Интернет-активизм стал одной из самых обсуждаемых тем последнего времени. «Арабская весна», российские протесты, борьба против SOPA — все это стало живыми свидетельствами огромного влияния интернета на политическую жизнь. Бесспорно, интернет предоставляет невиданные возможности для распространения информации, координации совместных действий и контроля над действиями правительств, но действительно ли он является по-настоящему универсальным средством гражданской самоорганизации и политической борьбы? Не увеличивает ли открытость интернета репрессивные возможности государства? Не может ли интернет стать инструментом манипулирования общественным мнением в руках государства и владельцев сетевых сервисов?
Берин Шока (Berin Szoka) — Впервые: Cato Unbound. 2012. May 7 О сути политической активности в интернете Берин Шока Общественная активность в интернете через социальные сети, например Facebook и Twitter, доказала свою дееспособность. Интернет-активисты сыграли важную роль в свержении диктаторов в арабских странах, повлияли на решение Конгресса США об отказе от принятия Закона о борьбе с онлайновым пиратством (SOPA) и внесли свою лепту в избрание Барака Обамы президентом — причем это лишь несколько из множества примеров. Но в какой степени именно интернет сделал возможными эти знаковые события? Насколько он будет эффективен в дальнейшем? И как нам определить, работает ли такая активность на благо общества, а не только самих активистов?
«Технологии, — остроумно заметил британский архитектор Седрик Прайс, — это ответ, но каков был вопрос?» Евгений Морозов использует это глубокомысленное наблюдение, критикуя в своей «иконоборческой» книге «Сетевое заблуждение: темная сторона свободы в интернете», вышедшей в 2010 году, «бездумное восхищение технологиями в качестве панацеи». Он, несомненно, прав в том, что слишком многие сторонники «свободы в интернете» убеждены, будто Всемирная паутина способна решить любые проблемы. Был бы молоток, а гвозди всегда найдутся!
Морозов отвергает «киберутопизм» — представление о том, что существование интернета само по себе непременно сделает «современные авторитарные режимы более открытыми, инклюзивными, децентрализованными и подверженными демократизации». Он выступает за «киберреализм» — «более „приземленный“ подход к политике в цифровую эпоху». Но прав ли Морозов в своем скептическом отношении к сетевой политической активности?
С ним несомненно можно согласиться в том, что, помимо интернета, во всех этих конфликтах присутствовал и ряд других факторов, и мы не сможем понять, какую роль сыграли сетевые активисты в каждой конкретной ситуации, если не изучим эти факторы — факторы исторического, культурного и экономического порядка. (К примеру, в событиях в Тунисе и Египте, как и в ходе Французской революции, ключевое значение имел рост цен на хлеб.) Кроме того, сторонники интернетовской свободы на Западе часто переоценивают влияние таких инструментов, как Twitter, например, в Иране, где число людей, имеющих свободный доступ к цифровым медиа, остается небольшим.
Несомненно, интернет нельзя считать «пропуском» в демократию. Подпитанные интернетом революции в Египте, Тунисе и Йемене увенчались успехом, но «зеленая», или «твиттеровская», революция в Иране после спорных выборов 2009 года не привела к отстранению от власти президента Махмуда Ахмадинежада. Благодаря Всемирной паутине жестокие репрессии сирийского президента Башара Асада стали известны всему свету, но 46-летняя властная монополия партии Баас в стране не закончилась, по крайней мере пока. Непоколебимой остается и власть компартии в Китае.
Отчасти, отмечает Морозов, это связано с тем, что правящие режимы в таких странах, как Иран или Китай, успешно используют инструментарий социальных сетей против самих интернет-активистов. Их возможности в плане слежки за диссидентами по сравнению с доинтернетовской эпохой чрезвычайно расширились: власти внимательно наблюдают за активностью в социальных сетях и вынуждают управляющие ими (а также электронной почтой и поисковыми системами) компании передавать им нужные сведения. Кроме того, в таких странах либерализму противопоставляются идеи национализма и борьбы с внешним вмешательством во внутренние дела государства. В качестве примера изощренности этого идеологического противостояния можно привести такой факт: сирийские власти представляют своих оппонентов как противников светского государства и сторонников (или по крайней мере марионеток) исламских террористов.
То, что «фейсбуковская» революция в Египте способствовала, по крайней мере в краткосрочной перспективе, замене светского (пусть и репрессивного) режима правительством, где преобладают «Братья-мусульмане», лишь подчеркивает справедливость утверждений Морозова: нельзя думать, будто все, к чему ни прикоснется интернет, превращается в «золото» демократии и плюрализма. Наша убежденность в том, что все народы мира только и жаждут «освобождения», сегодня, в рамках Internet Freedom Agenda, выглядит столь же наивной и упрощенческой, как и во времена Джорджа Буша-младшего, когда аналогичная идея побудила его советников-неоконсерваторов заняться «освобождением» Ирака — под аккомпанемент заявлений вроде «мы теперь империя, и своими руками формируем реальность».
Но может быть Морозов просто пессимист? В послесловии ко второму изданию «Сетевого заблуждения», написанном в октябре 2011 года, он отвергает ярлык «киберпессимиста», который навешивают ему критики, и характеризует свои убеждения как «киберагностицизм» — «непреклонный отказ занимать любую позицию в вопросе о том, является ли интернет орудием освобождения или репрессий». Вряд ли кто-то станет спорить с его тезисом о том, что оценивать действия сетевых политических активистов следует не «только с точки зрения эффективности в достижении целей, которые они перед собой ставят», но и с точки зрения «„экологического“ воздействия на порождающую их политическую культуру в целом».
Те, кто придерживается, как выразился философ Томас Соуэлл, «ограниченного представления» о возможностях совершенствования человека и общества, несомненно одобрят неприятие Морозовым «утопической социальной инженерии — амбициозных, неоднозначных и зачастую во многом абстрактных попыток переделать мир в соответствии с каким-либо грандиозным замыслом». Но работа Морозова — лишь первый шаг в разработке концептуальной основы «интернет-реализма». Как отмечает Адам Тирер в рецензии на «Сетевое заблуждение», проблема заключается в том, что Морозов почти не высказывается о том, как применять интернет-реализм на практике. Его нормативные выводы по большей части основываются на описательных прогнозах вероятных путей будущего развития политической активности в интернете. А ведь подобная концептуальная основа, пусть и не идеальная с прогностической точки зрения, необходима, чтобы определить, «работает» ли сетевая активность (в нормативном плане).
К счастью, нам не нужно создавать эту основу с нуля. Фридрих Хайек как-то заметил: «Любопытная [то есть одновременно уникальная и пробуждающая полет мысли] задача экономической науки заключается в том, чтобы показывать людям, как мало они знают о том, что, по их мнению, им по силам создать». Этот неумолимый скепсис уже успел совместиться с политологией, породив научную школу «общественного выбора» — Нобелевский лауреат Джеймс Бьюкенен остроумно охарактеризовал ее суть как «политику без романтики».
Один из теоретиков школы общественного выбора, Мансур Олсон, предоставил нам подходящую точку отсчета. В своем фундаментальном труде «Логика коллективных действий», вышедшем в 1965 году, он протестировал казалось бы простую гипотезу: «Если у членов некоей группы есть общие интересы или цель, и если достижение этой цели им выгодно, индивиды, входящие в данную группу, при условии, что они действуют рационально и в собственных интересах, будут стремиться обеспечить ее реализацию».
Но если это так, общественная активность была бы делом настолько легким, что и необходимости в ней бы не было: любые проблемы, в решении которых мы заинтересованы, уже должны быть решены — или, по крайней мере, в этих целях уже должны быть созданы общественные движения, чья сила будет прямо пропорциональна уровню осознания проблемы гражданами. Но в действительности политический «рынок», естественно, несовершенен — об этом вам скажет любой сирийский оппозиционер или американский общественный деятель. В чем же причина?
Руководствуясь логикой экономической науки, Олсон разъяснил главную проблему «коллективных действий»: «Если группа не малочисленна, или если не существует принудительного либо иного механизма, заставляющего индивидов действовать в общих интересах, рационально мыслящие, руководствующиеся личными интересами люди не будут что-либо предпринимать ради обеспечения общих или групповых интересов».
Что такое общественная активность, если не попытка «заставить индивидов действовать в общих интересах»? Однако простое объединение большого числа людей ради какой-то цели часто не дает результата. Вы когда-нибудь задумывались, почему в американской пищевой промышленности вместо сахара используется кукурузная патока с высоким содержанием фруктозы? Причина в том, что горстка фермеров, выращивающих кукурузу во Флориде, и свекловодов со Среднего Запада, чье производство еще менее эффективно, «взяла в заложники» аграрную политику страны — в результате из-за импортных тарифов внутренние цены на сахар превышают цены на патоку. Повышение цен на сахар в прошлом году на 3,86 миллиарда долларов легло бременем практически на всех американцев — почему же мы давно уже не сорганизовались, чтобы покончить с этим неприкрытым присвоением сверхдоходов? Причина в том, что многочисленные группы (например, всех потребителей) сорганизовать крайне трудно, и немногочисленные группы интересов зачастую «бьют» их на лоббистском фронте. Таким образом, общественная активность нередко вообще никак не проявляется.
Может ли Интернет исправить дело? В статье, опубликованной в 2003 году, Артур Лупиа и Гизела Син, политологи из Мичиганского университета, взяли в качестве исходной предпосылки следующий тезис: «Развитие технологий меняет устоявшиеся представления о том, что люди способны узнать друг о друге». Тем самым они ставят под сомнение некоторые из ключевых гипотез Олсона. Самый важный их вывод заключается в следующем: «Развитие технологий может придать группам, некогда парализованным собственной многочисленностью, способность добиваться успеха коллективными усилиями». В то же время они полагают, что активность некоторых групп из-за цифровых технологий может еще больше затрудниться. Столь неоднозначный результат побудил авторов к выводу о необходимости дальнейшего изучения проблемы, чрезвычайно напоминающему призыв Морозова к «киберреализму»: «Одним словом, наши исследования показывают, насколько важно более конкретное отношение к роли коммуникации в теориях коллективных действий. Без такой конкретики трудно понять, влияет ли технический прогресс, меняющий стимулы и возможности в коммуникационной сфере, на объединение людей, и если влияет, то каким образом».
Поэтому возьмем наиболее очевидный конкретный пример: SOPA. Противникам авторских прав удалось с завидным успехом использовать социальные сети для мобилизации общественности против групп интересов — об этом наглядно свидетельствует данный график.
Как это получилось? И почему они сумели блокировать SOPA, хотя прежде целый ряд актов, расширяющих сферу авторских прав, успешно принимался?
Очевидно, социальные медиа позволяют снизить организационные издержки, особенно на привлечение новых членов в ряды движения. На другой, не столь очевидный феномен указывают Лупиа и Син: социальные медиа повышают «заметность», то есть «способность членов группы обращать внимание на действия друг друга». Даже в 2003 году еще трудно было установить, выполнили ли друзья вашу просьбу поучаствовать в борьбе за какое-либо общее дело. Сегодня, однако, совсем нетрудно призвать их «поделиться с другими» материалами, которые вы разместили на Facebook или Twitter — и «заметить», последовали ли они этому призыву. Как отметил недавно общественный деятель Патрик Руффини в интервью National Public Radio, «мы давно уже поняли, что самый серьезный фактор, влияющий на характер голосования человека — это рекомендация друга... И то, что в потоке новостей на Facebook вы можете видеть, как ваш знакомый, которому вы доверяете, принимает участие в политической кампании, — это фактор, который любой из сегодняшних активистов не преминет задействовать в своих целях».
Лупиа и Син пришли к аналогичному выводу: «Развитие технологий преобразует условия, в которых действия отдельных людей остаются по сути анонимными, в среду, где люди способны требовать друг от друга „отчета“ за свои действия». Хотя у этого явления есть и очевидная обратная сторона (оно облегчает государству слежку за активистами), оно имеет важнейшее значение для понимания причин, по которым социальные медиа способствуют общественной активности.
Социальные медиа позволяют «постоянно бомбардировать» членов многочисленных групп — например, пользователей Twitter — «пропагандистскими материалами о благородных целях той или иной кампании», создавая «социальное давление, в чем-то напоминающее то, что возникает при общении членов группы лицом к лицу». Самый эффективный способ сымитировать такое «личное давление» — замена вашего фото на Facebook лозунгом «Остановим SOPA». Именно так многие и поступали.
Джерри Брито, эксперт по интернету из Центра Mercatus, расценивает провал SOPA как пример способности Всемирной паутины стимулировать эффективные коллективные действия и одновременно преодолевать связанную с ними проблему в сфере общественного выбора: речь идет о «рациональном неведении» (большинство избирателей не желают тратить время на то, чтобы подробно ознакомиться с вопросами о субсидиях на сахар, чрезмерном разрастании авторских прав и др.). В то же время он утверждает: «Нам вряд ли часто придется сталкиваться с такими всплесками озабоченности общественности. Причина с том, что вопрос о SOPA обладал уникальным набором характеристик, позволявших воспользоваться латентным потенциалом интернета для преодоления проблемы рационального неведения и стимулирования коллективных действий многочисленных групп».
В частности, отмечает он, конфликт вокруг SOPA а) был прост для понимания (по крайней мере на уровне поверхностных, но эффективных лозунгов типа «расширение авторских прав равносильно цензуре»); б) позволял сплотить разнородные силы, приверженные свободе слова; и в) был связан с корпоративными интересами, что способствовало усилению активности «снизу». Все эти замечания справедливы. Но, как и в случае с прогнозами Морозова относительно «темной стороны» политической активности в интернете, здесь трудно сказать, какой сложится баланс в дальнейшем.
Интернет несомненно усиливает возможности многочисленных, но разнородных групп (например, его преданных пользователей) по самоорганизации в борьбе со сплоченными, но узкими группами интересов. В Вашингтоне любой, кто причастен к вопросам технической политики, подтвердит вам, что провал SOPA заставил Конгресс вести себя осторожнее, по крайней мере в сфере регулирования интернета, где опасения ответных действий со стороны «цифровых активистов» наиболее серьезны. В то же время Палата представителей только что приняла закон о кибербезопасности, и тот факт, что некоторые активисты окрестили его «сыном SOPA», этому не помешал. Значит ли это, что интернет-активность «дала сбой»? Может быть, политики уже скорректировали свои подходы, и теперь делают по сути то же, что и собирались делать? В какой-то степени да. Но куда очевиднее другое: победа «сетевых активистов» над SOPA заставила Конгресс тщательнее подойти к разработке Закона о кибербезопасности и привлечь к этому процессу независимых экспертов. Прогресс выглядит особенно значимым на фоне предпринятой прошлым летом попытки главного архитектора SOPA конгрессмена-республиканца от штата Техас Ламара Смита протащить через парламент акт, предписывающий провайдерам широкополосного интернета следить за пользователями и передавать полученную информацию властям. Впрочем, лишь время покажет, кто возьмет верх в этих спорах.
Но даже после этого останется неясным, извлечем ли мы нужные уроки из того, что произойдет. Главный тезис этой статьи заключается в том, что мы обладаем весьма ограниченным аналитическим инструментарием для прогнозирования вероятности новых массовых акций протеста вроде тех, что сопровождали борьбу с SOPA, а также их эффективности. Аналогичным образом, мы плохо представляем, что нужно делать для поддержки демократизации в долгосрочной перспективе. Для ответа на «нормативные» вопросы Морозова относительно сетевой активности требуются более совершенные научные модели. Основой для них может послужить теория общественного выбора в сочетании с анализом исторических, культурных и социальных факторов, который считает необходимым Морозов.
Чтобы лучше понять суть сетевой политической активности — и направить ее на благие цели — необходимо сделать четыре замечания. Во-первых, те же методы и инструменты интернет-активности, что используются для влияния на государство, изменения его политики и смены режима, ежедневно применяются для поддержки тех или иных кампаний филантропического, культурного и философского порядка, а также чтобы «дисциплинировать» бизнес — от любимой кофейни на углу до гигантских транснациональных корпораций. Эти примеры могут дать нам больше уроков о сути общественной активности, поскольку они более распространены и просты, чем революции.
Во-вторых, главное орудие интернет-активистов — нанесение репутационного ущерба своим противникам, будь то диктаторы, чьи жестокости становятся достоянием гласности через YouTube, конгрессмены, опасающиеся прослыть сторонниками цензуры, или местные бизнесмены, желающие избежать негативных отзывов в блогах и на Yelp. Но репутационный фактор дисциплинирует и сами группы активистов — это, кстати, может служить ответом на один из вопросов, сильнее всего тревожащих Морозова. Экономисты давно уже изучают «репутационный рынок», но у нас до сих пор нет полного понимания, как его изменило появление интернета. Профессор-правовед Эрик Голдман из Университета Санта-Клары предлагает свое видение проблемы в работе «Регулирование репутационной информации» (Regulation of Reputational Information), вошедшей в сборник статей, опубликованный в прошлом году TechFreedom под названием «Следующее цифровое десятилетие: статьи о будущем интернета» (он содержит также статью Морозова, где тот подытоживает свои аргументы). Главный вывод Голдмана заключается в том, что сетевые «репутационные» системы (например сайты с отзывами потребителей или рейтинги eBay) играют роль «вспомогательной невидимой руки», содействующей «главной невидимой руке» личной заинтересованности (по Адаму Смиту), «помогая потребителям принимать правильные решения о том, к кому из торговцев обратиться». Эта ситуация существовала и в доинтернетовскую эпоху, но на онлайновом репутационном рынке информация распространяется намного быстрее и с куда меньшими затратами. В свою очередь, эти репутационные системы испытывают влияние «третьей невидимой руки» — самого репутационного рынка.
В конечном итоге эффективность информационных рынков определяется наличием пригодных к использованию данных. Так, за счет нового онлайнового информационного ресурса Smart Disclosure само правительство может предоставить активистам почву для деятельности. Как утверждает Брито, снижение информационных издержек способствует преодолению «рационального неведения» у избирателей. Пример с Google's Transparency Report (где сообщается, насколько часто власти различных стран требуют от Google передачи данных о пользователях или снятия тех или иных материалов) свидетельствует как о способности частной компании оказывать «репутационное давление» на власти, так и о том, что за счет большей открытости относительно своих взаимоотношений с государством такая компания может улучшить собственную репутацию.
В-третьих, активисты, действующие в основном на репутационном рынке, уже меняют характер отношений интернет-компаний с пользователями. Самым наглядным примером стала акция Facebook, запустившего в 2006 году News Feed — бегущую строку с информацией о том, какими материалами делятся «френды». Парадоксально, но факт — люди, возмутившиеся такой «слежкой», объединялись в борьбе против этого новшества через сам Facebook, пользуясь повышением «заметности» своих сообщений благодаря тому же News Feed. Facebook исправил эту и другие ошибки, создав механизм для сбора отзывов пользователей и их голосования по поводу изменений в правилах сайта. Страничка Facebook Site Governance, «понравившаяся» двум миллионам пользователей, возможно представляет собой пусть и скромный, но первый шаг к самоуправлению в социальных сетях, за которое выступает Ребекка Маккиннон в своей новой книге «С согласия „сетевого народа“: всемирная борьба за свободу в Интернете».
В-четвертых, пожалуй наиболее важная политическая дискуссия, вытекающая из этого вопроса, касается ответственности интернет-посредников. Как справедливо отмечает Маккиннон, возложение на «посредников... ответственности за поведение пользователей — это правовой механизм, позволяющий неподотчетным правительствам делегировать частному сектору основные функции в области цензуры и слежки». Какими бы благородными целями — защитой детей, авторских прав, обеспечением кибербезопасности и преследованием за клевету — она ни обосновывалась, ответственность посредников усиливает возможности репрессивных режимов и стимулирует корпорации к цензурированию контента или отказу от предоставления пользователям открытых форумов для выражения своих взглядов. Так или иначе, у властей есть возможность связать по рукам и ногам интернет-активистов. Для предотвращения подобной косвенной «архитектонической цензуры» необходимо лучше понимать функционирование цифровых медиа.
В конечном итоге понимание механизмов интернет-активности может помочь государству в его попытках манипуляции интернетом теми самыми путями, что вызывают беспокойство Морозова — точно так же, как понимание механизмов общественного выбора может облегчить «подстройку» электоральных решений в пользу действующих властей. Но то же самое относится к медицине и многим другим отраслям науки. Да, интернет — не универсальное орудие для совершенствования нашего мира, но чем больше мы понимаем, как он меняет наши взаимоотношения, тем больше у нас будет возможностей направить его развитие в гуманистическом направлении.
inliberty
read more...
Показаны сообщения с ярлыком политика. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком политика. Показать все сообщения
вторник, 26 июня 2012 г.
вторник, 22 мая 2012 г.
История гражданского неповиновения от Сократа до Мартина Лютера Кинга
Лекция, прочитанная Тамарой Эйдельман 12 мая перед лагерем «ОккупайАбай», была расширена и исправлена автором для OPENSPACE.RU.
Понятие гражданского неповиновения обычно связывается со второй половиной XIX века и веком XX, тем более что его ввел в обиход американский писатель Генри Дэвид Торо в 1848 году. Но в то же время надо вспомнить слова Махатмы Ганди: «Truth and non-violence are as old as the hills» («Правда и ненасилие существуют столько же, сколько и эти холмы»). И действительно во все времена находились люди, которые пытались мирным путем противостоять государственному насилию.
Американский философ Рональд Дворкин выделил три типа гражданского неповиновения. Integrity-based («основанный на честности») — люди отказываются повиноваться законам, которые они считали аморальными (так, Лев Толстой протестовал против смертной казни или военной службы). Justice-based — «основанный на правосудии» — люди протестуют против закона, который, с их точки зрения, не соответствует Конституции (так, американские активисты 50-х и 60-х сражались против законов южных штатов, противоречащих федеральным решениям). И, наконец, policy-based — «основанный на политике» — законам не подчиняются, пытаясь изменить неверную политику государства (так действовали в какой-то мере борцы за независимость Ирландии).
Все эти три типа гражданского неповиновения объединяет готовность человека к сознательному отказу от выполнения закона при ясном понимании всех возможных последствий такого поведения. По сути, гражданское неповиновение предполагает, что личная ответственность человека за происходящее может оказаться важнее необходимости подчиняться букве закона.
Один из первых случаев гражданского неповиновения зафиксирован Софоклом. Весь сюжет его трагедии «Антигона» — не что иное, как история гражданского неповиновения. Оба брата Антигоны, Полиник и Этеокл, погибли в сражении. Этеокл погиб, защищая родные Фивы, а Полиник привел на родину врагов. Дядя Антигоны, Креонт, правитель Фив, приказывает с почестями похоронить Этеокла, но тело Полиника оставляет непогребенным, пригрозив смертной казнью тому, кто нарушит это распоряжение. Но Антигона не может оставить непогребенным брата. В разговоре с Креонтом она ясно формулирует основную идею гражданского неповиновения.
Креонт:
— А ты мне отвечай, но не пространно,
Без лишних слов, — ты знала мой приказ?
Антигона:
— Да... Как не знать?
Он оглашен был всюду.
Креонт:
— И все ж его ты преступить дерзнула?
Антигона:
— Не Зевс его мне объявил, не Правда,
Живущая с подземными богами
И людям предписавшая законы.
Не знала я, что твой приказ всесилен
И что посмеет человек нарушить
Закон богов, не писанный, но прочный.
Ведь не вчера был создан тот закон,
Когда явился он, никто не знает.
И, устрашившись гнева человека,
Потом ответ держать перед богами
Я не хотела. Знала, что умру
И без приказа твоего, не так ли?
До срока умереть сочту я благом.
Тому, чья жизнь проходит в вечном горе,
Не прибыльна ли смерть? Нет, эта участь
Печали мне, поверь, не принесет.
Но если сына матери моей
Оставила бы я непогребенным,
То это было бы прискорбней смерти;
О смерти же моей я не печалюсь.
Коль я глупа, по-твоему, — пожалуй,
Я в глупости глупцом обвинена.
Антигона утверждает: есть законы, которые значат больше, чем законы, защищаемые государством. Это законы совести, чести, человеческого достоинства.
Сократ, наверное, удивился бы, узнав, что стал предметом лекции о гражданском неповиновении. Он всегда подчеркивал, что был законопослушным гражданином. Всю жизнь он старательно выполнял свои обязанности, служил в армии и, даже ожидая казни в тюрьме, отказался бежать, объяснив своим ученикам, что не хочет разрушить все законодательное здание.
«Если бы, чуть только собрались бы мы отсюда удрать — или как бы это там ни называлось, — вдруг пришли Законы и Государство, стали и спросили: “Скажи-ка, Сократ, что это ты задумал делать? Не замыслил ли ты этим своим поступком, который собираешься совершить, погубить нас, Законы, и все Государство, насколько это от тебя зависит? Или, по-твоему, еще может стоять целым и невредимым то государство, в котором судебные приговоры не имеют никакой силы, но по воле частных лиц становятся недействительными и отменяются?”» (Платон. «Критон»). Дальше Сократ подробно объясняет, какие претензии предъявили бы ему Законы. Он ведь не возражал против них, когда они определяли то, как воспитывали его родители, то, как он жил в Афинах. Они защищали его, и он никогда не выступал против них, никогда ими не возмущался и не уехал в другой город, хотя никто не лишал его этой возможности. Значит, теперь, когда один из этих законов применили против него, он не может бежать, так как это означало бы отрицание всех афинских законов вообще. Сократ заплатил жизнью за это убеждение, он выпил чашу цикуты, простился с родными и умер, окруженный плачущими учениками, которых успокаивал, объясняя, что хоронить они будут только его тело, а он сам, Сократ, будет уже где-то совсем в другом месте. В последний момент, когда тело его уже холодело, он вспомнил об одном невыполненном обязательстве: он умирал от яда, и поэтому нужно было принести искупительную жертву богу врачевания Асклепию. Поэтому последними словами Сократа были: «Мы должны Асклепию петуха, так отдайте же, не забудьте».
Но историю о законопослушном Сократе можно повернуть и под другим углом. По сути дела, он говорил вот о чем: если ты не протестуешь против существующих законов, это означает, что ты несешь за них ответственность, даже если ты далек от политики. Сам Сократ, как мы знаем из платоновской «Апологии Сократа», всегда исходил из того, что его совесть, его представления о добре и зле важнее, чем повиновение законам государства. Когда его привели на суд, обвинив в развращении молодежи, которую он якобы учил протесту и неверию, Сократ заявил следующее:
«Даже если бы вы меня отпустили и при этом сказали мне: на этот раз, Сократ, мы не согласимся с Анитом и отпустим тебя, с тем, однако, чтобы ты больше не занимался этим исследованием и оставил философию, а если еще раз будешь в этом уличен, то должен будешь умереть, — так вот, говорю я, если бы вы меня отпустили на этом условии, то я бы вам сказал: “Желать вам всякого добра — я желаю, о мужи афиняне, и люблю вас, а слушаться буду скорее бога, чем вас, и, пока есть во мне дыхание и способность, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только встречу, говоря то самое, что обыкновенно говорю: о лучший из мужей, гражданин города Афин, величайшего из городов и больше всех прославленного за мудрость и силу, не стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и о почестях, а о разумности, об истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше, — не заботишься и не помышляешь?” …Вот почему я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет — поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз».
Суд в Афинах был устроен довольно демократично: 500 судей выбирали по жребию из обычных афинских граждан. Тот, кто предъявлял обвинение, сам его и обосновывал, и обвиняемый тоже защищал себя сам. Поэтому обвинители Сократа опасались, что он своими речами сможет легко убедить судей. Но Сократ как будто нарочно провоцировал. Он объяснял судьям, что так же, как овод, который постоянно будоражит быков и не дает им успокоиться, он не даст успокоиться жителям Афин, которых обращает к добру и правде. Раздраженные простые ремесленники и торговцы признали его виновным. После этого Сократ должен был по афинским законам сам назначить себе наказание. Это была своеобразная проверка на степень раскаяния. Друзья советовали Сократу назначить себе большой штраф и таким образом косвенно признать свою вину. Ученики легко собрали бы нужную сумму. Вместо этого Сократ заявил, что за свои труды приговаривает себя к обеду в Пританее. Пританей — это место, где заседали афинские чиновники, пританы. Обед в Пританее обычно устраивали в честь победителя на Олимпийских играх. Вот к этому почету Сократ себя и приговорил. Разъяренные судьи вынесли ему смертный приговор.
На что Сократ им спокойно ответил: «От смерти уйти нетрудно, о мужи, а вот что гораздо труднее — уйти от нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем, что идет тише, а мои обвинители, люди сильные и проворные, — тем, что идет проворнее, — нравственною порчей. И вот я, осужденный вами, ухожу на смерть, а они, осужденные истиною, уходят на зло и неправду; и я остаюсь при своем наказании, и они — при своем. Так оно, пожалуй, и должно было случиться, и мне думается, что это правильно… Но вот уже время идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме бога».
В судьбе Сократа содержится еще один урок, важный для развития гражданского неповиновения. Сократ заявил на суде, что его «даймоний», его «ангел-хранитель», как мы сказали бы сегодня, советует ему не занимать государственных должностей потому что если государство правит несправедливо, то честному человеку на государственной должности не выжить. Один раз Сократ занимал некую выборную должность, и как раз в это время в Афинах установилась тирания Тридцати. Правители вызвали к себе нескольких человек, в том числе и Сократа, и приказали им привезти с острова Саламина человека, которого должны были казнить. Все покорно отправились исполнять приказание, кроме Сократа, который повернулся и ушел домой. Если бы вскоре тиранов не свергли, Сократ заплатил бы за этот отказ жизнью. Отсюда — важный вывод. Очень часто на гражданское неповиновение были способны люди, которые отказывались участвовать в жизни государства. Гражданское неповиновение — это борьба частных лиц, делающих личный выбор.
Еще в древности был заложен и другой вариант гражданского неповиновения: полное отрицание каких-либо норм и правил. Так вел себя Диоген, которого Платон называл «Сократом, сошедшим с ума». Диоген и правда вел себя как безумец. Он, как мы знаем, жил в бочке, вернее, в глиняном пифосе, просил Александра Македонского не загораживать ему солнце, называл себя «собака Диоген», просил милостыню у статуй, летом валялся на раскаленном песке, зимой прижимался к мраморным холодным изваяниям, ходил с фонарем и говорил: «Ищу человека» — а когда люди приходили, набрасывался на них с палкой со словами: «Я звал людей, а не дерьмо». Казалось бы, он просто сумасшедший. Но это было абсолютно продуманное поведение. Диоген — своеобразный «хиппи» Древнего мира, с него начинается традиция полного отрицания общепринятого порядка. Девизом Диогена и других киников можно считать слова: «Лучше быть животным, чем человеком, лучше быть рабом, чем свободным, лучше быть бедным, чем богатым, лучше быть варваром, чем эллином». Для древних греков они звучали полным бредом. Их идеалом, конечно же, был здоровый, богатый, свободный грек. И вдруг Диоген выворачивал все наизнанку, он отрицал то, на чем основывалась жизнь античного полиса. Диоген являл гражданское неповиновение, доведенное до предела.
В течение многих последовавших за античностью веков гражданского неповиновения в его ненасильственной форме практически не существовало. Хотя в какой-то мере им было поведение первых христиан, которые не сопротивлялись своим мучителям, отправлявшим их на съедение диким зверям. Таковы знаменитые слова святой Бландины из Лиона. Когда ее подвергали ужасным пыткам, она, по словам автора жития, все время повторяла одну фразу: « Мы христиане, мы не делаем ничего дурного». Это тоже вариант гражданского неповиновения.
Но в общем и целом в течение примерно двух тысяч лет все те, кому не нравилась власть, сразу же хватались за оружие. Так продолжалось до XVIII века, то есть до того периода, когда начало возникать гражданское общество в его теперешних формах. Вместе с ним стало возрождаться и гражданское неповиновение. Одним из первых его примеров была знаменитая клятва в Зале для игры в мяч.
В 1789 году Людовик XVI после полуторавекового перерыва созвал Генеральные штаты в надежде справиться с финансовым кризисом, терзавшим страну. Генеральные штаты во Франции были представлены духовенством, дворянством и третьим сословием, буржуазией. В рамках Генеральных штатов представители буржуазии выступили с требованиями, на которые король не хотел соглашаться. В результате третье сословие и присоединившаяся к ним часть дворян и духовенства объявили себя Национальным собранием и заявили, что они выражают интересы всего французского народа и могут начать работать над составлением Конституции. Людовику это, безусловно, не могло понравиться. В это же время умирает его сын, а во время королевского траура по традиции должны быть отменены все публичные мероприятия. Но депутаты расходиться не собирались. В один прекрасный день они явились в Зал малых королевских забав в Версале, где проходили их собрания, и обнаружили дверь закрытой. На ней висел королевский приказ, повелевавший им разойтись. Депутаты в растерянности пошли по аллеям Версальского парка и через некоторое время обнаружили там пустой и открытый Зал для игры в мяч, куда они зашли и где дали свою знаменитую клятву, запечатленную на картине Жака-Луи Давида: не расходиться, пока не выполнят свой долг перед народом. Через три дня король прислал к ним посланца, который еще раз приказал депутатам разойтись. Ему ответил граф Мирабо: «Вы, тот, кто не имеет права находиться здесь среди нас. Отправляйтесь к вашему господину и передайте ему, что мы не уйдем». Мы знаем, конечно, что потом разразилась кровавая Великая французская революция со всеми ее благодетельными и ужасными последствиями, но в начале ее мы видим как раз один из ранних примеров гражданского неповиновения.
Прошло еще несколько десятилетий, и в США, в городе Конкорд штата Массачусетс, родился человек по имени Генри Дэвид Торо. Он получил университетское образование, некоторое время пытался работать учителем, но быстро понял, что его призвание — литература. Именно Торо первым в XIX веке не только сформулировал теоретические принципы гражданского неповиновения, но и применил их на практике. Для Торо государство и собственность — это зло. Всю жизнь он пытался жить только трудами собственных рук, не пользуясь деньгами, которые приносил его семье их маленький бизнес. Он сам построил себе хижину в лесу, на берегу Уолденского пруда, и два года прожил в ней, питаясь тем, что выращивал. Об этих двух годах он написал прекрасную книгу «Уолден, или Жизнь в лесу». Но Торо знаменит не только этой книгой. Незадолго до того, как он переселился на берег Уолдена, к нему пришел сборщик налогов и попросил уплатить положенное. Налог был невелик — всего один доллар, но для Торо отказ от его уплаты был делом принципа. Как он сам объяснял, он готов платить налог на содержание школы и на строительство дорог, но не будет платить подоходный налог, так как не знает, на что пойдут эти деньги. При этом он не только был готов нести наказание за свое уклонение от уплаты налогов, но и четко обосновывал свою позицию в эссе «Гражданское неповиновение».
«Сегодня единственное подходящее место, какое Массачусетс может обеспечить своим свободным и наименее подавленным душам, — это его тюрьмы, куда они могут быть брошены по закону штата и куда они сели бы в соответствии со своими принципами. Кто-то может решить, что так они утратят влияние и их голоса больше не достигнут ушей правительства, что их, запертых в этих стенах, уже не будут учитывать как врагов, но они заблуждаются и не понимают, что куда более убедительно и решительно сражается с несправедливостью тот, кто хотя бы немного испытал ее на себе.
Меньшинство бессильно, пока оно соглашается с большинством — тогда оно даже не меньшинство, но оно непобедимо, когда препятствует чему-либо всеми своими устремлениями. Если государство будет поставлено перед выбором: либо посадить в тюрьму всех таких людей, либо положить конец войне и рабству — то оно не станет колебаться. Если бы тысяча человек не заплатили налоги в этом году, это не было бы такой жестокой и кровавой мерой, нежели, заплатив их, дать возможность правительству совершать насилие и проливать невинную кровь. По сути дела, это решающий фактор в мировой революции, если такая возможна. Если сборщик налогов или любой другой государственный служащий спросит меня, как было однажды: “Но что же мне делать?” — я отвечу: “Если вы действительно хотите что-нибудь сделать, откажитесь от своей службы”. Когда подданный отказался от лояльности, а офицер отверг службу — революция свершилась».
Торо оказал огромное влияние на все последующие представления о гражданском неповиновении. Лев Толстой много читал Торо и включал отрывки из его произведений в сборники, которые он составлял из текстов наиболее уважаемых им мыслителей разных времен. Махатма Ганди в течение многих лет не расставался с книгами Торо и постоянно их перечитывал. И Толстому, и Ганди было близко отрицание собственности и государственной власти у Торо. Помимо этого они так же, как и он, очень остро ощущали чувство личной ответственности каждого за происходящее в стране. По представлениям Торо, которые были хорошо понятны Толстому и Ганди, если ты не протестуешь против несправедливости, значит, ты тоже в какой-то мере виновен в происходящем.
По иному пути шел человек, пытавшийся добиться независимости Ирландии, Чарльз Стюарт Парнелл. Он, в отличие от Торо, не отрицал ни собственности, ни государства, наоборот, он баллотировался в британский парламент от созданной ирландцами партии и как раз пытался использовать для своей борьбы те возможности, которые ему предоставляло государство. Ирландия в XIX веке была, пожалуй, самой бедной частью Британской империи. Здесь практически не было промышленности, крестьяне жили в большой нищете, арендуя у помещиков кусочки земли, которые они обрабатывали традиционными методами. Если крестьянин был не в состоянии уплатить арендную плату, то лендлорд мог в любой момент согнать его с земли, и тогда несчастному с его семьей было просто некуда идти, потому что в городах работы практически не было. К тому моменту, когда Парнелл в семидесятые годы начал свою политическую деятельность, Ирландия еще очень хорошо помнила страшную травму 1847 года, когда в Ирландии погиб практически весь урожай картофеля, который был основной едой бедного населения. Страшный голод 1847 года сопровождался изгнанием массы бедных арендаторов с земли. В 70-е годы такого голода не было, но ситуация была ненамного лучше. В 1880 году урожай был плохим, и арендаторы одного лендлорда договорились с ним об уменьшении арендной платы на 10%. Позже они поняли, что и такую сумму заплатить не смогут, и стали просить о 25-процентной скидке. Такую скидку лорд давать отказался и велел своему управляющему согнать неплательщиков с земли. Звали управляющего Чарльз Бойкотт, и ненависть бедняков сконцентрировалась именно на нем. Как раз в это время Парнелл выступал перед крестьянами и спросил их, что бы они сделали с человеком, занимающим участок земли, с которого только что согнали их соседа. Из толпы раздались крики: «Убили бы! Застрелили!» На это Парнелл заявил, что он может предложить им куда более «милосердный и христианский способ, который заодно даст виновному возможность раскаяться. Если человек забирает себе ферму изгнанного человека, вы должны сторониться его на улицах своих городов, вы должны сторониться его в лавке, вы должны сторониться его на ярмарках и базарах и даже в домах молитвы — оставляйте его одного, подвергайте его моральной изоляции, пусть все остальные жители избегают его, как это было с прокаженными в прежние времена, — таким образом вы должны показать ему, как вам отвратительно совершенное им преступление».
Удивительным образом первой жертвой этой политики стал не человек, занявший чужую землю, а как раз Чарльз Бойкотт, обессмертивший таким образом свое имя. От него ушли все слуги, прачка, лакей. Бойкотт позже утверждал, что их запугивали, но, скорее, на них просто давило общественное мнение. К Бойкотту отказался приходить почтальон. Его племянник вызвался ходить в соседний городок за почтой, но по дороге ему добрые люди объяснили, что этого делать не надо. Пришла пора собирать урожай, а все работники Бойкотта разбежались. Бедняга написал письмо в Times, в Англии даже создали фонд помощи ему. На деньги фонда из Ольстера в имение Бойкотта доставили под огромной охраной работников, собиравших урожай. Эта операция обошлась в 10 тысяч фунтов, а урожай принес доход в 500 фунтов. В общем, Бойкотт понял, что в Ирландии ему не жить. Он решил переехать в Англию, но некому было управлять повозкой, на которую были погружены его вещи. Пришлось вызывать армейского кучера. Бойкотт со своей семьей приехал в Дублин, они хотели провести там неделю, но ни один отель не был готов их принимать. Наконец они нашли один отель, но жители Дублина пригрозили хозяину, что его тоже будут бойкотировать, и Бойкотту пришлось уехать на следующее утро. После этого другие помещики призадумывались, прежде чем сгонять крестьян с земли, а бойкот стал одним из наиболее распространенных средств гражданского неповиновения как в Ирландии, так и по всему миру.
Парнелл, между тем, проводил активную политику и в британском парламенте. Англичане в тот момент считали всех ирландцев чуть ли не дикими зверями, нищими, вечно пьяными варварами. Парнелл же был совершенно не похож на обычный образ ирландца. Во-первых, он был протестантом, чем уже сильно отличался от своих собратьев-католиков. Кроме того, он выглядел как холодный, замкнутый английский джентльмен, а вовсе не как шумный и говорливый ирландец. Уже одно это вызывало сильное удивление депутатов парламента. Даже его политические противники называли Парнелла одним из самых выдающихся людей всего девятнадцатого столетия, одним из самых сильных депутатов, он вызывал всеобщее уважение. Не случайно, когда власти в очередной раз попытались его скомпрометировать, обнародовав поддельное письмо о его связях с террористами, а Парнелл сумел оправдаться, то ему стоя рукоплескал весь парламент во главе с премьер-министром Гладстоном. Парнелл продолжал бороться за независимость или хотя бы автономию Ирландии. Для того чтобы вынудить парламент принять билль об автономии Ирландии, Парнелл и его соратники применяли метод обструкции. На довольно долгое время они практически остановили деятельность парламента, не нарушив при этом ни одного британского закона. Например, по закону депутата парламента нельзя было перебивать и не давать ему выступать. Поэтому Парнелл произносил бесконечные речи по любому поводу. Он сам и другие ирландские депутаты читали один за другим английские законы, комментировали их и тем самым не давали парламенту возможности что-либо обсуждать. По любому поводу они требовали голосования «разделением», при котором депутаты, голосующие «за», выходят в одну дверь, а «против» — в другую, и там вышедших подсчитывают. И вот по нескольку раз в день парламентариям приходилось вставать и тащиться в коридор, проклиная упрямых ирландцев. Парнелл сумел создать достаточно благоприятное для ирландцев общественное мнение, и билль о самоуправлении Ирландии несколько раз чуть не был принят в парламенте. Быть может, он в конце концов добился бы своего, если бы врагам все-таки не удалось его сломать. Слухи о его связях с террористами ирландцы перенесли достаточно легко, но когда выяснилось, что у него давний роман с замужней женщиной, которая родила от него троих детей, разразился скандал. Несмотря на то что Китти О'Ши развелась со своим мужем (бывшим ближайшим помощником Парнелла) и Парнелл женился на ней, традиционно мыслившие ирландцы возмутились. Партия, много лет возглавлявшаяся Парнеллом, сместила его с поста председателя, опасаясь провала на выборах, и вскоре он умер одиноким и сломленным. Однако сама идея использования законных способов борьбы против государства получила позже большое распространение. Так, обструкция — это метод, которым и до сегодняшнего дня пользуются парламентарии в самых разных частях света.
Между тем в то время, когда Парнелл блокировал работу британского парламента, а книги Торо расходились по всему миру, Лев Толстой переживал духовный кризис, который привел, как мы знаем, к кардинальному изменению всей его жизни. В советское время было распространено слегка насмешливое отношение к толстовцу. Создавалось впечатление, что толстовцы — это жалкие прихлебатели великого писателя, которые питаются кашкой, не едят мяса и не хотят служит в армии, в общем, ведут себя явно не по-мужски. Конечно, среди толстовцев встречались самые разные люди, однако, в принципе, философия Толстого, которую сам он определял как «непротивление злу насилием», означает не пассивную капитуляцию перед любыми несправедливостями, а совсем наоборот — энергичное противостояние злу, но только непривычными способами. Для Толстого, как и для Торо, собственность и государство — зло. Толстой, как мы знаем, пошел дальше Торо и в своем отрицании церкви. Американский писатель просто в какой-то момент официально заявил, что он больше не принадлежит ни к какой религиозной корпорации, и на этом его отношения с церковью прекратились. Толстой же неоднократно обрушивался на официальную церковь с обвинениями в том, что та отошла от заветов Христа, за что, собственно говоря, он и был отлучен от церкви.
При этом Толстой со всей своей огромной харизматической энергией призывал людей не просто сторониться государства и церкви, но активно противостоять им. Делать это он считал нужным примерно тем же способом, что и Торо, — не подчиняясь государственным законам, противоречащим законам божеским, тем законам, к которым стремится человеческая совесть. «Люди нашего времени не могут верить тому, чтобы повиновение законам гражданским или государственным удовлетворяло бы требованиям разумности человеческой природы. Люди давно уже знают, что неразумно повиноваться такому закону, в истинности которого может быть сомнение, и потому не могут не страдать, повинуясь закону, разумность и обязательность которого не признают» («Царство Божие внутри вас»). Толстой подробно разбирает выгоды и невыгоды подчинения и неподчинения законам и приходит к простому выводу. Те, кто подчиняется государственному давлению, платит налоги, служит в армии, получают множество выгод, но теряют спокойную совесть. Те же, кто этому давлению противостоит, оказываются в положении гонимых, но зато они живут по-божески. Приведем большую цитату.
«Кто бы я ни был, человек ли, принадлежащий к достаточным, угнетающим классам или к рабочим, угнетенным, и в том и в другом случае невыгоды неподчинения меньше, чем невыгоды подчинения, и выгоды неподчинения больше выгод подчинения.
Если я принадлежу к меньшинству угнетателей, невыгоды неподчинения требованиям правительства будут состоять в том, что меня, как отказавшегося исполнить требования правительства, будут судить и в лучшем случае или оправдают, или, как поступают у нас с менонитами, — заставят отбывать срок службы на невоенной работе; в худшем же случае приговорят к ссылке или заключению в тюрьму на два, три года (я говорю по примерам, бывшим в России), или, может быть, и на более долгое заключение, может быть, и на казнь, хотя вероятие такого наказания очень мало.
Таковы невыгоды неподчинения. Невыгоды же подчинения будут состоять в следующем: в лучшем случае меня не пошлют на убийства людей и самого не подвергнут большим вероятиям искалечения и смерти, а только зачислят в военное рабство: я буду наряжен в шутовской наряд, мною будет помыкать всякий человек выше меня чином, от ефрейтора до фельдмаршала, меня заставят кривляться телом, как им этого хочется, и, продержав меня от одного до пяти лет, оставят на десять лет в положении готовности всякую минуту явиться опять на исполнение всех этих дел. В худшем же случае будет то, что при всех тех же прежних условиях рабства меня еще пошлют на войну, где я вынужден буду убивать ничего не сделавших мне людей чужих народов, где могу быть искалечен и убит и где могу попасть в такое место, как это бывало в Севастополе и как бывает во всякой войне, где люди посылаются на верную смерть, и, что мучительнее всего, могу быть послан против своих же соотечественников и должен буду убивать своих братьев для династических или совершенно чуждых мне правительственных интересов. Таковы сравнительные невыгоды.
Сравнительные же выгоды подчинения и неподчинения следующие.
Для неотказавшегося выгоды будут состоять в том, что он, подвергнувшись всем унижениям и исполнив все жестокости, которые от него требуются, может, не будучи убитым, получить украшения красные, золотые, мишурные на свой шутовской наряд, может в лучшем случае распоряжаться над сотнями тысяч таких же, как и он, оскотиненных людей и называться фельдмаршалом и получить много денег.
Выгоды же отказавшегося будут состоять в том, что он сохранит свое человеческое достоинство, получит уважение добрых людей и, главное, будет несомненно знать, что он делает дело божье и потому несомненное добро людям.
Таковы выгоды и невыгоды с обеих сторон для человека из богатых классов, для угнетателя; для человека же бедного рабочего класса выгоды и невыгоды будут те же, но с важным прибавлением невыгод. Невыгоды для человека из рабочего класса, не отказавшегося от военной службы, будут еще состоять в том, что, поступая в военную службу, он своим участием и как бы согласием закрепляет то угнетение, в котором находится он сам» («Царство Божие внутри вас»).
Отвечает Толстой и на вечно актуальный вопрос о том, можно ли таким образом что-либо изменить. Не бессмысленно ли противостоять мощной государственной машине, если это делает лишь небольшое количество человек. Для Толстого здесь проблемы нет. Во-первых, он считает, что за небольшим количеством неподчиняющихся последуют другие. «Что, казалось бы, важного в таких явлениях, как отказы нескольких десятков шальных, как их называют, людей, которые не хотят присягать правительству, не хотят платить подати, участвовать в суде и в военной службе? Людей этих наказывают и удаляют, и жизнь идет по-старому. Казалось бы, нет ничего важного в этих явлениях, а между тем эти-то явления более всего другого подрывают власть государства и подготовляют освобождение людей. Это те отдельные пчелы, которые начинают отделяться от роя и летают около, ожидая того, что не может задержаться, — чтобы весь рой поднялся за ними. И правительства знают это и боятся этих явлений больше всех социалистов, коммунистов, анархистов и их заговоров с динамитными бомбами» («Царство Божие внутри вас»).
С другой стороны, для Толстого крайне важна личная ответственность каждого. Рассказывая о встреченном им поезде с солдатами, которых везли на подавление крестьянского выступления, для того чтобы они секли розгами таких же мужиков, как и они сами, как их отцы и матери, Толстой c болью восклицает: «Ведь всякое насилие зиждется только на них, на этих людях, которые своими руками бьют, вяжут, запирают, убивают. Ведь если бы не было этих людей — солдат или полицейских, вообще вооруженных, готовых по приказанию насиловать, убивать всех тех, кого им велят, ни один из тех людей, которые подписывают приговоры казней, вечных заключений, каторг, никогда не решился бы сам повесить, запереть, замучить одну тысячную часть тех, которых он теперь спокойно, сидя в кабинете, распоряжается вешать и всячески мучить только потому, что он этого не видит, а делает это не он, а где-то вдалеке покорные исполнители».
При этом, как и Торо, Толстой считает, что человек делается соучастником несправедливости не только в том случае, если он, например, покорно исполняет чужие несправедливые приказы. Для Толстого даже такое участие в жизни государства, как уплата налогов и уж тем более выполнение воинской повинности, преступно. Мало того, если человек не протестует против несправедливости, то это уже для Толстого означает соучастие, он сам мучительно переживает свою собственную ответственность за все, происходящее в стране. Свою знаменитую статью «Не могу молчать», в которой он протестовал против смертной казни, Толстой заканчивает поразительными словами, показывающими, насколько личным делом было для него любое проявление гражданского неповиновения: «Затем я и пишу это и буду всеми силами распространять то, что пишу, и в России, и вне ее, чтобы одно из двух: или кончились эти нечеловеческие дела, или уничтожилась бы моя связь с этими делами, чтобы или посадили меня в тюрьму, где бы я ясно сознавал, что не для меня уже делаются все эти ужасы, или же, что было бы лучше всего (так хорошо, что я и не смею мечтать о таком счастье), надели на меня, так же как на тех двадцать или двенадцать крестьян, саван, колпак и так же столкнули со скамейки, чтобы я своей тяжестью затянул на своем старом горле намыленную петлю».
Когда Толстой писал свои статьи, на другом конце света молодой индийский юрист Мохандас Карамчанд Ганди уже закончил образование в Англии и пытался начать юридическую практику на родине. Это у него не получилось, он был настолько мучительно застенчив, что практически не мог открыть рот в суде. Странно подумать, что это был тот самый человек, который вскоре поведет за собой миллионы. Не сумев получить практику в Индии, Ганди принял предложение отправиться в Южную Африку, где большая индийская диаспора нуждалась в юридических услугах. Однако он представлял себе, с каким уровнем государственного расизма ему придется там столкнуться. Конечно, в Англии, где Ганди учился, тоже были расисты. Но в Южной Африке расистскую политику проводило само государство. Ганди почувствовал это на своей шкуре в первый же день, когда его выкинули из вагона первого класса, несмотря на то что у него был билет и он был вполне прилично одет. На следующий день его избил водитель дилижанса, так как он хотел сидеть рядом с белыми. Ганди с ужасом понял, что индийцы в Южной Африке покорно принимают навязанные им условия жизни ради возможности заниматься бизнесом. Как раз в годы, проведенные им в Южной Африке, Ганди выработал принципы ненасильственной борьбы, которые он назвал «сатьяграха», что можно примерно перевести как «упорство в истине». Ганди понадобилось довольно много времени для того, чтобы убедить индийское население Южной Африки в необходимости ненасильственного сопротивления. Последней каплей стало введение властями обязательной регистрации для «цветного населения». Ганди и его сторонники семь лет боролись против регистрации, они устраивали демонстрации, сжигали регистрационные карточки, просто отказывались регистрироваться несмотря на то, что демонстрации разгоняли, их участников избивали и сажали в тюрьмы. Через семь лет регистрация была отменена. В 1915 году Ганди вернулся в Индию. В это время он был уже крайне популярным политическим деятелем. После этого он полностью сосредоточился на борьбе за независимость Индии.
Учение Ганди куда шире, чем просто политическая борьба за освобождение Индии. Ганди по сути дела — религиозный философ, стремившийся прежде всего к духовному преобразованию — как собственному, так и своих сторонников. Не случайно он получил почетное имя, под которым теперь его знает весь мир, — Махатма, что значит «Великая душа». Однако в политической сфере это проявлялось прежде всего в интенсивном использовании методов гражданского неповиновения. Ганди постоянно призывал своих сторонников к мирным кампаниям протеста, в которых с каждым годом участвовало все больше людей. Кампании эти могли быть самыми разными. Индийцы могли, например, бойкотировать визит принца Уэльского в Индию, и тому приходилось ехать по пустым улицам. Огромное влияние на жизнь Индии оказал бойкот английских товаров. Как раз в это время Ганди решил, что индийцы должны возродить старинное ремесло, самим производить ткани и ходить в домотканых одеждах. С этого момента образ Ганди оказался неразрывно связан с ручным ткацким станком, с которым он практически не расставался, поставив себе за правило как минимум час каждый день прясть пряжу, из которой потом делались ткани. Машинное производство британских фабрик к тому моменту практически вытеснило ручное производство тканей, ручной ткацкий станок с большим трудом удалось найти, однако вскоре тысячи сторонников Ганди сами пряли пряжу и ходили в домотканых одеждах, а британская текстильная промышленность несла колоссальные убытки.
Огромное впечатление на весь мир произвел знаменитый Соляной марш, совершенный Ганди в 1930 году, после того как англичане сделали производство соли исключительно государственной монополией. Ганди и его сторонники прошли несколько сотен километров до берега моря, причем по дороге к ним присоединялись все новые и новые люди. Дойдя до местечка Данди, Ганди демонстративно выпарил из морской воды небольшое количество соли. Конечно же, с экономической точки зрения это действие было бессмысленным, но с точки зрения организации протеста и сам марш, и выпаривание соли привлекли к движению за независимость огромное количество людей. После Соляного марша Ганди арестовали, в последующие недели были арестованы 60 тысяч его сторонников. Как раз в это время он выдвигает свой знаменитый призыв «Заполним тюрьмы», которому следуют и он сам, и его сторонники. Суть их действий сводится к простому механизму. Они осознанно (но обязательно мирно) нарушали английские законы, понимая, что за это понесут наказание, и не уклоняясь от этого наказания. И сам Ганди, и большинство близких ему людей много раз оказывались в тюрьмах, это, однако, их не останавливало. Единственное, что могло заставить Ганди прекратить кампанию, — это вспышки насилия. Несколько раз он объявлял о досрочном прекращении кампаний протеста из-за начинавшихся столкновений. Обыкновенно после этого он демонстративно наказывал сам себя, начиная голодать, чтобы очиститься от той скверны, которой предположительно был полон, раз не сумел убедить своих сторонников действовать только мирным путем. Впрочем, надо сказать, что при этом Ганди понимал, что бывают исключительные ситуации. Сам он говорил, что в ситуации, когда выбор существует только «между трусостью и сопротивлением», он бы выбрал сопротивление. Но Ганди был убежден в том, что практически всегда существуют другие альтернативы. Он разработал принципы, которым обязаны были следовать все участники сатьяграхи. Они никогда не должны были проявлять злость, но не должны были и уступать своим противникам, они обязаны были подчиняться властям, если те хотели их арестовать, отдавать свои личные вещи, если представители властей хотели их конфисковать, но не отдавать доверенные им чужие вещи. Они не должны были употреблять грубые слова и оскорблять своих врагов, не должны были оказывать почести британскому флагу, но в то же время были обязаны защищать представителей власти от оскорблений и нападений — даже с риском для собственной жизни.
В 1947 году, после провозглашения независимости Индии и разделения британских колоний на индуистскую Индию и мусульманский Пакистан, страну охватили этнические столкновения. Около десяти миллионов людей было убито в столкновениях индусов, мусульман и сикхов. Ганди немедленно объявил о том, что он будет голодать до смерти или же до того момента, пока погромы не прекратятся. Одновременно с этим его сторонники отправились во все концы Индии, убеждая людей прекратить кровопролитие. Конечно, невозможно подсчитать, сколько жизней спасла голодовка Ганди, но безусловно одно: он, конечно, способствовал умиротворению страны, заплатив за это в конце концов своей жизнью. Через год он был убит индуистским фанатиком, считавшим, что Ганди слишком покровительствует мусульманам.
Мартин Лютер Кинг говорил: «Наши цели нам дал Христос, а тактику — Махатма Ганди». И, конечно же, его борьба за права чернокожего населения США во многом следовала принципам Ганди, хотя Кинг, в отличие от Торо, Толстого и Ганди, не отрицал ни собственности, ни государства, не призывал к полному религиозному преображению. Он ставил перед собой куда более конкретные цели, однако добивался их теми же ненасильственными методами, которые были разработаны до него.
К середине XX века чернокожее население формально было уже сто лет как освобождено от рабства и уравнено в правах с белыми. Однако на деле в южных штатах было введено множество поправок к законодательству, которые фактически лишили цветное население многих прав. В южных штатах проводилась последовательная сегрегация: существовали школы для белых и черных, места в ресторанах и автобусах для белых и черных, даже туалеты отдельно для белых и черных. Чернокожее население не имело возможности голосовать, так как в южных штатах проводились тесты для избирателей, которые осознанно делались крайне сложными, чтобы бедные и неграмотные афроамериканцы не смогли их пройти и не получили право голоса.
Борьба афроамериканцев за свои гражданские права началась в 1955 году в городе Монтгомери, где Мартин Лютер Кинг был пастором. Негритянку Розу Паркс водитель выбросил из автобуса за то, что та отказалась уступить место белому пассажиру. После этого Кинг и его соратники, входившие в Лигу развития Монтгомери, призвали все цветное население бойкотировать автобусы. Это было тяжелое решение, так как, естественно, у большинства афроамериканцев не было машин, а значит, им приходилось теперь добираться на работу и с работы пешком или на велосипедах. Однако бойкот продолжался 381 день — больше года — до тех пор, пока общественный транспорт в Монтгомери не был десегрегирован. После этого подобные кампании начались во многих других южных городах.
Другим направлением борьбы стали кампании за десегрегацию школ. Проблема заключалась в том, что федеральное правительство признало раздельное обучение неконституционным, однако штаты не соглашались с этим решением. В 1957 году девять афроамериканских школьников получили возможность благодаря своим прекрасным оценкам поступить в колледж в городе Литтл-Рок. До дверей школы «Девятку из Литтл-Рока» сопровождали полицейские, однако, переступив порог школы, афроамериканцы оказывались во враждебном окружении белых студентов, постоянно их оскорблявших. Уже через несколько месяцев из школы выгнали первую представительницу «Девятки», которая вылила тарелку горячего супа чили на голову оскорбившей ее белой школьницы. До конца учебного года продержался только один из девяти, однако начало было положено, и постепенно, при поддержке федеральных властей и благодаря собственному мужеству, афроамериканцы в южных штатах добились права на совместное обучение.
В 1960 году четверо первокурсников пришли в один из торговых центров Woolworth в городке Гринборо в штате Северная Каролина. Они купили несколько товаров в разных частях торгового центра и сохранили чеки. После этого они зашли в кафе и заказали кофе. Их отказались обслуживать, так как все кафе в сети магазинов Woolworth были сегрегированы. Тогда они показали свои чеки и спросили: почему покупать в магазине они могут, а пить кофе — нет? Ответа не последовало, и все четверо остались сидеть за столиком в кафе до закрытия магазина. На следующий день новость попала в прессу и на телевидение. Через день в кафе сидели уже 60 афроамериканцев, через несколько дней 300 человек занимали столики в разных центрах сети Woolworth. После этого подобные акции произошли и в других городах Северной Каролины, и в других штатах. Повсюду чернокожие молодые люди, подчеркнуто аккуратно одетые и вежливые, приходили в сегрегированные кафе, требовали, чтобы их обслужили, а после отказа не уходили и занимали столики до закрытия. Через несколько месяцев компания Woolworth сдалась, первыми чернокожими посетителями, которых обслужили в их кафе, стали служащие компании.
1960 год в США стал также годом «поездок свободы», когда гражданские активисты, в большинстве своем приехавшие с севера, ездили по южным штатам, проверяя, соблюдается ли там федеральный закон, отменивший сегрегацию в автобусах и на автобусных станциях. Чернокожие и белые активисты садились вместе в автобусы, пытались заказать обед в придорожных кафе, воспользоваться туалетами на автобусных станциях. Их оскорбляли, избивали и арестовывали. Арестованные активисты отказывались выходить под залог, вынуждая таким образом местные тюрьмы платить за их содержание, что оказывалось довольно тяжелым бременем для местных бюджетов.
Пик движения за гражданские права обычно связывают с 1963 годом — со знаменитым походом на Вашингтон, в котором приняли участие 200 или 300 тысяч человек. Именно во время этого похода Мартин Лютер Кинг произнес свою знаменитую речь «I have a dream». Но и после 1963 года борьба продолжалась. Лето 1964 года стало «Летом свободы», когда тысячи добровольцев приехали в южные штаты, чтобы подготовить афроамериканцев к сдаче экзаменов для получения права голосовать.
Можно себе представить, как шокировали добропорядочных белых жителей Юга длинноволосые пришельцы с Севера, среди которых к тому же было довольно много евреев — их на Юге тоже не жаловали. Но афроамериканское население проявило небывалый энтузиазм. Занятия в летних школах имели огромную популярность. Правда, формально кампания не увенчалась успехом — из 17 000 учеников сдать экзамен смогли в результате меньше 2000. Но у «Лета свободы» были совсем иные последствия: резкая активизация чернокожего населения, включение его в борьбу за свои права, установление дружеских отношений с северными активистами. Ситуация менялась на глазах, и, как мы знаем, всего за несколько следующих лет все расистские ограничения в южных штатах были уничтожены.
История гражданского неповиновения далеко не ограничивается именами, о которых сегодня шла речь. Однако основные принципы такого подхода к политической борьбе сформировали как раз эти люди, для которых личная ответственность за происходящее была важнейшим принципом существования. Они исходили из того, что, даже оставаясь в стороне, человек становится соучастником творящихся вокруг него несправедливостей. Для них необходимым было активное противостояние государственному насилию, но противостояние обязательно мирное — и в этом важнейший урок, оставленный ими для нас.
openspace
read more...
read more...
понедельник, 9 апреля 2012 г.
Программировать для улучшения правительства
Может ли правительство управляться, как интернет, без разрешений и открыто? Программист и активист Дженнифер Палка верит, что может, и что приложения, созданные быстро и дёшево, являются новым мощным способом связать граждан и их правительства, а также их соседей.
Пару лет назад я начала программу — попытаться убедить звёзд программирования и дизайна взять год отпуска и поработать в одной среде, которая представляет практически всё, что мы должны ненавидеть — работу в правительстве. Программа называется «Программируй для Америки», и это примерно то же самое, что и Корпус мира, но для компьютерных фанатов. Мы выбираем несколько человек каждый год, и они работают с правительствами городов. Мы отправляем их не в леса третьего мира, а в дебри ратуши. Там они делают отличные приложения, работая с сотрудниками города. Однако на самом деле они просто показывают, на что способны современные технологии.
Знакомьтесь, Ал. Ал — пожарный гидрант в Бостоне. Тут он выглядит, как будто на свидание собрался, но на самом деле он ищет кого-то, кто его откопает из снега при снегопаде, потому что он знает, что не так-то легко тушить пожар, когда ты покрыт метром снега. Как же так случилось, что он ищет помощи столь уникальным способом? В прошлом году мы послали в Бостон команду парней по программе «Программируй для Америки». Они были там в феврале, а в прошлом году в феврале выпало много снега. И они заметили, что городские власти никак не займутся откапыванием гидрантов из-под снега. Но один парень по имени Эрик Майклс-Обер заметил кое-что ещё: горожане чистят тротуары прямо перед этими штуками. И он сделал то, что сделает любой хороший разработчик — он написал приложение.
Это небольшое симпатичное приложение, позволяющее усыновить гидрант. Так вы соглашаетесь откопать его, когда идёт снег. Если вы это делаете, вы можете дать ему имя, и он назвал самого первого Ал. А если ты не откопаешь, то кто-нибудь его может забрать. Так что сюда встроена игровая динамика. Это скромное маленькое приложение. Это, наверное, самое маленькое из 21-го приложения, которые парни написали за прошлый год. Но оно делает что-то, что не делает ни одна другая государственная технология. Оно распространяется, как вирус.
В ИТ-отделе Гонолулу есть парень, который заметил это приложение и понял, что они могут его использовать, но не для снега, а для удочерения сирен оповещения о цунами. Очень важно, чтобы эти сирены оповещения о цунами работали, но люди крадут из них батарейки. Поэтому он позволяет горожанам проверять их. Затем и Сиэтл решил использовать это приложение, чтобы горожане чистили забившиеся дождевые сливы. И Чикаго только что выпустил его для привлечения людей к чистке тротуаров, когда идёт снег. Теперь мы знаем о 9 городах, которые планируют его использовать. И это распространение идёт очень гладко, органически, естественно.
Если вы хоть что-то знаете о государственных технологиях, вы знаете, что это обычно не так. Обычно создание программы занимает пару лет. В прошлом году в Бостоне над одним проектом у нас работала команда из трёх человек на протяжении 2,5 месяцев. Он облегчает родителям выбор правильной государственной школы для их детей. Нам позже сказали, что традиционным способом это бы заняло как минимум два года и стоило бы примерно 2 миллиона долларов. И это ещё мелочь. Один проект в судебной системе Калифорнии уже обошёлся налогоплательщикам в 2 миллиарда долларов, и он не работает. И такие проекты есть на каждом уровне правительства.
Поэтому приложение, написанное за пару дней и распространяемое вирусно — это своего рода предупредительный выстрел правительственным институтам. Он подсказывает, как правительства могут работать лучше, не как частная компания, как многие думают. И даже не как ИТ-компания, а скорее как сам интернет. Это означает не спрашивать разрешений, обладать открытостью и высокой производительностью. И это важно. Но ещё важнее в этом приложении то, что оно представляет новое поколение решения проблемы управления — не как проблемы закостеневшего учреждения, а как проблемы совместного действия. Это и есть хорошая новость, потому что, как оказывается, при помощи цифровых технологий нам хорошо удаются совместные действия.
Есть большое сообщество людей, которые создают инструменты, нужные нам для эффективного совместного решения этих проблем. Это не только парни из «Программируй для Америки», это сотни других людей со всей страны, создающие приложения гражданского назначения каждый день в своих собственных сообществах. Они не поставили крест на правительстве. Они ужасно им недовольны, но они не жалуются, они его исправляют. Эти парни знают что-то, что мы потеряли из вида. А если оставить в стороне раздражение политикой и очереди в учреждениях, и все остальные вещи, которые нас так раздражают, то правительство, по сути своей, можно охарактеризовать словами Тима Орейли: «То, что мы можем сделать вместе, но не можем в одиночку».
Многие люди поставили крест на правительстве. И если вы — один из них, я прошу вас подумать, потому что многое меняется. Политика не меняется, правительство меняется. И поскольку правительство в итоге базируется на нас — помните, «Мы, люди…»? [начало Конституции США] — то, как мы об этом думаем повлияет на то, какие изменения будут происходить.
Я немного знала о правительстве, когда начала эту программу. Как и многие другие, я думала, что правительство — просто назначение чиновников на посты. Что ж, после двух лет я пришла к заключению, что правительство, особенно местное, занимается опоссумами.
Это городская горячая линия. Это сюда вы попадаете, если наберёте 311 в своём городе. Если когда-нибудь у вас будет шанс поработать в городской горячей линии, как случилось со Скоттом Сильверманом при участии в программе — кстати, они все это делают — вы обнаружите, что люди обращаются к правительству по самому широкому спектру вопросов, включая опоссумов, застрявших в корзине. Итак, у Скотта этот звонок. Он набирает «опоссум» в официальной базе знаний. Никаких результатов. Он звонит в ветеринарную службу. И наконец: «Послушайте, вы можете просто открыть все двери дома, включить очень громкую музыку и посмотреть, уйдёт ли он?» И это сработало. Ур-ра Скотту. Но на этом опоссумы не закончились.
В Бостоне не просто горячая линия. Там есть приложение, веб и мобильное, под названием Citizens Connect [Горожане на связи]. Мы не писали это приложение. Это — дело очень умных людей в Office of New Urban Mechanics в Бостоне. Итак, однажды — это настоящий отчёт — появилось это: «Опоссум у меня в корзине. Не знаю, мёртвый или нет. Как от него избавиться?» Но работа в Citizens Connect отличается. Скотт говорил один-на-один, а в Citizens Connect всё публично, поэтому это может увидеть каждый. И в этом случае, сосед это заметил. Следующий полученный отчёт гласил: «Я подошёл к этому месту, нашёл мусорку позади дома. Опоссум. Да. Живой? Ага. Перевернул мусорку на бок. Пошёл домой. Доброй ночи, опоссум».
Очень просто. Это здорово. Это смесь цифрового и реального. Это отличный пример того, как государство вовлекается в массовое сотрудничество. Но это и отличный пример государства как платформы. Я не имею в виду технологическое определение платформы. Я просто говорю о платформе для людей, позволяющей справляться самостоятельно и помогать друг другу. Один горожанин помог другому, но правительство сыграло здесь ключевую роль. Оно соединило двух людей. И оно бы соединило их с государственными службами при необходимости, но сосед — намного лучше и дешевле, чем государственная служба. Когда сосед помогает соседу, укрепляются сообщества. А вызвать ветконтроль дорого обходится.
Одна из важных вещей, которые нужно принимать в учёт — правительство это не политика. Большинство это понимают, но они думают, что одно зависит от другого. Например, что правительство зависит от наших голосов. Сколько раз мы выбирали политического лидера — а подчас на выбор нового политического лидера тратится много сил — а затем успокаивались и ждали, что правительство решит наши проблемы и поймёт нас, но ничего не менялось? Правительство похоже на глубокий океан, где политика — 5-сантиметровый слой сверху. А под ней находится бюрократия. Мы презираем это слово. Но именно это презрение превращает то, что нам принадлежит, и за что мы платим, в работающее против нас, и мы сами себя обезоруживаем.
Люди думают, что политика привлекательна. Если мы хотим, чтобы эта махина работала на нас, нам нужно сделать бюрократию привлекательной. Потому что именно там и работает правительство. Нам нужно ввязаться в механизмы работы правительства. Именно это сделала группа OccupytheSEC. Вы их видели? Это группа небезразличных граждан, которые написали очень подробный отчёт на 325 страниц в ответ на просьбу SEC прокомментировать Закон о Финансовой Реформе. Это не пример политической активности, это пример бюрократической активности.
Для тех, кто поставил крест на правительстве, пришло время задаться вопросом о том, какой мир мы хотим оставить нашим детям. Нужно видеть огромные проблемы, которые им нужно будет решить. Думаете, мы доберёмся до цели, не приведя в порядок одну структуру, которая может действовать от лица всех нас? Мы не можем без правительства, и нам оно нужно для большей эффективности. Хорошая новость в том, что технологии дают возможность полностью изменить функции правительства так, чтобы оно распространялось на всех путём укрепления гражданского общества. У нас есть поколение, выросшее в интернете. Они знают, что не так уж сложно делать дела вместе — нужно просто построить правильные системы.
Средний возраст наших участников — 28, так что я с завистью признаю, что я практически на поколение старше большинства из них. Это поколение принимает как должное, что его голос слышен. Они не спорят о том, кому говорить, они все говорят. Они могут выразить своё мнение по любому каналу в любое время, и они этим пользуются. Поэтому когда они сталкиваются с правительством, они не пытаются использовать свой голос. Они используют свои руки. Они используют свои руки для написания приложений, которые позволяют правительству работать лучше.
А эти приложения позволяют нам использовать наши руки для улучшения наших сообществ. Это может быть как откапывание гидранта, прополка сорняков, так и освобождение опоссума из мусорной корзины. Конечно, мы могли бы просто выкапывать гидранты из снега, и многие этим и занимаются. Но эти приложения — маленькие цифровые напоминания, что мы не просто потребители, не просто потребители правительства, платящие налоги за услуги. Мы больше. Мы — граждане. И мы не исправим правительство, пока мы не исправим гражданство.
Вот мой вопрос для всех вас: когда дело касается больших и важных дел, которые нужно делать вместе, всем вместе, будем ли мы толпой голосов, или мы будем также и толпой рук?
read more...
Пару лет назад я начала программу — попытаться убедить звёзд программирования и дизайна взять год отпуска и поработать в одной среде, которая представляет практически всё, что мы должны ненавидеть — работу в правительстве. Программа называется «Программируй для Америки», и это примерно то же самое, что и Корпус мира, но для компьютерных фанатов. Мы выбираем несколько человек каждый год, и они работают с правительствами городов. Мы отправляем их не в леса третьего мира, а в дебри ратуши. Там они делают отличные приложения, работая с сотрудниками города. Однако на самом деле они просто показывают, на что способны современные технологии.
Знакомьтесь, Ал. Ал — пожарный гидрант в Бостоне. Тут он выглядит, как будто на свидание собрался, но на самом деле он ищет кого-то, кто его откопает из снега при снегопаде, потому что он знает, что не так-то легко тушить пожар, когда ты покрыт метром снега. Как же так случилось, что он ищет помощи столь уникальным способом? В прошлом году мы послали в Бостон команду парней по программе «Программируй для Америки». Они были там в феврале, а в прошлом году в феврале выпало много снега. И они заметили, что городские власти никак не займутся откапыванием гидрантов из-под снега. Но один парень по имени Эрик Майклс-Обер заметил кое-что ещё: горожане чистят тротуары прямо перед этими штуками. И он сделал то, что сделает любой хороший разработчик — он написал приложение.
Это небольшое симпатичное приложение, позволяющее усыновить гидрант. Так вы соглашаетесь откопать его, когда идёт снег. Если вы это делаете, вы можете дать ему имя, и он назвал самого первого Ал. А если ты не откопаешь, то кто-нибудь его может забрать. Так что сюда встроена игровая динамика. Это скромное маленькое приложение. Это, наверное, самое маленькое из 21-го приложения, которые парни написали за прошлый год. Но оно делает что-то, что не делает ни одна другая государственная технология. Оно распространяется, как вирус.
В ИТ-отделе Гонолулу есть парень, который заметил это приложение и понял, что они могут его использовать, но не для снега, а для удочерения сирен оповещения о цунами. Очень важно, чтобы эти сирены оповещения о цунами работали, но люди крадут из них батарейки. Поэтому он позволяет горожанам проверять их. Затем и Сиэтл решил использовать это приложение, чтобы горожане чистили забившиеся дождевые сливы. И Чикаго только что выпустил его для привлечения людей к чистке тротуаров, когда идёт снег. Теперь мы знаем о 9 городах, которые планируют его использовать. И это распространение идёт очень гладко, органически, естественно.
Если вы хоть что-то знаете о государственных технологиях, вы знаете, что это обычно не так. Обычно создание программы занимает пару лет. В прошлом году в Бостоне над одним проектом у нас работала команда из трёх человек на протяжении 2,5 месяцев. Он облегчает родителям выбор правильной государственной школы для их детей. Нам позже сказали, что традиционным способом это бы заняло как минимум два года и стоило бы примерно 2 миллиона долларов. И это ещё мелочь. Один проект в судебной системе Калифорнии уже обошёлся налогоплательщикам в 2 миллиарда долларов, и он не работает. И такие проекты есть на каждом уровне правительства.
Поэтому приложение, написанное за пару дней и распространяемое вирусно — это своего рода предупредительный выстрел правительственным институтам. Он подсказывает, как правительства могут работать лучше, не как частная компания, как многие думают. И даже не как ИТ-компания, а скорее как сам интернет. Это означает не спрашивать разрешений, обладать открытостью и высокой производительностью. И это важно. Но ещё важнее в этом приложении то, что оно представляет новое поколение решения проблемы управления — не как проблемы закостеневшего учреждения, а как проблемы совместного действия. Это и есть хорошая новость, потому что, как оказывается, при помощи цифровых технологий нам хорошо удаются совместные действия.
Есть большое сообщество людей, которые создают инструменты, нужные нам для эффективного совместного решения этих проблем. Это не только парни из «Программируй для Америки», это сотни других людей со всей страны, создающие приложения гражданского назначения каждый день в своих собственных сообществах. Они не поставили крест на правительстве. Они ужасно им недовольны, но они не жалуются, они его исправляют. Эти парни знают что-то, что мы потеряли из вида. А если оставить в стороне раздражение политикой и очереди в учреждениях, и все остальные вещи, которые нас так раздражают, то правительство, по сути своей, можно охарактеризовать словами Тима Орейли: «То, что мы можем сделать вместе, но не можем в одиночку».
Многие люди поставили крест на правительстве. И если вы — один из них, я прошу вас подумать, потому что многое меняется. Политика не меняется, правительство меняется. И поскольку правительство в итоге базируется на нас — помните, «Мы, люди…»? [начало Конституции США] — то, как мы об этом думаем повлияет на то, какие изменения будут происходить.
Я немного знала о правительстве, когда начала эту программу. Как и многие другие, я думала, что правительство — просто назначение чиновников на посты. Что ж, после двух лет я пришла к заключению, что правительство, особенно местное, занимается опоссумами.
Это городская горячая линия. Это сюда вы попадаете, если наберёте 311 в своём городе. Если когда-нибудь у вас будет шанс поработать в городской горячей линии, как случилось со Скоттом Сильверманом при участии в программе — кстати, они все это делают — вы обнаружите, что люди обращаются к правительству по самому широкому спектру вопросов, включая опоссумов, застрявших в корзине. Итак, у Скотта этот звонок. Он набирает «опоссум» в официальной базе знаний. Никаких результатов. Он звонит в ветеринарную службу. И наконец: «Послушайте, вы можете просто открыть все двери дома, включить очень громкую музыку и посмотреть, уйдёт ли он?» И это сработало. Ур-ра Скотту. Но на этом опоссумы не закончились.
В Бостоне не просто горячая линия. Там есть приложение, веб и мобильное, под названием Citizens Connect [Горожане на связи]. Мы не писали это приложение. Это — дело очень умных людей в Office of New Urban Mechanics в Бостоне. Итак, однажды — это настоящий отчёт — появилось это: «Опоссум у меня в корзине. Не знаю, мёртвый или нет. Как от него избавиться?» Но работа в Citizens Connect отличается. Скотт говорил один-на-один, а в Citizens Connect всё публично, поэтому это может увидеть каждый. И в этом случае, сосед это заметил. Следующий полученный отчёт гласил: «Я подошёл к этому месту, нашёл мусорку позади дома. Опоссум. Да. Живой? Ага. Перевернул мусорку на бок. Пошёл домой. Доброй ночи, опоссум».
Очень просто. Это здорово. Это смесь цифрового и реального. Это отличный пример того, как государство вовлекается в массовое сотрудничество. Но это и отличный пример государства как платформы. Я не имею в виду технологическое определение платформы. Я просто говорю о платформе для людей, позволяющей справляться самостоятельно и помогать друг другу. Один горожанин помог другому, но правительство сыграло здесь ключевую роль. Оно соединило двух людей. И оно бы соединило их с государственными службами при необходимости, но сосед — намного лучше и дешевле, чем государственная служба. Когда сосед помогает соседу, укрепляются сообщества. А вызвать ветконтроль дорого обходится.
Одна из важных вещей, которые нужно принимать в учёт — правительство это не политика. Большинство это понимают, но они думают, что одно зависит от другого. Например, что правительство зависит от наших голосов. Сколько раз мы выбирали политического лидера — а подчас на выбор нового политического лидера тратится много сил — а затем успокаивались и ждали, что правительство решит наши проблемы и поймёт нас, но ничего не менялось? Правительство похоже на глубокий океан, где политика — 5-сантиметровый слой сверху. А под ней находится бюрократия. Мы презираем это слово. Но именно это презрение превращает то, что нам принадлежит, и за что мы платим, в работающее против нас, и мы сами себя обезоруживаем.
Люди думают, что политика привлекательна. Если мы хотим, чтобы эта махина работала на нас, нам нужно сделать бюрократию привлекательной. Потому что именно там и работает правительство. Нам нужно ввязаться в механизмы работы правительства. Именно это сделала группа OccupytheSEC. Вы их видели? Это группа небезразличных граждан, которые написали очень подробный отчёт на 325 страниц в ответ на просьбу SEC прокомментировать Закон о Финансовой Реформе. Это не пример политической активности, это пример бюрократической активности.
Для тех, кто поставил крест на правительстве, пришло время задаться вопросом о том, какой мир мы хотим оставить нашим детям. Нужно видеть огромные проблемы, которые им нужно будет решить. Думаете, мы доберёмся до цели, не приведя в порядок одну структуру, которая может действовать от лица всех нас? Мы не можем без правительства, и нам оно нужно для большей эффективности. Хорошая новость в том, что технологии дают возможность полностью изменить функции правительства так, чтобы оно распространялось на всех путём укрепления гражданского общества. У нас есть поколение, выросшее в интернете. Они знают, что не так уж сложно делать дела вместе — нужно просто построить правильные системы.
Средний возраст наших участников — 28, так что я с завистью признаю, что я практически на поколение старше большинства из них. Это поколение принимает как должное, что его голос слышен. Они не спорят о том, кому говорить, они все говорят. Они могут выразить своё мнение по любому каналу в любое время, и они этим пользуются. Поэтому когда они сталкиваются с правительством, они не пытаются использовать свой голос. Они используют свои руки. Они используют свои руки для написания приложений, которые позволяют правительству работать лучше.
А эти приложения позволяют нам использовать наши руки для улучшения наших сообществ. Это может быть как откапывание гидранта, прополка сорняков, так и освобождение опоссума из мусорной корзины. Конечно, мы могли бы просто выкапывать гидранты из снега, и многие этим и занимаются. Но эти приложения — маленькие цифровые напоминания, что мы не просто потребители, не просто потребители правительства, платящие налоги за услуги. Мы больше. Мы — граждане. И мы не исправим правительство, пока мы не исправим гражданство.
Вот мой вопрос для всех вас: когда дело касается больших и важных дел, которые нужно делать вместе, всем вместе, будем ли мы толпой голосов, или мы будем также и толпой рук?
read more...
воскресенье, 8 апреля 2012 г.
Обращайте внимание на ненасильственное сопротивление
В 2003 году, палестинская деревня Будрус организовала 10-месячный ненасильственный протест против строительства стены через их оливковые рощи. Вы слышали об этом? Не думаю. Бразильский режиссёр Юлия Бача спрашивает, почему мы обращаем внимание лишь на насилие в израильско-палестинском конфликте -- а не на лидеров ненасильственного сопротивления, которые могут принести мир.
Я кинорежиссёр. Последние 8 лет своей жизни я посвятила документированию деятельности израильтян и палестинцев, старающихся прекратить конфликт мирным путём. Когда я путешествую со своей работой по Европе и Соединенным Штатам, меня всё время спрашивают: Где же палестинский Ганди? Почему палестинцы не используют ненасильственное сопротивление?
Проблема, когда я слышу этот вопрос, заключается в том, что часто мне задают его сразу после возвращения с Ближнего Востока где я занималась тем, что снимала десятки палестинцев, использующих ненасильственное сопротивление для защиты своих земель и водных ресурсов от израильских солдат и поселенцев. Их лидеры стараются развернуть широкое движение ненасильственного сопротивления, чтобы прекратить оккупацию и создать мирные условия в регионе. Но большинство из вас, наверное, никогда о них не слышали. Этот различие между тем, что происходит на самом деле и как это воспринимается за границей является одной из основных причин, почему до сих пор нет успешного палестинского движения мирного сопротивления.
Поэтому сегодня я здесь, чтобы поговорить о важности внимания, важности вашего внимания и возникновении и развитии движений ненасильственного сопротивления на западном берегу реки Иордан, в секторе Газа и других местах. Но сегодня я буду рассказывать о Палестине. Я считаю, что главная причина того, что ненасильственное сопротивление не развивается, заключается не в палестинцах, не применяющих его, а в том, что мы не обращаем внимания на тех, кто уже использует его. Позвольте мне пояснить на примере этой деревни. Деревни Будрус.
Около семи лет назад они были на грани исчезновения, потому что Израиль объявил о строительстве разделительной стены, часть из которой должна была пройти через деревню. При этом они бы потеряли 40% своей земли и были бы окружены. Они потеряли бы свободный доступ к остальным территориям на западном берегу. Благодаря инициативе местного руководства они начали кампанию мирного сопротивления, чтобы остановить процесс строительства.
Давайте я покажу вам несколько коротких видео, чтобы вы почувствовали, как это выглядело непосредственно на месте событий.
(Музыка)
Жительница Палестина: Нам сказали, что стена отделит Палестину от Израиля. Здесь в Будрусе, мы поняли, что стена украдёт у нас нашу землю.
Израильтянин: Ограждение фактически решило проблему террора.
Мужчина: Сегодня нас пригласили на мирную демонстрацию. К нам присоединились десятки наших израильских братьев и сестёр.
Израильский активист: Ничто не пугает армию больше, чем ненасильственное сопротивление.
Женщина: Мы видели, как мужчины старались оттолкнуть солдат, но никому из них это не удалось. Но я думаю у девочек получится.
Член ФАТАХ: Мы должны очистить наш умы от традиционного мышления.
Член ХАМАС: Мы в совершенной гармонии, и мы хотим распространить её по всей Палестине.
Поют: Единая нация. ФАТАХ, ХАМАС и Народный Фронт Освобождения Палестины! Ведущий новостей: столкновения из-за строительства стены продолжаются.
Репортёр: Израильским пограничникам было приказано рассеять толпу. Им было разрешено использовать любые средства.
(Выстрелы)
Мужчина: Это настоящие пули. Как в Фаллудже. Везде стреляют.
Израильский активист: Я был уверен, что мы погибнем. Но рядом были люди, которые даже не пригибались.
Израильский солдат: Ненасильственный протест не остановит [неразборчиво].
Протестующий: Это мирная демонстрация. Нет никакой необходимости прибегать к насилию.
Поют: We can do it. We can do it. We can do it!
Юлия Бача: Когда я первый раз услышала об истории в Будрусе, я была удивлена тем, что международные СМИ не освещали эти замечательные события, случившиеся семь лет назад, в 2003 году. Ещё удивительнее тот факт, что у Будруса получилось. Жители после 10 месяцев мирных протестов убедили израильское правительство сдвинуть стену с их земли до Зелёной линии, международно признанной границы между Израилем и Палестинскими территориями. С тех пор сопротивление в Будрусе распространилось по деревням вдоль западного берега и палестинским территориям в Иерусалиме. Но СМИ по-прежнему почти не освещали эти события. У это молчание оказывает серьёзное влияние на вероятность того, что ненасильственное сопротивление сможет развиваться, или даже просто продолжить существование в Палестине.
Насильственное сопротивление и ненасильственное сопротивление имеют одну важную общую черту; оба они являются своего рода театром, ищущим аудиторию для своих действий. Если только насильственные меры будут постоянно и занимать первые страницы газет и привлекать международное внимание к палестинскому вопросу, лидерам ненасильственного сопротивления будет крайне тяжело объяснить своим землякам, что гражданское неповиновение является возможным способом выхода из сложившегося положения.
Важность внимания наверняка не будет сюрпризом для родителей в этом зале. Самый верный способ заставить ребёнка закатить громкую истерику - продемонстрировать ему своё внимание, когда он устроит её в первый раз. Истерика станет, как говорят детские психологи, функциональным поведением, т.к. ребёнок поймёт, что он может таким образом привлечь внимание родителей. Родители могут поощрять или наказывать за поведение, просто проявляя или не проявляя внимание к своим детям. Но это верно и для взрослых. Фактически, поведение целых сообществ и стран может зависеть от того, на что международное сообщество будет обращать своё внимание.
Я считаю, что ключ к прекращению конфликта на Ближнем Востоке, заключается для нас в том, чтобы превратить ненасильственное сопротивление в функциональное поведение за счёт привлечения большего внимания к сегодняшним лидерам ненасильственного сопротивления. В процессе показа моего фильма в деревнях на западном берегу и в секторе Газа, и в восточном Иерусалиме, я видела эффект, который даже один документальный фильм может оказать на это превращение.
В деревне Валлея, расположенной неподалёку от Иерусалима, сообщество столкнулось с той же проблемой, что и Будрус. Их должны были окружить, лишить значительной части земель и свободного доступа к западному берегу и Иерусалиму. Они использовали ненасильственное сопротивление в течение двух лет, но были разочарованы, т.к. никто не обращал на это внимания. Поэтому мы организовали просмотр нашего фильма. Спустя неделю, они провели самую масштабную и дисциплинированную демонстрацию за всё время. Организаторы сказали, что жители деревни, после того как увидели фильм о Будрусе, почувствовали, что на самом деле есть люди, делающие одно с ними дело, люди, которым не всё равно. Поэтому они продолжили.
На израильской стороне, появилось новое мирное движение "Солидариот," что означает на иврите "Единство". Лидеры этого движения использовали пример Будруса в качестве одного из основных инструментов набора сторонников. Они рассказывают, что израильтяне, которые до того были пассивны, после просмотра фильма осознали силу ненасильственного сопротивления и начали объединяться. Пример Валлеи и движения "Солидариот" показывают, что даже малобюджетный фильм может сыграть роль в преобразовании ненасильственного сопротивления в функциональное поведение. А представьте, какую бы значимость они приобрели, если бы большие игроки СМИ начали освещать еженедельные ненасильственные демонстрации, проходящие в деревнях, таких как Бильин, Нилин, Валлея, в окрестностях Иерусалима, таких как Шейх Джера и Сильван. Лидеры ненасильственного сопротивления стали бы более узнаваемы, ценимы и эффективны в своей работе.
Я считаю, самое главное - понять, что если мы не будем обращать внимания на их усилия, они будут невидимы, как будто их никогда и не было. Но я видела своими глазами, что если мы будем обращать внимание, они умножатся. Если они умножатся, их влияние будет расти во всём израиле-палестинском конфликте. И их влияние - это то влияние, которое сможет, наконец, разрешить ситуацию. Эти лидеры доказали, что ненасильственное сопротивление работает в таких местах, как Будрус. Давайте обратим на них внимание, чтобы они доказали, что оно работает везде.
read more...
Я кинорежиссёр. Последние 8 лет своей жизни я посвятила документированию деятельности израильтян и палестинцев, старающихся прекратить конфликт мирным путём. Когда я путешествую со своей работой по Европе и Соединенным Штатам, меня всё время спрашивают: Где же палестинский Ганди? Почему палестинцы не используют ненасильственное сопротивление?
Проблема, когда я слышу этот вопрос, заключается в том, что часто мне задают его сразу после возвращения с Ближнего Востока где я занималась тем, что снимала десятки палестинцев, использующих ненасильственное сопротивление для защиты своих земель и водных ресурсов от израильских солдат и поселенцев. Их лидеры стараются развернуть широкое движение ненасильственного сопротивления, чтобы прекратить оккупацию и создать мирные условия в регионе. Но большинство из вас, наверное, никогда о них не слышали. Этот различие между тем, что происходит на самом деле и как это воспринимается за границей является одной из основных причин, почему до сих пор нет успешного палестинского движения мирного сопротивления.
Поэтому сегодня я здесь, чтобы поговорить о важности внимания, важности вашего внимания и возникновении и развитии движений ненасильственного сопротивления на западном берегу реки Иордан, в секторе Газа и других местах. Но сегодня я буду рассказывать о Палестине. Я считаю, что главная причина того, что ненасильственное сопротивление не развивается, заключается не в палестинцах, не применяющих его, а в том, что мы не обращаем внимания на тех, кто уже использует его. Позвольте мне пояснить на примере этой деревни. Деревни Будрус.
Около семи лет назад они были на грани исчезновения, потому что Израиль объявил о строительстве разделительной стены, часть из которой должна была пройти через деревню. При этом они бы потеряли 40% своей земли и были бы окружены. Они потеряли бы свободный доступ к остальным территориям на западном берегу. Благодаря инициативе местного руководства они начали кампанию мирного сопротивления, чтобы остановить процесс строительства.
Давайте я покажу вам несколько коротких видео, чтобы вы почувствовали, как это выглядело непосредственно на месте событий.
(Музыка)
Жительница Палестина: Нам сказали, что стена отделит Палестину от Израиля. Здесь в Будрусе, мы поняли, что стена украдёт у нас нашу землю.
Израильтянин: Ограждение фактически решило проблему террора.
Мужчина: Сегодня нас пригласили на мирную демонстрацию. К нам присоединились десятки наших израильских братьев и сестёр.
Израильский активист: Ничто не пугает армию больше, чем ненасильственное сопротивление.
Женщина: Мы видели, как мужчины старались оттолкнуть солдат, но никому из них это не удалось. Но я думаю у девочек получится.
Член ФАТАХ: Мы должны очистить наш умы от традиционного мышления.
Член ХАМАС: Мы в совершенной гармонии, и мы хотим распространить её по всей Палестине.
Поют: Единая нация. ФАТАХ, ХАМАС и Народный Фронт Освобождения Палестины! Ведущий новостей: столкновения из-за строительства стены продолжаются.
Репортёр: Израильским пограничникам было приказано рассеять толпу. Им было разрешено использовать любые средства.
(Выстрелы)
Мужчина: Это настоящие пули. Как в Фаллудже. Везде стреляют.
Израильский активист: Я был уверен, что мы погибнем. Но рядом были люди, которые даже не пригибались.
Израильский солдат: Ненасильственный протест не остановит [неразборчиво].
Протестующий: Это мирная демонстрация. Нет никакой необходимости прибегать к насилию.
Поют: We can do it. We can do it. We can do it!
Юлия Бача: Когда я первый раз услышала об истории в Будрусе, я была удивлена тем, что международные СМИ не освещали эти замечательные события, случившиеся семь лет назад, в 2003 году. Ещё удивительнее тот факт, что у Будруса получилось. Жители после 10 месяцев мирных протестов убедили израильское правительство сдвинуть стену с их земли до Зелёной линии, международно признанной границы между Израилем и Палестинскими территориями. С тех пор сопротивление в Будрусе распространилось по деревням вдоль западного берега и палестинским территориям в Иерусалиме. Но СМИ по-прежнему почти не освещали эти события. У это молчание оказывает серьёзное влияние на вероятность того, что ненасильственное сопротивление сможет развиваться, или даже просто продолжить существование в Палестине.
Насильственное сопротивление и ненасильственное сопротивление имеют одну важную общую черту; оба они являются своего рода театром, ищущим аудиторию для своих действий. Если только насильственные меры будут постоянно и занимать первые страницы газет и привлекать международное внимание к палестинскому вопросу, лидерам ненасильственного сопротивления будет крайне тяжело объяснить своим землякам, что гражданское неповиновение является возможным способом выхода из сложившегося положения.
Важность внимания наверняка не будет сюрпризом для родителей в этом зале. Самый верный способ заставить ребёнка закатить громкую истерику - продемонстрировать ему своё внимание, когда он устроит её в первый раз. Истерика станет, как говорят детские психологи, функциональным поведением, т.к. ребёнок поймёт, что он может таким образом привлечь внимание родителей. Родители могут поощрять или наказывать за поведение, просто проявляя или не проявляя внимание к своим детям. Но это верно и для взрослых. Фактически, поведение целых сообществ и стран может зависеть от того, на что международное сообщество будет обращать своё внимание.
Я считаю, что ключ к прекращению конфликта на Ближнем Востоке, заключается для нас в том, чтобы превратить ненасильственное сопротивление в функциональное поведение за счёт привлечения большего внимания к сегодняшним лидерам ненасильственного сопротивления. В процессе показа моего фильма в деревнях на западном берегу и в секторе Газа, и в восточном Иерусалиме, я видела эффект, который даже один документальный фильм может оказать на это превращение.
В деревне Валлея, расположенной неподалёку от Иерусалима, сообщество столкнулось с той же проблемой, что и Будрус. Их должны были окружить, лишить значительной части земель и свободного доступа к западному берегу и Иерусалиму. Они использовали ненасильственное сопротивление в течение двух лет, но были разочарованы, т.к. никто не обращал на это внимания. Поэтому мы организовали просмотр нашего фильма. Спустя неделю, они провели самую масштабную и дисциплинированную демонстрацию за всё время. Организаторы сказали, что жители деревни, после того как увидели фильм о Будрусе, почувствовали, что на самом деле есть люди, делающие одно с ними дело, люди, которым не всё равно. Поэтому они продолжили.
На израильской стороне, появилось новое мирное движение "Солидариот," что означает на иврите "Единство". Лидеры этого движения использовали пример Будруса в качестве одного из основных инструментов набора сторонников. Они рассказывают, что израильтяне, которые до того были пассивны, после просмотра фильма осознали силу ненасильственного сопротивления и начали объединяться. Пример Валлеи и движения "Солидариот" показывают, что даже малобюджетный фильм может сыграть роль в преобразовании ненасильственного сопротивления в функциональное поведение. А представьте, какую бы значимость они приобрели, если бы большие игроки СМИ начали освещать еженедельные ненасильственные демонстрации, проходящие в деревнях, таких как Бильин, Нилин, Валлея, в окрестностях Иерусалима, таких как Шейх Джера и Сильван. Лидеры ненасильственного сопротивления стали бы более узнаваемы, ценимы и эффективны в своей работе.
Я считаю, самое главное - понять, что если мы не будем обращать внимания на их усилия, они будут невидимы, как будто их никогда и не было. Но я видела своими глазами, что если мы будем обращать внимание, они умножатся. Если они умножатся, их влияние будет расти во всём израиле-палестинском конфликте. И их влияние - это то влияние, которое сможет, наконец, разрешить ситуацию. Эти лидеры доказали, что ненасильственное сопротивление работает в таких местах, как Будрус. Давайте обратим на них внимание, чтобы они доказали, что оно работает везде.
read more...
четверг, 5 апреля 2012 г.
Гражданский ответ волне насилия
В своей пламенной речи на ТЕДxСанМигельдеАльенде (TEDxSanMigueldeAllende), которая уже вызвала громкий общественный резонанс в Мексике, сын бывшего президента Карлоса Салинас де Гортари Эмилиано Салинас смотрит в лицо царящей в современной Мексике атмосфере насилия или, в большей мере, на противостояние мексиканского общества этому насилию. Он намечает пути движения общества от отрицания и страха к мирным, общественно ориентированным действиям, призывающим обыкновенных граждан поднять голову и взять в свои руки будущее своей страны. Это первая речь, представленная на ted.com не на английском языке.
Меня зовут Эмилиано Салинас и я хочу поговорить с вами о том, какую роль играем мы как члены общества в существующей атмосфере насилия, захлестнувшей эту страну. Я родился в 1976 году. Вырос в традиционной мексиканской семье. Будучи ребенком, я жил вполне обыкновенной жизнью: ходил в школу, играл со своими друзьями и братьями. Но потом мой отец стал президентом Мексики, и моя жизнь резко изменилась.
То, что я хочу вам сказать, по крайней мере, часть того, что я хочу сказать, приведет к спорам и разногласиям. Во-первых, потому что об этом скажу именно я. А во-вторых, потому что всё сказанное мной - правда, а она разбудит во многих людях беспокойство, ибо далеко не все хотели бы её услышать. Но мы должны услышать эту правду, ибо она неоспорима и окончательна. Вместе с тем беспокойство проснется и в представителях криминальных структур по тем же самым причинам. Я собираюсь рассказать вам о той роли, которую мы как члены общества играем в существовании этого феномена, а также о четырех уровнях ответной реакции, которую в нас как в гражданах вызывает насилие. Я понимаю, что для многих будет сложно отделить факт, что я сын Карлоса Салинас де Гортари, от того простого факта, что я гражданин, которого заботит существующая в стране ситуация. Не беспокойтесь. Это не так уж и необходимо для понимания важности того, о чем я собираюсь вам рассказать.
Мне кажется, что у нас в Мексике есть проблема. Весьма серьёзная проблема. Думаю, на этот счёт разногласий нет. Никто не спорит, так как мы все признаем её серьезность. С чем мы не согласны - так это с тем, в чем она заключается. Виновата ли Лос-Зетас? Наркоторговцы? Правительство? Коррупция? Бедность? Или проблема в чём-то ещё? Не думаю, что проблема заключается в чем-либо перечисленном. Никто не утверждает, что всё это не заслуживает внимания. Но мы не сможем справиться ни с одним из этих явлений пока не решим истинную проблему, поразившую Мексику прежде прочих.
А истина заключается в том, что большинство из нас, мексиканцев, свято верят, что мы жертвы сложившихся обстоятельств. Мы целая страна жертв. Испокон веков мы вели себя как жертвы чего-либо или кого-либо. Сначала мы были жертвами испанцев. Затем стали жертвами французов. Позже - жертвами Дона Порфирио. После этого - институционно-революционной партии. И даже Салинаса. И Эль Пехе. А теперь Лос-Зетас, наркоторговцы, криминал, похитители детей... Стоп! Минуточку! Что если ничего из перечисленного на самом деле проблемой не является? Ведь проблема заключается не в явлениях, жертвами которых мы себя ощущаем. Она заключается в том, что мы играем роль жертв. Нам надо открыть глаза и ясно увидеть, что мы не жертвы. Ведь как только мы перестанем ощущать себя таковыми, как только мы перестанем вести себя как жертвы, наша страна невероятно изменится!
Я расскажу вам о том, как перейти от общества, играющего роль жертвы обстоятельств, к обществу людей ответственных и сопричастных, которые в состоянии контролировать будущее своей страны. Я расскажу о четырех различных уровнях гражданского ответа волне насилия, от самого слабого до самого сильного. Первый, самый слабый уровень гражданского ответа насилию состоит в отрицании и апатии. Сегодня большинство мексиканцев не принимает ситуацию, в которой мы оказались. Мы просто хотим продолжать жить обычной жизнью, даже когда условия жизни нельзя назвать нормальными. Обычная жизнь в нашей стране - это, мягко говоря, жизнь в чрезвычайных, исключительных обстоятельствах. Это сродни тому, как серьёзно больной человек делает вид, что болен он всего лишь гриппом, который как-нибудь пройдёт сам собой. Мы хотим притвориться, что у Мексики всего лишь грипп. Однако это совсем не так. Мексика больна раком. И если мы будем бездействовать, то рак убьёт её.
Мексиканцам необходимо перейти от отрицания и апатии к следующему уровню гражданского ответа, в сущности представляющему собой осознание. И это осознание посеет страх - страх от понимания всей серьёзности ситуации. Но страх всё же лучше апатии, ибо страх побуждает нас к действию. Многие жители Мексики сегодня напуганы. Мы все очень напуганы. И этот страх заставляет нас действовать. И позвольте мне рассказать о проблеме, заключенной в побуждаемых страхом действиях - рассказать о втором уровне гражданского ответа: страхе.
Представим себе улицы Мексики: они небезопасны из-за насилия, поэтому люди предпочитают оставаться дома. Делает ли это улицы безопаснее? Отнюдь нет! Так улицы становятся всё безлюднее и опаснее, а мы всё чаще остаёмся дома - что делает улицы ещё безлюднее и опаснее и мы остаемся дома ещё чаще. Порочный круг охватывает всё население, засевшее в своих домах и напуганное до смерти - напуганное сидением дома даже больше, чем нахождением на улицах. Надо противостоять этому страху. Надо провести мексиканцев, до сих пор находящихся на этом уровне, к следующему уровню, который называется действие.
Надо смело посмотреть в глаза нашим страхам и вернуть наши улицы, наши города, наши кварталы. Для многих действие неотделимо от ярости. И так мы переходим от страха к ярости. Люди говорят: "Я так больше не могу. Давайте хоть что-нибудь делать". В последние годы - и это весьма показательно - было зарегистрировано 35 случаев публичного линчевания до 2010 года включительно в Мексике. Обычно это происходило один-два раза за год. В настоящее время - один раз в неделю. Это говорит о том, что общество доведено до отчаяния, и в данный момент оно само вершит правосудие. К сожалению,мы имеем дело с насильственными действиями - и несмотря на тот факт, что любые действия лучше отсутствия таковых - принятие в них участия только оправдывает насилие. Если я жесток с вами и вы отвечаете мне тем же, вы становитесь частью этого процесса и тем самым оправдываете мою жестокость.
Поэтому мирное гражданское действие просто жизненно необходимо, но так же необходимо перевести людей, находящихся сегодня на уровне ярости и насилия, на следующий уровень, который включает в себя ненасильственные действия. Я говорю о мирном, согласованном гражданском действии, которое, однако, не означает пассивность. Я имею в виду действие решительное и эффективное, но не насильственное. И в Мексике есть примеры подобных действий. Два года назад, в Галена Сити,Чихуахуа, из общины был похищен ребенок, Эрик Ле Барон. Его братья, Бенджамин и Хулиан, совместно с остальными членами общины обдумывали, как им поступить лучше всего: заплатить выкуп, взять в руки оружие и последовать за похитителями или попросить помощи у правительства.
В конце концов Бенджамин и Хулиан решили: лучшее, что они могут сделать, - это собрать всю общину и действовать сообща. Так что же они сделали? Они задействовали целую общину Ле Барон, чтобы отправиться в Чихуахуа для организации сидячей забастовки в центральном парке города. А похитителям они сообщили следующее: "Хотите выкуп - приходите и заберите его. Мы будем вас ждать прямо здесь." И они остались там. Семь дней спустя Эрика освободили и он смог вернуться домой. Это пример того, на что способно организованное общество, действующее общество.
Безусловно, преступники могут нанести ответный удар. И в данном случае именно это они и сделали. Седьмого июля 2009 года Бенджамин Ле Барон был убит. Но Хулиан Ле Барон продолжает трудиться и продолжает поддерживать активность общин в Чихуахуа уже больше года. И уже больше года он знает, что за его голову назначена награда. Но продолжает бороться. Продолжает заниматься организацией общин. Продолжает поддерживать их активность. И подобные героические действия мы наблюдаем сегодня по всей стране. С тысячью таких Хулианов, объединенных вместе, Мексика стала бы совсем другой страной. И они есть в нашей стране! Просто они должны заявить о себе. Я родился в Мексике, вырос в ней, и живя здесь, я научился любить Мексику. Я думаю, что любой человек, хоть раз вступивший на эту землю, - не говоря уже о мексиканцах - согласится, что совсем не сложно полюбить Мексику.
Я много путешествовал, но нигде больше не находил я той страсти, которая есть у мексиканцев. Той преданности, которую мы испытываем к нашей национальной футбольной команде. Той преданности, которую мы демонстрируем, помогая жертвам стихийных бедствий, таких как землетрясение в 1985 году или наводнение этого года. Той страсти, с которой мы поем национальный гимн с малых лет. Когда мы думали, что Масиосарэ - это завоеватель, мы с детской непосредственностью пели о "солдате в каждом сыне". Я думаю, что самое большое оскорбление, которое можно нанести мексиканцу, - это оскорбление его матери. Мать - самое святое, что есть в нашей жизни. Мексика - наша мать, и сегодня она взывает к своим детям. Мы переживаем самый темный момент нашей новейшей истории. Нашу мать, Мексику, попирают на наших глазах. И что же мы собираемся делать? Масиосарэ, завоеватель, уже здесь. Где же солдат в каждом сыне?
Махатма Ганди, один из величайших борцов за гражданские права всех времен, говорил: "Если желаешь, чтобы мир изменился, — изменись сам." Сегодня для Мексики мы просим таких Ганди. Мы нуждаемся в них. Нам нужны мужчины и женщины, которые любят Мексику, и которые готовы к действиям. Это призыв ко всем истинным мексиканцам, готовым присоединиться к этой инициативе. Это призыв к тому, чтобы всё то, что мы любим в Мексике - фестивали, рынки, рестораны, столовые, текила, мариачи, серенады, гостиницы, Эль Грито, День мертвых, Сан Мигель, радость, страсть к жизни, борьба и всё то, что значит быть настоящим мексиканцем - не исчезло из этого мира.
Мы противостоим очень сильному противнику. Но нас намного больше. Можно отнять человеческую жизнь. Любой может убить меня, или вас, или вот вас. Но никто не сможет убить дух истинных мексиканцев. Победа в этой битве за нами, но битва всё ещё впереди. 2000 лет назад римский поэт Ювенал сказал слова, эхом звучащие сегодня в сердцах истинных мексиканцев. Он сказал: "Великий грех для всех времен - Предпочитать Жизнь Чести, И Жизнь, утратившую суть, Влачить до самой смерти.
read more...
Меня зовут Эмилиано Салинас и я хочу поговорить с вами о том, какую роль играем мы как члены общества в существующей атмосфере насилия, захлестнувшей эту страну. Я родился в 1976 году. Вырос в традиционной мексиканской семье. Будучи ребенком, я жил вполне обыкновенной жизнью: ходил в школу, играл со своими друзьями и братьями. Но потом мой отец стал президентом Мексики, и моя жизнь резко изменилась.
То, что я хочу вам сказать, по крайней мере, часть того, что я хочу сказать, приведет к спорам и разногласиям. Во-первых, потому что об этом скажу именно я. А во-вторых, потому что всё сказанное мной - правда, а она разбудит во многих людях беспокойство, ибо далеко не все хотели бы её услышать. Но мы должны услышать эту правду, ибо она неоспорима и окончательна. Вместе с тем беспокойство проснется и в представителях криминальных структур по тем же самым причинам. Я собираюсь рассказать вам о той роли, которую мы как члены общества играем в существовании этого феномена, а также о четырех уровнях ответной реакции, которую в нас как в гражданах вызывает насилие. Я понимаю, что для многих будет сложно отделить факт, что я сын Карлоса Салинас де Гортари, от того простого факта, что я гражданин, которого заботит существующая в стране ситуация. Не беспокойтесь. Это не так уж и необходимо для понимания важности того, о чем я собираюсь вам рассказать.
Мне кажется, что у нас в Мексике есть проблема. Весьма серьёзная проблема. Думаю, на этот счёт разногласий нет. Никто не спорит, так как мы все признаем её серьезность. С чем мы не согласны - так это с тем, в чем она заключается. Виновата ли Лос-Зетас? Наркоторговцы? Правительство? Коррупция? Бедность? Или проблема в чём-то ещё? Не думаю, что проблема заключается в чем-либо перечисленном. Никто не утверждает, что всё это не заслуживает внимания. Но мы не сможем справиться ни с одним из этих явлений пока не решим истинную проблему, поразившую Мексику прежде прочих.
А истина заключается в том, что большинство из нас, мексиканцев, свято верят, что мы жертвы сложившихся обстоятельств. Мы целая страна жертв. Испокон веков мы вели себя как жертвы чего-либо или кого-либо. Сначала мы были жертвами испанцев. Затем стали жертвами французов. Позже - жертвами Дона Порфирио. После этого - институционно-революционной партии. И даже Салинаса. И Эль Пехе. А теперь Лос-Зетас, наркоторговцы, криминал, похитители детей... Стоп! Минуточку! Что если ничего из перечисленного на самом деле проблемой не является? Ведь проблема заключается не в явлениях, жертвами которых мы себя ощущаем. Она заключается в том, что мы играем роль жертв. Нам надо открыть глаза и ясно увидеть, что мы не жертвы. Ведь как только мы перестанем ощущать себя таковыми, как только мы перестанем вести себя как жертвы, наша страна невероятно изменится!
Я расскажу вам о том, как перейти от общества, играющего роль жертвы обстоятельств, к обществу людей ответственных и сопричастных, которые в состоянии контролировать будущее своей страны. Я расскажу о четырех различных уровнях гражданского ответа волне насилия, от самого слабого до самого сильного. Первый, самый слабый уровень гражданского ответа насилию состоит в отрицании и апатии. Сегодня большинство мексиканцев не принимает ситуацию, в которой мы оказались. Мы просто хотим продолжать жить обычной жизнью, даже когда условия жизни нельзя назвать нормальными. Обычная жизнь в нашей стране - это, мягко говоря, жизнь в чрезвычайных, исключительных обстоятельствах. Это сродни тому, как серьёзно больной человек делает вид, что болен он всего лишь гриппом, который как-нибудь пройдёт сам собой. Мы хотим притвориться, что у Мексики всего лишь грипп. Однако это совсем не так. Мексика больна раком. И если мы будем бездействовать, то рак убьёт её.
Мексиканцам необходимо перейти от отрицания и апатии к следующему уровню гражданского ответа, в сущности представляющему собой осознание. И это осознание посеет страх - страх от понимания всей серьёзности ситуации. Но страх всё же лучше апатии, ибо страх побуждает нас к действию. Многие жители Мексики сегодня напуганы. Мы все очень напуганы. И этот страх заставляет нас действовать. И позвольте мне рассказать о проблеме, заключенной в побуждаемых страхом действиях - рассказать о втором уровне гражданского ответа: страхе.
Представим себе улицы Мексики: они небезопасны из-за насилия, поэтому люди предпочитают оставаться дома. Делает ли это улицы безопаснее? Отнюдь нет! Так улицы становятся всё безлюднее и опаснее, а мы всё чаще остаёмся дома - что делает улицы ещё безлюднее и опаснее и мы остаемся дома ещё чаще. Порочный круг охватывает всё население, засевшее в своих домах и напуганное до смерти - напуганное сидением дома даже больше, чем нахождением на улицах. Надо противостоять этому страху. Надо провести мексиканцев, до сих пор находящихся на этом уровне, к следующему уровню, который называется действие.
Надо смело посмотреть в глаза нашим страхам и вернуть наши улицы, наши города, наши кварталы. Для многих действие неотделимо от ярости. И так мы переходим от страха к ярости. Люди говорят: "Я так больше не могу. Давайте хоть что-нибудь делать". В последние годы - и это весьма показательно - было зарегистрировано 35 случаев публичного линчевания до 2010 года включительно в Мексике. Обычно это происходило один-два раза за год. В настоящее время - один раз в неделю. Это говорит о том, что общество доведено до отчаяния, и в данный момент оно само вершит правосудие. К сожалению,мы имеем дело с насильственными действиями - и несмотря на тот факт, что любые действия лучше отсутствия таковых - принятие в них участия только оправдывает насилие. Если я жесток с вами и вы отвечаете мне тем же, вы становитесь частью этого процесса и тем самым оправдываете мою жестокость.
Поэтому мирное гражданское действие просто жизненно необходимо, но так же необходимо перевести людей, находящихся сегодня на уровне ярости и насилия, на следующий уровень, который включает в себя ненасильственные действия. Я говорю о мирном, согласованном гражданском действии, которое, однако, не означает пассивность. Я имею в виду действие решительное и эффективное, но не насильственное. И в Мексике есть примеры подобных действий. Два года назад, в Галена Сити,Чихуахуа, из общины был похищен ребенок, Эрик Ле Барон. Его братья, Бенджамин и Хулиан, совместно с остальными членами общины обдумывали, как им поступить лучше всего: заплатить выкуп, взять в руки оружие и последовать за похитителями или попросить помощи у правительства.
В конце концов Бенджамин и Хулиан решили: лучшее, что они могут сделать, - это собрать всю общину и действовать сообща. Так что же они сделали? Они задействовали целую общину Ле Барон, чтобы отправиться в Чихуахуа для организации сидячей забастовки в центральном парке города. А похитителям они сообщили следующее: "Хотите выкуп - приходите и заберите его. Мы будем вас ждать прямо здесь." И они остались там. Семь дней спустя Эрика освободили и он смог вернуться домой. Это пример того, на что способно организованное общество, действующее общество.
Безусловно, преступники могут нанести ответный удар. И в данном случае именно это они и сделали. Седьмого июля 2009 года Бенджамин Ле Барон был убит. Но Хулиан Ле Барон продолжает трудиться и продолжает поддерживать активность общин в Чихуахуа уже больше года. И уже больше года он знает, что за его голову назначена награда. Но продолжает бороться. Продолжает заниматься организацией общин. Продолжает поддерживать их активность. И подобные героические действия мы наблюдаем сегодня по всей стране. С тысячью таких Хулианов, объединенных вместе, Мексика стала бы совсем другой страной. И они есть в нашей стране! Просто они должны заявить о себе. Я родился в Мексике, вырос в ней, и живя здесь, я научился любить Мексику. Я думаю, что любой человек, хоть раз вступивший на эту землю, - не говоря уже о мексиканцах - согласится, что совсем не сложно полюбить Мексику.
Я много путешествовал, но нигде больше не находил я той страсти, которая есть у мексиканцев. Той преданности, которую мы испытываем к нашей национальной футбольной команде. Той преданности, которую мы демонстрируем, помогая жертвам стихийных бедствий, таких как землетрясение в 1985 году или наводнение этого года. Той страсти, с которой мы поем национальный гимн с малых лет. Когда мы думали, что Масиосарэ - это завоеватель, мы с детской непосредственностью пели о "солдате в каждом сыне". Я думаю, что самое большое оскорбление, которое можно нанести мексиканцу, - это оскорбление его матери. Мать - самое святое, что есть в нашей жизни. Мексика - наша мать, и сегодня она взывает к своим детям. Мы переживаем самый темный момент нашей новейшей истории. Нашу мать, Мексику, попирают на наших глазах. И что же мы собираемся делать? Масиосарэ, завоеватель, уже здесь. Где же солдат в каждом сыне?
Махатма Ганди, один из величайших борцов за гражданские права всех времен, говорил: "Если желаешь, чтобы мир изменился, — изменись сам." Сегодня для Мексики мы просим таких Ганди. Мы нуждаемся в них. Нам нужны мужчины и женщины, которые любят Мексику, и которые готовы к действиям. Это призыв ко всем истинным мексиканцам, готовым присоединиться к этой инициативе. Это призыв к тому, чтобы всё то, что мы любим в Мексике - фестивали, рынки, рестораны, столовые, текила, мариачи, серенады, гостиницы, Эль Грито, День мертвых, Сан Мигель, радость, страсть к жизни, борьба и всё то, что значит быть настоящим мексиканцем - не исчезло из этого мира.
Мы противостоим очень сильному противнику. Но нас намного больше. Можно отнять человеческую жизнь. Любой может убить меня, или вас, или вот вас. Но никто не сможет убить дух истинных мексиканцев. Победа в этой битве за нами, но битва всё ещё впереди. 2000 лет назад римский поэт Ювенал сказал слова, эхом звучащие сегодня в сердцах истинных мексиканцев. Он сказал: "Великий грех для всех времен - Предпочитать Жизнь Чести, И Жизнь, утратившую суть, Влачить до самой смерти.
read more...
Подписаться на:
Сообщения (Atom)