно будут порождать все новые кризисы в этой области. – Значит, нужно изменение «генов культуры» современной цивилизации? – Да, это основной вывод. Без этого не возникнут новые стратегии развития. Отсюда следует важная задача для философии и всего комплекса социально-гуманитарных наук. Надо искать точки роста новых ценностей. Они ниоткуда извне к нам не придут. Можно обнаружить их в недрах современной культуры, в тенденциях ее изменения. Философы всегда обращались к анализу мировоззренческих универсалий культуры. Сегодня эта деятельность перестает быть чисто теоретической. Она становится практической, связанной с поиском новых путей цивилизационного развития. ecolife
read more...

Культурный капитал

Как социология объясняет связь потребления высокой культуры с жизненным успехом? Кого Торстейн Веблен назвал классом хищников? И когда появляется культурный капитал современного типа? Об этом рассказывает кандидат социологических наук Михаил Соколов. postnauka
read more...

Кюри, Кеннеди и Фейнман о науке: речи, которые повлияли на прогресс человечества

Ричард Ф.Фейнман Наука самолетопоклонников В 1974 Ричард Филипс Фейнман, создатель теории квантовых вычислений, заявил, что научная деятельность отдельных психологов напоминает ему магические ритуалы аборигенов тихоокеанских островов. Эти аборигены строят из кокосовых пальм взлетно-посадочные полосы, надевают наушники из бамбуковых палочек и всерьез рассчитывают, что в результате этих действий к ним прилетит настоящий самолет и принесет груз с хорошими вещами — карго. Не пощадил он и сторонников псевдонауки: они создают только видимость исследования, утаивая часть полученных данных или забывая проверить истинность эксперимента в разных условиях. Термин «культ карго» быстро стал популярным и продолжает применяться к исследованиям, которым не хватает научной достоверности. «Я думаю, что упомянутые мной педагогические и психологические дисциплины — это пример того, что я назвал бы наукой самолетопоклонников. У тихоокеанских островитян есть религия самолетопоклонников. Во время войны они видели, как приземляются самолеты, полные всяких хороших вещей, и они хотят, чтобы так было и теперь. Поэтому они устроили что-то вроде взлетно-посадочных полос, по сторонам их разложили костры, построили деревянную хижину, в которой сидит человек с деревяшками в форме наушников на голове и бамбуковыми палочками, торчащими как антенны — он диспетчер. И они ждут, когда прилетят самолеты. Они делают все правильно. По форме все верно. Все выглядит так же, как и раньше, но все это не действует. Самолеты не садятся. Я называю упомянутые науки науками самолетопоклонников, потому что люди, которые ими занимаются, следуют всем внешним правилам и формам научного исследования, но упускают что-то главное, так как самолеты не приземляются. Теперь мне, конечно, надлежит сообщить вам, что именно они упускают. Это научная честность, принцип научного мышления, соответствующий полнейшей честности, честности, доведенной до крайности. Я хочу пожелать вам одной удачи — попасть в такое место, где вы сможете свободно исповедовать ту честность, о которой я говорил, и где ни необходимость упрочить свое положение в организации, ни соображения финансовой поддержки — ничто не заставит вас поступиться этой честностью. Да будет у вас эта свобода!» Мари Кюри Прекрасная история радия Мари Кюри — крестная мать радиологии и единственная на сегодняшний день женщина, дважды получившая Нобелевскую премию. Во время своего визита в США в 1921 году она выступила в Вассарском колледже Нью-Йорка с речью, в которой рассказала историю собственной жизни, неотделимую от научной истории радия: долгий путь поисков, открытия и исследования элемента «в сто тысяч раз дороже золота». В своей речи Мари Кюри говорила о красоте науки, во имя которой и должны совершаться исследования, поскольку всегда остается вероятность, что открытие даст человечеству и прикладную пользу. На момент выступления ученой казалось, что открытый ей радий несет в себе огромную пользу для человечества, являясь спасением от множества болезней, в том числе и от рака. Эти взгляды будут опровергнуты много позже — спустя 13 лет Кюри преждевременно умрет от лейкемии, вызванной хроническим отравлением радием. «Этот случай может стать доказательством того, что научную работу нельзя оценивать только с точки зрения ее прикладного значения. Исследования должны проводиться ради красоты науки, но всегда остается вероятность того, что научное открытие даст человечеству пользу подобно открытию радия. Научная история радия прекрасна. Свойства лучей весьма подробно изучены. Мы знаем, что частицы выталкиваются из радия с огромной скоростью, близкой к скорости света. Известно также, что атомы радия, разрушаясь выталкиванием этих частиц, превращаются в атомы гелия. Таким образом, доказано, что радиоактивные элементы постоянно изменяют свою структуру и, в конце концов, образовывают обычные элементы, в основном гелий и свинец. Это, как видите, теория трансмутации атомов, которые не стабильны, как мы думали ранее, а способны испытывать спонтанные изменения. ...Всегда есть место экспериментам, и я надеюсь, что в ближайшие годы мы значительно продвинемся вперед. Я искренне хочу, чтобы кто-то из вас продолжил исследования в этой области и поставил перед собой цель сделать значительный вклад в науку». Джулиус Р. Оппенгеймер Органически необходимая работа Вскоре после первого испытания ядерного оружия руководитель Манхэттенского проекта Оппенгеймер выступил в Лос-Аламосе с речью, в которой попытался объяснить, зачем это оружие нужно было изобретать. Оппенгеймер выдвинул политические аргументы, говорил о безопасности и, наконец, о главном своем мотиве — поисках нового знания и о стремлении к истине, то есть о том, что делает ученого ученым. В конце речи Оппенгеймер высказал идеи, за которые спустя 10 лет был лишен допуска к секретной работе: он утверждает, что необходимо ограничить ядерное распространения и ввести мировой контроль над ядерным оружием. «Но если говорить о непосредственной причине — мы сделали эту работу, потому что она была органически необходима... Если вы ученый, вы верите, что открывать принципы мироустройства — благо, выяснять свойства реальности — благо, и благо обратить на пользу всего человечества величайшую силу из всех возможных, чтобы контролировать мир и руководить им в соответствии с человеческими идеалами и ценностями». «Нельзя быть ученым, если не верить, что познавать новое — это хорошо. Нельзя и невозможно быть ученым, если не считать высшей ценностью возможность делиться своими знаниями с каждым, кого они заинтересуют. Невозможно быть ученым, если не думать, что знания о мире и сила, которую они дают, — это неотъемлемое достояние цивилизации, и что вы используете их, чтобы помочь распространению знаний, и готовы принять все последствия». «Но есть и другие ценности. Мы не только ученые, мы еще и люди. Мы не можем забыть о том, что зависим от таких же людей, как мы... Это самые сильные связи в мире, более сильные, чем те, которые связывают нас друг с другом. Самые глубокие связи — те, которые связывают нас с такими же людьми, как мы». Карл Саган Маленькая голубая пылинка В феврале 1990 года космический зонд Вояжер-1 сделал фотографии Солнечной системы с рекордного расстояния. На самой знаменитой фотографии из этой серии видно небольшую точку — планету Земля. Фотография была сделана по инициативе американского астронома Карла Сагана, который спустя 4 года напишет книгу с одноименным названием «Маленькое голубое пятнышко». В 1996 году, незадолго до своей смерти, Саган прочитал отрывок из этой книги – о Земле, о любви и о космосе. «Нам удалось сделать эту фотографию из космоса. Взгляните еще раз на эту точку. Она здесь. Она — это наш дом. Она — это мы. Все, кого вы любите, все, кого вы знаете, все, о ком вы когда-либо слышали, все когда-либо существовавшие люди прожили свои жизни здесь. Все наши радости и горести, все религии, идеологии и экономические науки, все охотники и собиратели, каждый герой и трус, каждый, кто создавал и разрушал цивилизации, каждый король и крестьянин, каждая влюбленная пара, каждая мать и каждый отец, каждый способный ребенок, изобретатель и путешественник, каждый преподаватель этики, каждый лживый политик, каждая «суперзвезда», каждый «величайший лидер», каждый святой и грешник в истории нашего вида жили здесь — на этой крошечной пылинке на солнечном луче. Наше самомнение, наша воображаемая значимость, иллюзия об особом статусе во Вселенной — все это меркнет на фоне этой слабо светящейся точки. Наша планета — одинокая пылинка в темноте космоса» Джон Ф.Кеннеди Решение отправиться на Луну В сентябре 1962 президент Кеннеди выступил на футбольном стадионе Университета Райс в Техасе. Речь имела место через несколько месяцев после полета Гагарина и определила политику NASA в «лунной гонке», развернувшейся между США и СССР. В своей речи президент рассказал студентам о том, почему так важно разрешить загадки космоса, пообещал высадить человека на Луну не позднее конца 1960-х и попытался оправдать огромные затраты на космическую программу. Время от времени президент отвлекался на замечания об игре университетской сборной и необычайно жаркой погоде. «В космосе пока нет раздоров, несправедливости, межнациональных конфликтов. Он неизведан и таит в себе опасность для всех нас в равной степени. И если мы его покорим, он должен принадлежать всему человечеству и нам необходимо будет наладить мирное сотрудничество. Но многие не понимают, почему нам не дает покоя Луна. Что за странная цель? С тем же успехом можно спросить: а зачем забираться на самую высокую гору в мире? Зачем 35 лет назад был совершен первый трансатлантический перелет? Зачем сборной Университета Райса играть со сборной Техасского университета? Много лет назад великого английского альпиниста Джорджа Мэллори, погибшего при восхождении на высочайшую точку планеты, спросили: “Зачем вы идете на Эверест?” Он ответил: “Потому что он есть”. Так и здесь: мы стремимся покорить космос просто потому, что он есть. Вселенная, Солнечная система, Луна — это неизведанный мир, который дарит нам надежду на новые знания и благополучие. Мы отправляемся в далекий путь, и да хранит нас Господь, ведь это опаснейшее и величайшее путешествие в истории человечества». Яков Броновски Наука — это очень человеческая форма знания Математик, биолог и историк науки, театральный актер и поэт Яков Броновски известен прежде всего как создатель сериала BBC «Расцвет человечества». Самая запоминающаяся сцена этого сериала — речь в Освенциме, где Броновски говорит о науке, человечности и о том, какие последствия может иметь убежденность отдельного человека или целой системы в своей абсолютной правоте. «В скором времени после того, как я вернулся из Хиросимы, я услышал, как кто-то в присутствии Сцилларда назвал произошедшее там трагедией ученых, потому что их открытия были использованы для уничтожения. Сциллард имел право ответить на это как никто другой, и он ответил, что была это трагедия не ученых: это была трагедия человечества. Говорят, что наука обезличивает людей и превращает их в числа. Но это неверно, совершенно не верно. Взгляните. Это концентрационный лагерь и крематорий в Освенциме. Вот где люди превратились в числа. В этом пруду прах четырех миллионов человек. Их погубил не газ. Их убило высокомерие, их убила идеология, их убило невежество. Когда людям кажется, что у них есть абсолютное знание, которое не нужно проверять, они ведут себя именно так. Вот что люди делают, когда им кажется, что они достигли знания богов. Наука — это очень человеческая форма знания. Мы всегда чувствуем себя на границе известного, мы с надеждой смотрим вперед. Каждое мнение в науке балансирует на грани ошибки и является очень личным. Наука является данью уважения к тому, что мы можем знать, хотя мы склонны ошибаться». theoryandpractice
read more...

Он победил Голливуд

Его называют «сценарным гуру» — за неимением точного обозначения того, чем он прославился. Если описать, что он делает, выйдет какая-то ерунда: «ездит по миру с семинаром», «рассказывает, как устроена история», «учит писателей писать, а режиссеров — снимать кино». И тем не менее Роберт Макки — одно из главных имен в современной американской киноиндустрии: это человек, который учит Голливуд жизни. Говорят, единственная голливудская знаменитость, ни разу не посетившая его семинар «История», — Стивен Спилберг. Остальные — его ученики, последователи или враги Акт первый, в котором появляется герой и заявляется конфликт — В мире ничего не происходит? Вы что, ­вашу мать, рехнулись?! Каждый день кого-то убивают. Геноцид, войны, коррупция, каждый долбаный день где-то в мире кто-то жертвует своей жизнью, чтобы спасти другого. Каждый долбаный день кто-то где-то ­сознательно решает уничтожить другого. ­Люди находят любовь и теряют ее. Ребенок, черт возьми, смотрит, как его мать забивают насмерть на ступеньках церкви! Кто-то голодает. Кто-то предает лучшего друга ради женщины. Если вы не можете найти в этой жизни ничего особенного, значит, вы ни фига о ней не знаете! И какого же дьявола вы тратите бесценные два часа моего времени на ваш идиотский фильм? Мне не нужен ваш фильм! Мне ваш мудацкий фильм не нужен!!! С этой тирадой, которая процентов на девяносто является дословной цитатой с его семинара «История», Роберт Макки вошел в мировое искусство в 2002 году. В фильме «Адаптация», снятом в Голливуде, есть персонаж — ­Роберт Макки, которого играет британский актер Брайан Кокс. Его любимое слово — fuck (в зависимости от контекста: «блин», «вашу мать», «ну надо же!», «прекрасно», «любите друг друга»). Его любимая педагогическая тактика — наорать на студента так, чтобы он забыл, как его зовут (студентом при этом может быть как 60-летний университетский профессор, так и 50-летний режиссер, обладатель «­Золотой пальмовой ветви»). Его любимое утверждение: «Истории — это метафоры жизни». Макки — первый теоретик искусства, ­вошедший в это самое искусство как он есть: под своим именем, со своей лексикой и даже кружкой кофе, которую он не выпускает из рук во время семинара, — после Платона и Аристотеля, изображенных Рафаэлем на фреске «Афинская школа». И, наверное, единственный теоретик искусства, вошедший в него еще при жизни. Семинар «Структура истории» начался в 1981-м. Скоро он превратился в тот многочасовой перформанс по мотивам аристотелевой «Поэтики» и американской нарратологии, с которым Макки объездил весь мир и продолжает гастролировать: Киев, Москва, Лондон, Сеул... Почти тридцать лет Макки начинает свой перформанс с того, что выходит к залу, набитому кинематографистами разной национальности, ­пола и веры, и мрачно произносит: — В Голливуде ежегодно снимают порядка 500 фильмов. И большой процент этих фильмов — полное дерьмо. Это вселяет в аудиторию надежду, даже ­если дело происходит в Калифорнии и те, кто сидит в зале, имеют непосредственное отношение к этим самым 500 фильмам. Чтобы снять хорошее кино, по Макки, ­надо всего лишь «познать природу человека», а также «иметь идею» и «обладать талантом». Когда выписываешь эти постулаты подряд, понимаешь, что сделать хорошее кино — все равно что убить старуху-процентщицу. Для этого, по Достоевскому, нужно было то же самое. — История начинается с того, что в жизни ­нарушается гармония, — говорит мне Макки, когда мы встречаемся для интервью. — А в конце устанавливается новая гармония, ­даже пускай трагическая. Вся история — это попытка снова обрести баланс, потому что никто из нас не хочет жить в хаосе. Я учу студентов находить ­событие — случайное или нет, — которое ­нарушает жизненную гармонию. А вся дальнейшая история — это их представление о жизни и о том, как ­человек вообще борется за восстановление гармонии. И в этой борьбе он может победить, а может и потерпеть поражение. О возможности потерпеть поражение Макки предупреждает всех, кто приходит к нему на семинары или за автографом. Но им — ­начинающим сценаристам, редакторам ­телеканалов, артхаусным и попсовым режиссерам, молодым и старым продюсерам — все равно слышится обещание победы. «В мире остается все меньше историй и все больше ­декоративной фотографии», — с горечью констатирует Макки, а его слушателям мерещатся полные залы. «Мы стремительно скатываемся в декаданс», — утверждает он, а слушатели видят дивный новый мир, который они вот-вот создадут. «Мы все ощущаем себя жертвами в современном мире, мы все умрем», — говорит Макки, и слушатели записывают «мы все умрем» в свои тетрадки, чтобы поразмыслить о перспективах этого утверждения с точки зрения романтической комедии. В каком-то смысле это точное отражение того, что происходит сейчас в политике. — Обама пришел к власти, рассказывая миру фантастическую историю о надежде и переменах, — объясняет Макки. — И за четыре ­года понял, как мало ему на самом деле удалось изменить. Поэтому теперь он рассказывает этакую «больничную», реалистическую историю, как врач пациенту: все будет хорошо, ­надо принять лекарство, провести терапию, и все наладится. А Ромни, в свою очередь, рассказывает историю фантастическую: если мы снизим налоги, если мы сократим расходы на аппарат, если мы примем такие-то законы, нас ждет победа! В общем, один рассказывает историю в жанре унылого реализма, другой — в жанре фэнтези. Так что главный вопрос нынешних выборов — какой жанр окажется Америке ближе: реализм или фэнтези. Я надеюсь, что реализм, потому что фэнтези всегда в итоге рассыпается перед носом у публики. Но люди все равно хотят верить идеалам, фантазиям… Это еще Фрейд говорил: ни один человек не способен провести и двух минут подряд лицом к лицу с ­реальностью. Реальность ужасна. А тут, ­понимаете, Обама с его реализмом… При этом реализм самого Макки продолжает вдохновлять десятки тысяч сценаристов, писателей и режиссеров по всему миру. Многие из них, заплатив около тысячи долларов за семинар, плюются, говорят, что ничего ­нового не узнали, и отправляются творить ­назло Макки. Многих из них Макки честно предупреждает, что у них ничего не получится, потому что они ни черта не смыслят в жизни, а без этого ­невозможно написать ­хорошую историю. Он вообще про это — честность и правду жизни. Говорят, прочитав сценарий «Адаптации» перед съемками, Макки внес в него два изменения. Во-первых, он захотел, чтобы его персонаж по душам поговорил с главным героем за кружкой пива. А во-вторых, чтобы сценарист Чарли Кауфман переделал финал. Первоначально в финале антагониста убивала Болотная Обезьяна, с ревом выныривавшая из болота Луизианы. Макки разнес Болотную Обезьяну в пух и прах; теперь антагониста съедает самый обычный аллигатор. — Понимаете, я не могу быть персонажем в плохом фильме, — сказал тогда Макки продюсерам. — Просто не могу. С этой фразой в голове я прихожу к нему на интервью — и не решаюсь сказать мэтру, что по итогам нашего разговора мне надо ­написать про него Историю. Акт второй, в котором конфликт развивается, а герою бросают вызов Четверг, 8.45 утра, зал кинотеатра «Кодак-Киномир». На экране мелькает перекошенное лицо Брэда Питта и спокойное — Моргана Фримана. Под ними два титра: — Он псих! — Да пошел ты! Этот диалог происходит в относительной тишине: в зале собирается народ, на сцене Роберт Макки проверяет проекцию. Питт и Фриман на быстрой перемотке спорят о вменяемости маньяка-убийцы, которого им предстоит поймать. Впрочем, тишина относительная: по всему залу вполголоса идет аналогичная полемика по поводу самого Макки. После первого из пяти двухчасовых отделений, в ходе которого Макки сообщил собравшимся, что в литературе нет определения триллера как жанра, перечислил знаменитых детективов от царя Эдипа до мисс Марпл и спел, покачиваясь на носках, начало «Звуков музыки», в фойе собирается гудящая толпа. Часть ее — исследователи кино, многие с филологическим образованием. Им два часа рассказывали, как устроена жизнь: «Общество заставляет вас делать ­одно, семья — другое, эмоции — третье; и вот вы сидите тут, маленькая несчастная личность, разрываемая всеми этими ­силами на куски…» За два часа они не услышали ­ничего нового для себя и теперь бунтуют. — Я смотрю, кто-то и вправду слушает все это! — произносит по-английски человек в операторской жилетке. — И даже… конспектирует! — Ну, первое отделение всегда такое… ­вводное, — оправдывается перед кем-то ­по-русски сценарист. Он на семинаре у ­Макки уже второй раз. Ни у тех ни у других нет аргументов, одни эмоции. Особенно у вторых: они как зрители, посмотревшие прекрасный фильм и не понимающие, почему и как он работает, в чем его механика. Ровно этот вопрос я задаю Макки, потому что, разумеется, тоже не могу понять, как это работает. Я говорю: — По сути, вы преподаете механику истории… Он смотрит на меня, как смотрят на прокисшее в холодильнике молоко: с брезгливым удивлением. — Да ладно! Вы думаете, это механика? — Ну, вы же объясняете людям, как работает история, — уточняю я. — Это ложная аналогия, — обрывает меня Макки. — Сравнивать то, что я делаю, с механикой, — он презрительно перекатывает слово «механика» во рту, — с какой-то «машиной»… — он почти выплевывает это слово на стол между нами. — Нельзя называть ­человеческие желания механическими. Это не механика, а живой человек; он подвижен, изменчив, полон иронии. А в механике нет никакой иронии. Человеческие желания двойственны: с одной стороны, они позволяют нам добиться того, чего мы хотим; с другой — из-за них мы оказываемся в ситуациях, о которых будем жалеть. И в этом нет никакой механики, поэтому я не позволю вам взять это утверждение за аксиому и говорить, что я преподаю механику. Если вам так уж нужна аналогия, лучше сказать, что я преподаю химию истории. Как соединять вещества и создавать смеси из разного опыта, всякий раз новые, органические... — Это ведь очень средневековая аналогия, — осторожно говорю я. — Такая алхимия… — Да, — серьезно отвечает Макки. Потом делает паузу — и вдруг хохочет во все горло так, что я подскакиваю на стуле и вспоминаю графа Калиостро из фильма «Формула любви». Тем более что в материалах к семинару, которые раздали всем перед началом, есть целая глава «Природа любви», которая делится на подглавки «Эволюция любви», «Химия любви» и даже «Три компонента любви». — То есть вы алхимик? — Нет, алхимия — это наука о том, как превратить свинец в золото, — отмахивается Макки. Золото интересует его совсем не так, как двойственность бытия. — Понимаете, именно двойственность спасает любое искусство от механистичности. Все имеет две стороны. Например, в музыке повторение вредно, ­поскольку, чем больше вы повторяете одно и то же, тем меньше оно работает. Но только до тех пор, пока это повторение внезапно не становится приемом и не начинает работать! В комедии это называется доведением до абсурда: ты повторяешь шутку до тех пор, пока она не перестает быть смешной, продолжаешь повторять — и в какой-то момент над ней вдруг снова смеются! У каждого принципа в искусстве есть такое «зеркало», и всякий раз, когда вы пытаетесь ­механически применить некий принцип к тому, что делаете, он превращается в свою противоположность. Вот была трагедия — и вдруг вам уже истерически смешно! А все потому, что я, пытаясь сделать трагедию, ­перебрал с трагедийностью. — А разве можно научить чему-то, в чем нет никакого механического компонента? Что никогда не повторяется и всегда разное? Человека в ХХ веке, наоборот, пытались сделать машиной, которую легко починить, особенно в психиатрии. Фрейд, например… — Фрейд ничего такого не говорил. — Но его психоанализ именно так и воспринимали. — Да, потому что люди хотят простоты. Они не любят сложности. А Фрейд обладал невероятно человечным и гибким мировоззрением, он любил людей, сочувствовал им. И он понимал, как ужасна на самом деле жизнь, как она трудна, как много в ней ненависти… Вторую половину своей жизни Фрейд посвятил исследованию танатоса, нашей тяги к смерти. Он видел обе стороны: силу жизни и силу смерти. А те, кто штамповал дешевые подделки под его учение, говорили только об эросе. И Фрейд спорил с ними последние двадцать лет своей жизни… Кстати, я понимаю, почему люди приходят ко мне на лекции в надежде получить некую волшебную формулу, — неожиданно заявляет Макки. — И почему? — Потому что они не хотят думать, — недовольно ворчит он. — Они хотят успеха. Причем немедленно. Станиславский говорил своим актерам: вы должны решить, что вы любите — себя в искусстве или искусство в себе. Многие из тех, кто хочет писать, на самом деле любят себя в искусстве: они хотят в шоу-бизнес. Хотят славы, признания, известности. И им, в общем, плевать, как именно они этого добьются. Лишь бы сработало. Поэтому они приходят и надеются, что я дам им какую-то там формулу идеальной истории. А я не дам. — Настоящие художники, — продолжает Макки, — хотят выразить что-то такое, что есть у них внутри. Я не учу их, как это делать; я рассказываю им, что такое история. Если бы я преподавал музыку, я бы рассказывал им, что вот есть двенадцать нот, они складываются в аккорды, аккорды соединяются в мелодию, есть пункт, контрапункт… Я бы преподавал абстрактную форму музыки. А дальше они могли бы играть рок-н-ролл, Моцарта, нойз — мне плевать, что они делают, это их проблемы. Моя проблема — научить их отдавать себе отчет в том, что именно они делают. Потому что, если они этого не понимают, они не в состоянии понять, какое воздействие их произведение окажет на аудиторию. А они должны управлять своим талантом, управлять формой, чтобы творить и общаться с людьми с помощью творчества. Иначе это какая-то эгоцентрическая ­мастурбация… На этих словах официант ресторана в пятизвездочном отеле, где мы сидим, роняет поднос с посудой, а Макки невозмутимо продолжает: — …и это бессмысленно. В мире много романтических мифов про искусство. Мол, это все вдохновение, талант. Вы просто сидите сиднем, и вдруг к вам снисходит Муза, и из вас льется прекрасное… Это все результат модернизма, эскапизма… и просто вранья. Джеймс Джойс рассказывал всем, что не знает, как ему удалось написать все эти романы: мол, они просто исторглись из него. И все ­подумали: как здорово — работать не нужно! Будем сидеть, как Джойс, на заднице, и из нас тоже польется! А потом обнаружились черновики, черновики, черновики, черновики, черновики — все бесконечные варианты, которые Джойс писал и переписывал, придумывая свой поток сознания. Он, знаете ли, очень много работал над этим. Интермедия, в которой герой идет обедать В кинодраматургии есть такое понятие — «тикающие часы». Это прием, позволяющий усилить напряжение и обострить конфликт. Например, террористы заложили в здание бомбу с часовым механизмом; главный ­герой опаздывает на самолет; команда подводной лодки должна починить двигатель, прежде чем закончится кислород… В середине каждого из четырех дней семинара Макки есть перерыв на обед. Ровно в 13.00 в ресторан кинотеатра заходят одновременно несколько сотен человек — у них есть час, чтобы поесть. Учитель просил не опаздывать. Официанты вежливо просят клиентов ­подождать меню. Клиенты неторопливо заводят кинематографический small talk: где вы работаете, что у вас с прокатом? — У нас на армянском ТВ совсем ничего, — сообщает мне молодая сценаристка, пере­ехавшая в Москву. — Может, потом когда-нибудь и буду работать со своими, а пока… Вам нравится Макки? Проходит полчаса, меню все нет. Разговоры от проблем киноиндустрии обращаются к еде. Клиенты посматривают на часы, особо активные пытаются поймать за рукава официантов, которые проносятся мимо с воплями: «О господи!» Пятнадцать минут до начала семинара. Сидящие за столиками сценаристы и продюсеры гарпиями тянутся к официантам, те уворачиваются и растворяются в дымном аду кухни. — Мне же восемь часов сидеть, дайте мне что-нибудь!.. — несется им в спину. — Су-у-у-уп! — заламывая руки, кричит с­олидная женщина, редактор федерального телеканала. — Я беременна, я не могу там голодная сидеть, — вдруг тихо признается моя собеседница. Я впервые замечаю ее живот и тоже ­начинаю кричать и заламывать руки: женщин и детей надо спасать любой ценой. Десять минут до начала. Мы выхватываем из рук пробегающего мимо официанта еду и начинаем запихивать ее в себя, стремительно теряя человеческий облик. Разговоры в зале стихают, слышна только работа челюстей. Нам с моей собеседницей приносят два разных счета, я оплачиваю свой и сбегаю, предательски бросая ее разбираться со сдачей. В 13.59 я вбегаю в зал. Макки командует со сцены: — Свет! По местам! Начали! И говорит уже совсем другим тоном: — Вы хорошо пообедали? Я вот очень хорошо… Я тут подумал: если я сделаю семинарский день, посвященный фильмам ужасов, кто из вас придет? Половина зала поднимает руки. — Хорошо… Ужасы — мой любимый жанр, — удовлетворенно замечает Макки, посматривая на нескольких опоздавших, которые пробираются между рядами, зажав в зубах не­опознанные остатки пищи и бумажные стаканчики с кофе. Акт третий, в котором герой делает решающий выбор Вообще-то Макки можно задать много жестких вопросов. Поэтому его пресс-служба осторожно осведомляется перед интервью, о чем именно я намереваюсь с ним разговаривать, и облегченно выдыхает, услышав слова «история» и «Америка». В очереди перед началом семинара какой-то парень спрашивает: — А он весовой сценарист? Девушка, к которой он обращается, съеживается и произносит: — Да, он… скрипт-доктор. — А написал он что? — не унимается парень. — Ну, он консультировал большие студии… — А сам-то он что написал? — В его биографии все написано, почитай, — с раздражением говорит девушка и отворачивается. В его биографии действительно написано почти все. На счету Макки нет ни одного блокбастера или оскароносного сценария. ­Будучи студентом, он снял две короткометражки, собравшие какое-то количество призов на небольших европейских и американских фестивалях. После он написал и продал восемь полнометражных сценариев, ни один из которых не был поставлен, участвовал в работе над несколькими сериалами (самый известный из них — «Коломбо») и получил премию BAFTA за документальный фильм «Я обвиняю гражданина Кейна». В общем, его фильмография гораздо скромнее, чем у любого из его прилежных учеников. — Я пишу мрачные истории с плохим концом, главные герои в которых женщины, — вздыхает Макки, когда спрашиваешь его обо всем этом. — И я очень быстро понял, что в Голливуде с такими историями мне придется все время умолять. К тому же я лучше пишу о том, как писать, чем о чем бы то ни было еще. Так что в могилу я лягу с чувством глубокого удовлетворения… В начале 2000-х у Макки спросили, не думал ли он написать роман. Тогда он ответил, что у его будущего романа уже есть название: «Женщина, которая лжет». А сюжет он придумал еще в 80-е: успешная писательница, не знающая, о чем писать дальше, встречает в ресторане хорошо одетого 55-летнего мужчину, который рыдает у сигаретного автомата в туалете, и решает сделать свой следующий роман из него. Потому что «этот парень — ходячий роман». Сегодня, в 2012-м, романа все еще нет. Макки ездит по миру со своим семинаром, у него парочка домов, машина, красивая молодая жена (третья). Он самый успешный из ныне живущих сценарных тренеров, который учит всех желающих делать кино, а на самом деле показывает, что каждый из нас — ходячее кино. Показывает на собственном примере: шутит, поет, изображает убийство по-французс­­ки и по-американски, говорит голосами разных актеров, ругает «Оскар» и фестивальное кино, передразнивает восьмидесятилетнего бойфренда своей девяностолетней подруги — влиятельной голливудской дамы... — По-настоящему великий художник не думает ни о чем, кроме… аудитории, — говорит он. — Как то, что я создаю, влияет на людей? Человечество ведь создало искусство, чтобы обогатить нашу жизнь, а не чтобы художники надували щеки. Для Макки искусство — в первую очередь коммуникация. А драматургический семинар — в первую очередь искусство. Пятьсот человек в зале в течение четырех дней смеются, грустят и думают над перформансом, ­который показывает им 71-летний человек с сутулыми плечами университетского профессора, бывший стендап-комик и автор бестселлера «История на миллион долларов», только в США переизданного 32 раза. — Мой язык — это самый простой язык драматургии, — ухмыляется Макки, научивший сценарные департаменты кинокомпаний от Лос-Анджелеса до Сеула разговаривать об истории в терминах «поворотного пункта» и «арки персонажа». — Я многое позаимствовал у Аристотеля, Станиславского и Джона Лоусона. Например, термин «поворотный пункт» аристотелевский. Так что я просто ­занимаюсь вторичной переработкой идей. Я пытаюсь напомнить людям о том, что они когда-то прекрасно знали. В 2003-м «Нью-Йоркер» поинтересовался у Макки, не является ли его бурная деятельность в качестве то ли сценарного тренера, то ли художника-перформансиста на самом деле способом уклониться от написания романа. — Пожалуй, — сказал тогда Макки. — Видите ли… в воскресенье вечером полный зал будет аплодировать мне стоя. Я старый актер, и это… приносит мне большое удовлетворение. В 2012-м, в воскресенье вечером, полный зал московского кинотеатра аплодирует — и, как по команде, встает. Акт четвертый, в котором наступает момент осознания — Вы не столько преподаете, сколько устраиваете перформанс… — начинаю я, уже привыкнув к тому, что Макки ни один вопрос не дает довести до собственно знака вопроса. — Истории — это метафоры жизни, — перебивает он меня. — Невозможно научить людей рассказывать истории, не разобравшись в жизни. А что до перформанса, так я его не задумывал таким. Просто… так получилось. В 80-е, когда Макки преподавал в Калифорнии, его попросили прочитать курс в Нью-Йор­­ке. Он сказал: не могу же я приехать в Нью-Йорк на два месяца, чтобы читать по лекции в неделю. Тогда ему предложили уложить двухмесячный лекционный курс в один уик-энд. «Я выяснил, что могу работать на сцене по 10–11 часов в день, — говорил Макки в одном из интервью. — У меня устают ноги. Я в день прохожу, наверное, миль по десять. Это тридцатимильный поход, который я проделываю за выходные». — Меня все время спрашивают: почему вы преподаете именно так? — сказал Макки мне в Москве. — Да потому что такова жизнь! И когда люди это понимают, форма для них обретает основание. И дальше уже они могут сочинять свои собственные истории. А без этого им приходится имитировать других писателей. И дело всей моей жизни — заставить людей быть оригинальными. Не копировать и не подражать чужим клише. Копирование клише и воспроизводство одинаковых схем — еще одна претензия ­мира к Макки. Мол, это он научил Голливуд штамповать фильмы, в которых герой всякий раз проходит путь от «побуждающего происшествия» через «точку невозврата» к кульминации и развязке. Сколькими вариациями можно расцветить эту схему? И так ли уж она универсальна? Культуры-то ведь разные. — Каждая культура хочет верить в свою уникальность, — посмеивается надо мной Макки. — Мол, уж ее-то истории, эстетика и ценности радикально отличаются от всех остальных. И это полная фигня. Культура — это ­всего лишь вот столько, — он показывает сантиметр между большим и указательным пальцем. — А человеческая природа — это… — он поднимает руку сантиметров на тридцать от стола, за которым мы сидим. После, повторяя этот номер уже на семинаре, чтобы показать размеры человеческой природы, Макки поднимает руку высоко над головой. Закон сцены: надо, чтобы галерка тоже видела. — Сознание отбрасывает большую часть информации, которую получает в виде стимулов. Если бы мы обращали внимание на все, что происходит вокруг, мы бы не смогли думать. Чтобы получить ясную экономную мысль, надо выбросить из головы 99,999% того, что там есть. Вы сосредотачиваетесь только на тех событиях, которые важны, — и это ваши поворотные пункты. Точки, в которых ваша жизнь резко изменилась... Когда мы думаем о будущем, нам не важны детали — только динамика: если я сделаю то, произойдет это; ей, вероятно, не понравится то, поэтому я сделаю это, тогда она сделает это, и я получу желаемое. Сознание организует реальность в некую историю. И именно это позволило нам стать такими успешными животными: мы обращаем внимание только на то, что действительно важно. — А что важно? — успеваю вставить я. — Перемены, — не раздумывая отвечает Макки. В этот момент я понимаю, почему он ­все-таки надеется, что на выборах победит ­Обама. Акт пятый, в котором герой совершает решительное действие и наступает развязка — Все думают, что в мире постоянно что-то меняется, — говорит Роберт Макки, сурово обводя взглядом зал. — Но это не так. Он показывает триллер «Семь» про серийного убийцу-психопата. Останавливает проекцию после каждой сцены, пересказывает содержание увиденного, задерживаясь на деталях. В зале дважды выключается электричество; в наступившей полутьме мы вместе с Макки и маньяком копаемся в кишках ­некого мертвого обжоры — медленно, пристально, сцена за сценой. Рядом со мной ­сидит высокий парень с хвостом; в перерыве он купил себе сэндвич и кофе, но уже полтора часа не в силах к ним притронуться. — Откуда берется садизм? — спрашивает Макки в темную пустоту под потолком. Зал ждет ответа, пустота безмолвствует. Тогда он опускает глаза и терпеливо говорит: — В какой-то момент каждый из нас понимает, что смерть неизбежна. Мы ничего не можем с этим поделать: все умрут. И мы испытываем ужас от этой мысли... Садистов, трепещущих от ужаса при мысли о смерти, становится жалко. Парень с хвостом осторожно откусывает кусочек от своего сэндвича. За день до этого, обсуждая с журналистами проблемы киноиндустрии, Макки задался вопросом, почему режиссеры снимают сплошное «кино о кино» и вовсе перестали интересоваться жизнью. — И Голливуд с его спецэффектами, и европейский артхаус с его минимализмом потеряли интерес к человеку. И кинематографисты не знают, что им делать дальше. А надо всего лишь понять, что человеческая жизнь — это тяжелая работа. В игрушки может играть любой дурак, а вот повзрослеть, осознать, что значит быть человеком, и показать это в фильме — работа, которой многие современные кинематографисты хотят избежать. Мне кажется, они или боятся жизни, или не принимают ее всерьез. Именно поэтому я учу их понимать содержание. Человеческое содержание всего этого — преступления, смеха, любви. За четыре дня семинара я исписала толстую тетрадь конспектами, как в институте. Мне казалось, что я записывала туда структурные особенности киноповествования; сейчас, перечитывая эти конспекты, я обнаруживаю, что в них на самом деле одни морально-нравственные сентенции. Например: «Причинять вред другим и испытывать удовольствие от их страданий — зло». Я вспоминаю, что, когда Макки сказал это на семинаре, мне это показалось новой информацией, которую надо бы записать. Мне становится нехорошо. Уже больше тридцати лет Макки пытается донести до человечества этот нехитрый, какой-то даже постыдно примитивный гуманизм. В основном руками своих учеников, которые снимают простые истории о том, что убивать нехорошо, а хорошо — любить людей и иметь совесть. А еще он пытается научить людей работать. — Возьмите дюжину своих любимых фильмов, проведите с каждым неделю — пересматривайте его, анализируйте, выписывайте элементы, которые работают и не работают, — повторяет он в каждом перерыве, когда его обступает толпа желающих получить кусочек американской мечты. — Дюжина фильмов — двенадцать недель. И через три месяца вы как сценарист уже гораздо лучше, чем были до того. Чаще всего ему говорят: это мы и сами знаем. Вы лучше расскажите, как написать гениальный сценарий. Тогда Макки раздражается. Он надвигает свои лохматые брови на самые глаза и заявляет: — То, что вы говорите, — полное дерьмо. Я представляю, как переводчики-синхро­­нисты, сидящие за кулисами в своих будках, произносят с прищепками на носу: «Это поддое дедьбо!» — как в американских боевиках, которые мы смотрели на кассетах в 90-е. ­Потому что в этот момент Макки больше всего похож на героя такого боевика — маленького человека, которого жизнь заставила взять гранатомет и сражаться за свои маленькие, но честные идеалы. И он сражается — с целым миром, с тем, как у него болят ноги, как он забывает имена, как никто не хочет работать, а хочет только зарабатывать, как никому не интересен человек: его жизнь и смерть, его история. Говорят, закончив свое мировое турне в этом году, Макки сядет писать новую главную книгу. По-английски она будет называться — буквально — «Характер». На обложке русского издания, скорее всего, напишут: «Герой». Роберт Макки — преподаватель, консультант, сценарист. Родился в 1941 году в Детройте (Мичиган), отец инженер, мать риэлтор. В 9 лет сыграл главную роль в любительской ­театральной постановке «Мартин-сапожник». Получил диплом бакалавра по английской ­литературе, зарабатывал стендапом, был ­актером и режиссером в небольших труппах в Нью-Йорке. В 70-е снял две короткометражки («Выходной день» и «Говори со мной, словно дождь») и стал писать полнометражные сценарии. В 1981-м Макки начал читать курс «Структура истории», из которого вырос его семинар «История» и одноименный учебник кинодраматургии, ставший ­мировым бестселлером и принесший ему награду Moving Image Book — 1999. За почти 30 лет ­существования семинар «История» посетили ­более 50 000 человек; среди учеников Роберта Макки — Питер Джексон, Джон Лассетер и Пит Доктер (ключевые фигуры студии Pixar), Дэвид Боуи, Кирк Дуглас, Джулия Робертс и многие другие. В конце октября 2012 года в ­Москве прошел относительно новый семинар Макки — «Жанры». expert.ru
read more...

Институт Варбурга

Какова история семьи Аби Варбурга и его интереса к науке? Как устроена библиотека основанного им института? И как функционирует Институт Варбурга в современном мире? Об этом рассказывает кандидат исторических наук Олег Воскобойников. postnauka FAQ: Институт Варбурга Институт Варбурга – странное, но удивительное место. Сейчас он находится в Лондоне, а возник в Гамбурге в конце XIX-го века как частная, но открытая библиотека. 1. В Гамбурге жила еврейская семья банкиров Варбургов, и во второй половине XIX-го века в этой семье родился мальчик Аби (Абрахам). Он так любил книги, что по договоренности с семьёй отказался от участия в бизнесе с условием, что сможет пользоваться ее поддержкой для покупки книг по истории магии, медицины, науки, философии, искусства, политической истории, социальной истории – в общем, по тем дисциплинам, которые в ХХ веке составили гуманитарное знание. Когда сейчас основываются гуманитарные факультеты, то по большому счёту они копируют ту схему знания, которая была заложена Аби Варбургом. Это не значит, что вообще вся, как сейчас любят говорить, «гуманитаристика» вышла из-под крыла одного человека, но любой профессиональный гуманитарий знает, кто это такой. 2. Аби Варбург действительно собирал и читал все эти книги на нескольких языках. Его патрицианский дом знали все. Когда в начале ХХ века в Гамбурге возник университет и туда на кафедру философии был назначен молодой и многообещающий Эрнст Кассирер (1874-1945), ему сразу сказали: иди к Варбургу. Он пошёл, и мы знаем из его воспоминаний, какой культурный шок – в хорошем смысле этого слова – произвела на него и фигура этого всё знающего, очень милого человека и его сотрудники, среди которых были Эрвин Панофский (1892-1968) – один из основателей современного искусствознания, Фриц Заксль – менее известный, но на самом деле не менее блестящий вундеркинд, читавший в 15 лет на четырёх древних и пяти современных языках. Совсем еще юным человеком Заксль стал фактическим управляющим библиотекой, первым librarian. 3. В самом начале 1920-х годов возник журнал на немецком «Доклады библиотеки Варбурга», сейчас ставший раритетом, но, к счастью, доступный в jstore.org. Тогда стало ясно, что частная библиотека и группа спаянных общей любовью к уже тяжело больному основателю, но очень разных исследователей могут со временем стать настоящим институтом И сам Варбург, и его институт пережили перипетии первой половины ХХ века, «закат Европы». В 1933-м году институт удалось спасти благодаря знакомствам Заксля в Лондоне: четыре года спустя после смерти Варбурга библиотека пересекла Ла Манш. 4. Английские, немецкие, французские исследователи продолжили здесь те направления, которые интересовали ещё Варбурга, а в 1944-м году библиотека, уже в статусе института вошла в состав Школы перспективных исследований Лондонского университета; по договору между семьей и университетом, автономия Института Варбурга значительна и неотъемлема, хотя недавно были попытки урезать ее в важнейших статьях, в частности в праве избирать руководителя библиотеки среди высококвалифицированных ученых. Институт не законсервировался в интеллектуальной моде времён Веймарской республики и первых послевоенных лейбористских правительств Англии, а, напротив, идёт нога в ногу со временем. Растет и библиотека: в ней уже более 600 тысяч книг и журналов, не говоря о фотографической коллекции, архиве и электронных ресурсах.

Иллюстрация из средневековой рукописи «О природе вещей» Исидора Севильского, ставшая и гербом Института, и основой для структуры библиотеки 5. Само устройство библиотеки представляет собой некую «философию» энциклопедического знания, исследовательский маршрут. Схема, собственно, заимствована из раннесредневековых рукописей «О природе вещей» Исидора Севильского. На первом этаже вас «ориентируют»: там находятся общие книги и справочные издания по гуманитарным дисциплинам, иностранным и многочисленным древним языкам. На втором вас знакомят с тем, как человеческая мысль выражается в образе – это история искусства. На третьем этаже вы оказываетесь в области чистых идей: это философия. На четвертом вы знакомитесь с литературой, то есть с выражением идей в слове. И наконец, на пятом этаже (он как бы замыкает круг и возвращает на землю) вам показывают, как идеи отражаются в реальной жизни человека: это политическая и социальная история, наука и магия. Сейчас нас это может удивить: какое отношение оккультизм имеет к социальной истории? Но то, что «оккультно» для нас, было реальной действующей силой в древних (и не только) обществах, о чем Варбург хорошо знал. 6. ХХ век по-настоящему открыл для себя антропологию, наше понимание природы человека резко и принципиально расширилось благодаря знакомству с теми народами, которые не входили в состав так называемой «цивилизации». Варбург, кстати общавшийся с индейцами, стремился к постижению человека во всех его измерениях – такова была и цель его библиотеки. И сейчас, как мне кажется, институт с успехом выполняет эту задачу: устраивает конференции и продолжает комплектовать абсолютно уникальную библиотеку, которой нет аналогов даже в других странах на Западе, не говоря уж о России. Он предлагает такие темы магистерских и докторских диссертаций, на которые редко (разве что подражая Варбургу) идут старые университеты. Остаётся только надеяться, что институт преодолеет кризис, царящий в финансировании современной науки, и что у нас в стране удастся создать хотя бы достойное подобие. 7. Главное новшество последнего десятилетия в жизни института – это, конечно, активное освоение разного рода цифровых технологий для обработки данных гуманитарных наук, прежде всего древних текстов и изображений. Если раньше одним из важных направлений в работе института была фотографическая коллекция – несколько сотен тысяч тематических фотографий по истории искусства и науки, – то сейчас ее, как ни смешно, успешно, хотя и не полностью, заменяет элементарный поиск в Google. Институт предоставляет своим сотрудникам и гостям возможность работать с многочисленными международными платными базами данных, аккумулирует эту информацию и легко делится ей с коллегами, приезжающими отовсюду. В этом гостеприимстве каждого сотрудника и работающих здесь студентов, в космополитичном многоголосии, царящем как в аудиториях, так и в скромной столовой во время обедов и кофейных four o’clock-ов, невыразимый шарм этого, повторяю, странного, но уникального места. postnauka
read more...