Нассим Талеб, ливанский математик, философ и выпускник программы MBA Wharton Business School, получил широкую известность благодаря написанной в 2006 году книге "Черный лебедь", где, среди прочего, утверждалось следующее:
"Глобализация создала взаимосвязанную хрупкость, уменьшив волатильность и создав видимость стабильности... Мы никогда раньше не жили под угрозой глобального коллапса. Финансовые учреждения сливаются во всё меньшее число очень больших банков. Все банки взаимосвязаны. Финансовая биосфера поедается гигантскими, кровосмесительными, бюрократическими банками, и когда один из них упадёт, упадут все". Это пророчество блестяще сбылось.
В настоящее время Талеб занят исследованиями в области философии случайности и роли неопределенности в обществе и науке с уклоном в философию истории и изучение роли важных случайностей (он называет их "черными лебедями") в определении хода истории. Важно отметить, что "черные лебеди" это не обязательно негативные события или катастрофы, но и случайные удачи.
Талеб сформулировал правила капитализма версии 2.0,
Всего правил десять:
1. Слабое звено должно ломаться, пока оно еще мало. К сожалению, экономическая эволюция привела к тому, что фирмы с максимальным количеством скрытых рисков, т. е. самые хрупкие, стали крупнейшими.
2. Недопустима национализация убытков и приватизация доходов. Мы умудрились совместить худшие черты капитализма и социализма. Во Франции 1980-х социалисты взяли верх над банками, а в США 2000-х банки одолели правительство. Это сюрреализм.
3. Человеку, разбившему школьный автобус, не стоит доверять новый. С крахом системы экономический истеблишмент утратил легитимность. Безответственно и безрассудно надеяться, что эти "эксперты" вытащат нас из ямы. Найдите умных людей с чистыми руками.
4. Не позволяйте тем, кто работает за бонусы, управлять АЭС или вашими финансовыми рисками. Сто к одному, что они пренебрегут безопасностью ради прибыли. Капитализм - это система вознаграждений и наказаний, не только вознаграждений.
5. Уравновесьте все сложное простым. Сложности, таящиеся в глобализации и крайней взаимосвязанности экономик, можно компенсировать простотой финансовых продуктов.
6. Не давайте детям взрывчатку. Сложные деривативы должны быть отменены, потому что никто их не понимает. Граждан необходимо защищать от них самих, от банкиров с их хеджированными продуктами и от доверчивых регуляторов, прислушивающихся к экономистам-теоретикам.
7. Только финансовые пирамиды работают на доверии. Правительству нет смысла восстанавливать доверие. Волна слухов - продукт сложности системы. С ними не нужно бороться, их нужно игнорировать, сохраняя твердость и решительность.
8. Не давайте наркоману наркотики, даже если у него ломка. Нельзя лечить долги новыми долгами. Долговой кризис - не временная проблема, а структурная. Нужна полная реабилитация.
9. Будущее людей не должно зависеть от предсказаний экспертов. Экономическая жизнь должна быть дефинансирована. Нужно научиться не использовать рынки как хранилища стоимости. На рынках нет того уровня определенности, который нужен людям. Будущее бизнеса, который человек контролирует сам, может быть неопределенным, но не будущее его инвестиций, которые он не контролирует.
10. Лучше добровольно перейти к капитализму 2.0: подтолкнуть то, что и так должно рухнуть; преобразовать долг в доли собственности; прекратить поклонение истеблишменту; запретить Нобелевскую премию по экономике; запретить выкуп компаний на заемные средства; указать банкирам их место; научить людей жить в мире, где крайне мало определенности.
По мнению Талеба, следование этим правилам приведет в соответствие экономической жизни общества биологической среде: фирмы будут меньше, долгов не будет, экологическая обстановка улучшится. Это будет мир, где рискуют не банкиры, а предприниматели, где компании рождаются и умирают, не становясь темой для вечерних новостей.
mbastrategy.ua
read more...
Показаны сообщения с ярлыком БШ - Economics. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком БШ - Economics. Показать все сообщения
пятница, 30 ноября 2012 г.
пятница, 23 ноября 2012 г.
Культурный капитал
Как социология объясняет связь потребления высокой культуры с жизненным успехом? Кого Торстейн Веблен назвал классом хищников? И когда появляется культурный капитал современного типа? Об этом рассказывает кандидат социологических наук Михаил Соколов.
postnauka
read more...
read more...
суббота, 19 мая 2012 г.
ЭКОНОМИКА КРАСОТЫ И СЧАСТЬЯ
Как оценивается счастье и приносит ли оно деньги? Насколько счастье зависит от нашего дохода и от дохода других людей, от возраста и от макроэкономических условий? Насколько в современных условиях выгодно быть высоким и красивым? Как измерить красоту? Нужна ли защита от дискриминации некрасивым и стоит ли ввести налог на высоких? Обо всем этом рассказал в своей лекции профессор и ректор РЭШ Сергей Гуриев.
read more...
read more...
воскресенье, 15 апреля 2012 г.
Чем измерить счастье?
Деньги не главное, но долгое время они были чуть ли не единственным мерилом национальных достижений — кроме спорта, разумеется. После Второй мировой войны страны стали оценивать сперва по валовому национальному продукту, потом по валовому внутреннему продукту.
Что ж, это было шагом вперед — по сравнению с военными победами, которые считали главным мерилом успеха на протяжении веков. Эра господства ВНП и ВВП ознаменовалась огромным ростом уровня жизни и достатка во всем мире.
Но сейчас эти показатели под ударом критики. Экономисты и политики все чаще говорят, что надо как-то иначе оценивать страны — хотя бы по такому расплывчатому показателю, как «счастье». В 2009 году французский президент Николя Саркози инициировал ставшее сенсацией исследование экономистов Амартии Сена, Джозефа Стиглица и Жана-Поля Фитусси. За ним последовал доклад ОЭСР — своего рода клуба богатых государств, под названием «Как жизнь?», посвященный благосостоянию стран-членов. Начиная с 2007 года частная организация Legatum Institute рассчитывает «индекс процветания», в котором сведены экономические и неэкономические показатели. В игру включились разные страны, и наибольшую активность проявляет британский премьер Дэвид Кэмерон, поручивший Национальному бюро статистики найти способ измерить качество жизни британцев. В последние десятилетия у ВВП появилось много конкурентов: индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП), а также «валовое национальное счастье» — именно этот показатель стремится максимизировать Королевство Бутан.
Каждый, кто имеет отношение к бизнесу, знает: что измеряешь, тем и управляешь. Так что, хотя призывы отменить ВВП кажутся нереалистичными, выход этой темы на уровень политического руководства может реально повлиять на экономическую политику. Тем временем и компании начинают искать новые критерии оценки успешности своего бизнеса. Поэтому имеет смысл понять, откуда идет эта тенденция и к чему она может привести.
От измерения счастья к ВВП
История вопроса восходит к Иеремии Бентаму. Этот английский юрист в 1781 году разработал утилитарную этическую систему, оценивающую поступки по тому, сколько блага они приносят людям. Еще в эпоху Просвещения мыслители пытались заменить религиозные нормы на новые — рациональные и научные — правила жизни и принятия решений. Бентам предложил исчислять полезность поступка, сопоставляя принесенные им удовольствия и страдания.
Принцип полезности получил распространение, но подход Бентама популярным не стал. Сравнивать удовольствия и страдания разных людей оказалось слишком сложно. А экономисты, воодушевленные идеей измерения, предложили принимать в расчет не абстрактные чувства, а их материальный эквивалент, измеряемый готовностью потратить деньги на блага. Апогеем в 1930-е годы стала работа Пола Самуэльсона, который выразил благосостояние народа математической формулой. Примерно тогда же американец Саймон Кузнец и англичанин Ричард Стоун разрабатывали национальные системы учета, послужившие основой для ВНП и ВВП. Их мало интересовали блага — они хотели дать руководству страны инструмент для управления экономикой в периоды финансовых кризисов и войн. И тут совпало несколько факторов — простота измерения, убежденность экономистов в том, что распределение расходов все покажет, всеобщая вера в экономическую науку — и концепция получила мощный толчок. В 1940-е годы ВНП приняли на вооружение основанные тогда Международный валютный фонд и Всемирный банк. С годами этот индекс все больше стал пониматься как мера благосостояния и процветания.
Вряд ли в обозримом будущем что-то заменит ВВП в его изначальном предназначении — как способ измерять экономические колебания. Более того, применение этого показателя, похоже, расширяется: сейчас активно обсуждают, не следует ли Федеральной резервной системе США и другим центральным банкам во время кризисов обращать внимание не только на уровень инфляции, но и на рост ВВП.
Однако, когда мы выходим за рамки подъемов и спадов, все усложняется. «Наш валовой национальный продукт... включает в себя загрязнение воздуха, рекламу сигарет и машины скорой помощи, увозящие пострадавших в катастрофах, — говорил Роберт Кеннеди во время президентской кампании 1968 года. — Он учитывает и дверные замки, и тюрьмы для людей, которые их взламывают. Он включает в себя уничтожение секвойных лесов и уникальной природы в результате хаотичной урбанизации... Но он не учитывает здоровья наших детей, качества их образования и улыбок на их лицах».
Тогда словам Кеннеди не придали особого внимания, но сейчас их вспоминают все чаще, причем совершенно заслуженно. Вкратце в них содержатся практически все существенные замечания к ВВП. Вот три основных проблемы:
1) ВВП сам по себе неправильный показатель;
2) в нем не учитываются устойчивость и долговечность;
3) прогресс и развитие лучше оценивать другими показателями. Рассмотрим эти недостатки подробно.
Ошибка измерения. При подсчете ВВП необходимо постоянно выбирать, а даже если выбор обоснованный, возможны искажения. Статистики по понятным причинам отдают предпочтение товарам и услугам, которые продаются и покупаются (их цену легко установить), и избегают видов хозяйственной деятельности, стоимость которых приходится подсчитывать приблизительно. Например, не принимается во внимание неоплачиваемая работа по дому, хотя она и чрезвычайно важна для экономики. Также обычно не полностью представлена ценность государственных программ, таких как здравоохранение, и просто досуга. Но в стремлении к точности ВВП экономисты непоследовательны. Например, «условная плата за аренду» (сколько примерно платили бы за аренду собственники жилья, если бы у них не было своего дома или квартиры) составляет около 10% ВВП США.
Еще одно проявление произвольного характера индексов стало очевидным при переходе от ВНП к ВВП на рубеже 1990-х. ВНП учитывал доходы граждан страны вне зависимости от того, где они их получали. С ростом мировой торговли и международных инвестиций, становилось все сложнее сводить этот показатель с другими — уровнем безработицы, развитием промышленного производства и прочими. Решено было перейти на ВВП, который учитывает только внутреннее производство. Но это изменило траектории роста многих государств: ВВП развивающихся стран, где высок уровень прямых иностранных инвестиций, стал расти намного быстрее, по сравнению с тем, как повел бы себя
ВНП. Но сами эти страны не всегда получали от этого выгоду, ведь прибыль от инвестиций получают в основном международные корпорации.
Устойчивость. В своей речи Кеннеди заметил, что ВВП не различает, увеличивает ли та или иная хозяйственная деятельность благосостояние государства или же она уничтожает его природные богатства (вырубка секвойных лесов), приводит к заболеваниям и дополнительным расходам на очищение (загрязнение воздуха) или всего лишь ликвидирует результаты бедствий, которые никогда не берут в расчет (машины скорой помощи). Конечно, измерить устойчивость (охрану окружающей среды и прочее) можно лишь приблизительно. Но Джозеф Стиглиц, сторонник «зеленого» ВВП, считает, что точность оценки по показателю устойчивости ничем не уступает некоторым расчетам, которые делаются для ВВП. «Довольно просто учесть истощение ресурсов и некоторые другие аспекты устойчивого развития», — убежден экономист.
Отслеживать использование энергии и масштабы загрязнений, может, и не так сложно. Но политика — дело тонкое. Администрация Клинтона в самом начале своей работы призывала Бюро экономического анализа (это организация, занимающаяся подсчетом ВВП США) разработать «зеленый» ВВП. Однако конгрессмен от Западной Вирджинии, опасаясь, что это повредит угольной промышленности штата, воспрепятствовал инициативе. В Китае дело продвинулось намного дальше, но и там противникам этой идеи удалось свести ее на нет.
Другие показатели. Многое из того, что не учитывает ВВП, видно из показателей здоровья, образования, политических свобод и т.п. В 1980-е годы Амартия Сен провел различие между потребительскими товарами и услугами, которые ВВП отражает, и «возможностями», которые ВВП обходит стороной. Несколько лет спустя, участвуя в проекте под руководством Махбуба уль-Хака — своего знакомого с университетской поры, Сен смог провести свою идею в жизнь. Эта работа стала серьезным ударом по ВВП.
Махбуб уль-Хак начал проект, позволяющий точнее отслеживать развитие бедных стран, и привлек к этой работе Сена и других видных экономистов. Они решили дополнить ВВП данными о продолжительности жизни и уровне образования, которые были уже доступны по всему миру. Объединив числа, они создали простой показатель — Индекс развития человеческого потенциала, благодаря которому можно было составить рейтинг стран (это был важнейший вклад уль-Хака).
По ИРЧП, впервые опубликованному в 1990 году, США, в то время лидер по ВВП на душу населения, отправились на десятое место, пропустив вперед Японию, Канаду, Австралию и несколько небольших европейских стран. Также этот показатель выделил несколько стран (всех опередили Шри-Ланка, Вьетнам и Китай), которые в том, что касается уровня жизни, намного превосходят свои экономические показатели. Сейчас, говоря о развитии, чаще ссылаются на ИРЧП. В последнем докладе США оказались на четвертом месте по ИРЧП, но лишь на двадцать третьем по индексу «с учетом неравенства».
Измерить счастье
Вместо переработки огромного массива данных для выведения индекса теперь придумали более наглядные способы показать развитие. В конце 1990-х шведский врач Ханс Рослинг, проработавший несколько десятков лет в развивающихся странах и повидавший разные уклады жизни, задумался, как лучше передать многогранность прогресса, и призвал на помощь своего сына и невестку — оба они художники. Результатом их работы стала компьютерная анимация (впоследствии ее купила Google), иллюстрирующая движение различных индикаторов во времени и пространстве. Выступление Рослинга на конференции TED 2006 года посмотрели 3,8 млн человек.
Политики и эксперты уже поняли, что экономические и другие данные лучше представлять не числом или списком чисел, а в виде панели с различными индикаторами. В 2009 году Саркози, говоря об альтернативах ВВП, использовал выражение «панель показателей» 78 раз. Но внимание общественности привлекло не это, а слово счастье, встретившееся в докладе всего 29 раз (преимущественно в списке литературы).
Возможно, это не так уж и удивительно. В конце концов, о приумножении «счастья» писал еще Иеремия Бентам. В 1950-е и 1960-е годы психологи и социологи вновь вернулись к вопросу о том, можно ли его измерить. Очевидным способом стали опросы общественного мнения, ставшие в то время чрезвычайно популярным и чуть ли не главным методом измерения.
Экономист Ричард Истерлин перенес дискуссию о счастье в свою дисциплину и пришел к неожиданным выводам. В статье 1974 года он писал, что результаты опросов о счастье в разных странах совершенно не соответствовали уровню дохода на душу населения. Богатые люди, как правило, были счастливее своих бедных сограждан, но богатые страны вовсе не обязательно счастливее стран бедных. Более того, выше определенной отметки рост дохода не приводил к увеличению счастья.
Понадобилось немало времени для того, чтобы так называемый парадокс Истерлина привлек к себе внимание экономистов. Однако с появлением поведенческой экономики, которая всерьез рассматривает психологические исследования, произошел бум опросов о счастье и благополучии. Тенденцию подстегивает пример Бутана — там бывший король Джигме Сингье Вангчук начал говорить о валовом национальном счастье (ВНС) в 1970-е годы, вскоре после вступления на трон. Его интервью 1987 года газете The Financial Times взволновало весь мир, и в Бутан потянулась вереница жаждущих взглянуть на счастье, а сам король почувствовал необходимость все же привести ВНС в нечто осязаемое, что можно было бы измерять с помощью показателей развития и данных опросов.
Вскоре стали подвергать сомнению и парадокс Истерлина. Экономисты Бетси Стивенсон и Джастин Вольферс, проанализировавшие результаты опросов за несколько десятилетий, в 2008 году произвели фурор, опровергнув его выводы. По крайней мере ту часть, которая утверждает, что люди в богатых странах не счастливее жителей бедных стран. У них не получилось окончательно опровергнуть утверждение о том, что рост дохода не приводит к увеличению счастья, но их аргументы, несомненно, внесли в вопрос неразбериху. Исследователи стали разделять два вида опросов — в одних люди оценивают, насколько они удовлетворены своей жизнью, в других — эмоциональное состояние в конкретный момент. Первое, в отличие от второго, тесно связано с доходом.
Психолог и один из основоположников поведенческой экономики Дэниел Канеман вместе с экономистом Аланом Крюгером (он возглавляет Совет экономических консультантов президента Обамы) работают над созданием «системы учета времени» в США. Предполагается объединить опросы об использовании времени, проводимые Бюро трудовой статистики с 2003 года, с данными по экономическим показателям и даже по счастью. Точные методы обработки огромных массивов данных применяются к изучению благосостояния, но взамен денег используется другая единица измерения — минута.
Впрочем, есть определенные границы, которые Бюро экономического анализа переходить не станет. Несколько руководителей этой организации в своей статье 2010 года пишут, что любое расширение ВВП должно учитывать экономическую деятельность, а не ее воздействие на благополучие. И предостерегают: «Чрезвычайно важно, чтобы учет новых параметров не происходил за счет средств, необходимых для поддержания, обновления и улучшения существующих расчетов ВВП».
Счастья не купишь. Остается надежда купить хороший инструмент для его измерения.
бизнес-библиотека
read more...
Что ж, это было шагом вперед — по сравнению с военными победами, которые считали главным мерилом успеха на протяжении веков. Эра господства ВНП и ВВП ознаменовалась огромным ростом уровня жизни и достатка во всем мире.
Но сейчас эти показатели под ударом критики. Экономисты и политики все чаще говорят, что надо как-то иначе оценивать страны — хотя бы по такому расплывчатому показателю, как «счастье». В 2009 году французский президент Николя Саркози инициировал ставшее сенсацией исследование экономистов Амартии Сена, Джозефа Стиглица и Жана-Поля Фитусси. За ним последовал доклад ОЭСР — своего рода клуба богатых государств, под названием «Как жизнь?», посвященный благосостоянию стран-членов. Начиная с 2007 года частная организация Legatum Institute рассчитывает «индекс процветания», в котором сведены экономические и неэкономические показатели. В игру включились разные страны, и наибольшую активность проявляет британский премьер Дэвид Кэмерон, поручивший Национальному бюро статистики найти способ измерить качество жизни британцев. В последние десятилетия у ВВП появилось много конкурентов: индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП), а также «валовое национальное счастье» — именно этот показатель стремится максимизировать Королевство Бутан.
Каждый, кто имеет отношение к бизнесу, знает: что измеряешь, тем и управляешь. Так что, хотя призывы отменить ВВП кажутся нереалистичными, выход этой темы на уровень политического руководства может реально повлиять на экономическую политику. Тем временем и компании начинают искать новые критерии оценки успешности своего бизнеса. Поэтому имеет смысл понять, откуда идет эта тенденция и к чему она может привести.
От измерения счастья к ВВП
История вопроса восходит к Иеремии Бентаму. Этот английский юрист в 1781 году разработал утилитарную этическую систему, оценивающую поступки по тому, сколько блага они приносят людям. Еще в эпоху Просвещения мыслители пытались заменить религиозные нормы на новые — рациональные и научные — правила жизни и принятия решений. Бентам предложил исчислять полезность поступка, сопоставляя принесенные им удовольствия и страдания.
Принцип полезности получил распространение, но подход Бентама популярным не стал. Сравнивать удовольствия и страдания разных людей оказалось слишком сложно. А экономисты, воодушевленные идеей измерения, предложили принимать в расчет не абстрактные чувства, а их материальный эквивалент, измеряемый готовностью потратить деньги на блага. Апогеем в 1930-е годы стала работа Пола Самуэльсона, который выразил благосостояние народа математической формулой. Примерно тогда же американец Саймон Кузнец и англичанин Ричард Стоун разрабатывали национальные системы учета, послужившие основой для ВНП и ВВП. Их мало интересовали блага — они хотели дать руководству страны инструмент для управления экономикой в периоды финансовых кризисов и войн. И тут совпало несколько факторов — простота измерения, убежденность экономистов в том, что распределение расходов все покажет, всеобщая вера в экономическую науку — и концепция получила мощный толчок. В 1940-е годы ВНП приняли на вооружение основанные тогда Международный валютный фонд и Всемирный банк. С годами этот индекс все больше стал пониматься как мера благосостояния и процветания.
Вряд ли в обозримом будущем что-то заменит ВВП в его изначальном предназначении — как способ измерять экономические колебания. Более того, применение этого показателя, похоже, расширяется: сейчас активно обсуждают, не следует ли Федеральной резервной системе США и другим центральным банкам во время кризисов обращать внимание не только на уровень инфляции, но и на рост ВВП.
Однако, когда мы выходим за рамки подъемов и спадов, все усложняется. «Наш валовой национальный продукт... включает в себя загрязнение воздуха, рекламу сигарет и машины скорой помощи, увозящие пострадавших в катастрофах, — говорил Роберт Кеннеди во время президентской кампании 1968 года. — Он учитывает и дверные замки, и тюрьмы для людей, которые их взламывают. Он включает в себя уничтожение секвойных лесов и уникальной природы в результате хаотичной урбанизации... Но он не учитывает здоровья наших детей, качества их образования и улыбок на их лицах».
Тогда словам Кеннеди не придали особого внимания, но сейчас их вспоминают все чаще, причем совершенно заслуженно. Вкратце в них содержатся практически все существенные замечания к ВВП. Вот три основных проблемы:
1) ВВП сам по себе неправильный показатель;
2) в нем не учитываются устойчивость и долговечность;
3) прогресс и развитие лучше оценивать другими показателями. Рассмотрим эти недостатки подробно.
Ошибка измерения. При подсчете ВВП необходимо постоянно выбирать, а даже если выбор обоснованный, возможны искажения. Статистики по понятным причинам отдают предпочтение товарам и услугам, которые продаются и покупаются (их цену легко установить), и избегают видов хозяйственной деятельности, стоимость которых приходится подсчитывать приблизительно. Например, не принимается во внимание неоплачиваемая работа по дому, хотя она и чрезвычайно важна для экономики. Также обычно не полностью представлена ценность государственных программ, таких как здравоохранение, и просто досуга. Но в стремлении к точности ВВП экономисты непоследовательны. Например, «условная плата за аренду» (сколько примерно платили бы за аренду собственники жилья, если бы у них не было своего дома или квартиры) составляет около 10% ВВП США.
Еще одно проявление произвольного характера индексов стало очевидным при переходе от ВНП к ВВП на рубеже 1990-х. ВНП учитывал доходы граждан страны вне зависимости от того, где они их получали. С ростом мировой торговли и международных инвестиций, становилось все сложнее сводить этот показатель с другими — уровнем безработицы, развитием промышленного производства и прочими. Решено было перейти на ВВП, который учитывает только внутреннее производство. Но это изменило траектории роста многих государств: ВВП развивающихся стран, где высок уровень прямых иностранных инвестиций, стал расти намного быстрее, по сравнению с тем, как повел бы себя
ВНП. Но сами эти страны не всегда получали от этого выгоду, ведь прибыль от инвестиций получают в основном международные корпорации.
Устойчивость. В своей речи Кеннеди заметил, что ВВП не различает, увеличивает ли та или иная хозяйственная деятельность благосостояние государства или же она уничтожает его природные богатства (вырубка секвойных лесов), приводит к заболеваниям и дополнительным расходам на очищение (загрязнение воздуха) или всего лишь ликвидирует результаты бедствий, которые никогда не берут в расчет (машины скорой помощи). Конечно, измерить устойчивость (охрану окружающей среды и прочее) можно лишь приблизительно. Но Джозеф Стиглиц, сторонник «зеленого» ВВП, считает, что точность оценки по показателю устойчивости ничем не уступает некоторым расчетам, которые делаются для ВВП. «Довольно просто учесть истощение ресурсов и некоторые другие аспекты устойчивого развития», — убежден экономист.
Отслеживать использование энергии и масштабы загрязнений, может, и не так сложно. Но политика — дело тонкое. Администрация Клинтона в самом начале своей работы призывала Бюро экономического анализа (это организация, занимающаяся подсчетом ВВП США) разработать «зеленый» ВВП. Однако конгрессмен от Западной Вирджинии, опасаясь, что это повредит угольной промышленности штата, воспрепятствовал инициативе. В Китае дело продвинулось намного дальше, но и там противникам этой идеи удалось свести ее на нет.
Другие показатели. Многое из того, что не учитывает ВВП, видно из показателей здоровья, образования, политических свобод и т.п. В 1980-е годы Амартия Сен провел различие между потребительскими товарами и услугами, которые ВВП отражает, и «возможностями», которые ВВП обходит стороной. Несколько лет спустя, участвуя в проекте под руководством Махбуба уль-Хака — своего знакомого с университетской поры, Сен смог провести свою идею в жизнь. Эта работа стала серьезным ударом по ВВП.
Махбуб уль-Хак начал проект, позволяющий точнее отслеживать развитие бедных стран, и привлек к этой работе Сена и других видных экономистов. Они решили дополнить ВВП данными о продолжительности жизни и уровне образования, которые были уже доступны по всему миру. Объединив числа, они создали простой показатель — Индекс развития человеческого потенциала, благодаря которому можно было составить рейтинг стран (это был важнейший вклад уль-Хака).
По ИРЧП, впервые опубликованному в 1990 году, США, в то время лидер по ВВП на душу населения, отправились на десятое место, пропустив вперед Японию, Канаду, Австралию и несколько небольших европейских стран. Также этот показатель выделил несколько стран (всех опередили Шри-Ланка, Вьетнам и Китай), которые в том, что касается уровня жизни, намного превосходят свои экономические показатели. Сейчас, говоря о развитии, чаще ссылаются на ИРЧП. В последнем докладе США оказались на четвертом месте по ИРЧП, но лишь на двадцать третьем по индексу «с учетом неравенства».
Измерить счастье
Вместо переработки огромного массива данных для выведения индекса теперь придумали более наглядные способы показать развитие. В конце 1990-х шведский врач Ханс Рослинг, проработавший несколько десятков лет в развивающихся странах и повидавший разные уклады жизни, задумался, как лучше передать многогранность прогресса, и призвал на помощь своего сына и невестку — оба они художники. Результатом их работы стала компьютерная анимация (впоследствии ее купила Google), иллюстрирующая движение различных индикаторов во времени и пространстве. Выступление Рослинга на конференции TED 2006 года посмотрели 3,8 млн человек.
Политики и эксперты уже поняли, что экономические и другие данные лучше представлять не числом или списком чисел, а в виде панели с различными индикаторами. В 2009 году Саркози, говоря об альтернативах ВВП, использовал выражение «панель показателей» 78 раз. Но внимание общественности привлекло не это, а слово счастье, встретившееся в докладе всего 29 раз (преимущественно в списке литературы).
Возможно, это не так уж и удивительно. В конце концов, о приумножении «счастья» писал еще Иеремия Бентам. В 1950-е и 1960-е годы психологи и социологи вновь вернулись к вопросу о том, можно ли его измерить. Очевидным способом стали опросы общественного мнения, ставшие в то время чрезвычайно популярным и чуть ли не главным методом измерения.
Экономист Ричард Истерлин перенес дискуссию о счастье в свою дисциплину и пришел к неожиданным выводам. В статье 1974 года он писал, что результаты опросов о счастье в разных странах совершенно не соответствовали уровню дохода на душу населения. Богатые люди, как правило, были счастливее своих бедных сограждан, но богатые страны вовсе не обязательно счастливее стран бедных. Более того, выше определенной отметки рост дохода не приводил к увеличению счастья.
Понадобилось немало времени для того, чтобы так называемый парадокс Истерлина привлек к себе внимание экономистов. Однако с появлением поведенческой экономики, которая всерьез рассматривает психологические исследования, произошел бум опросов о счастье и благополучии. Тенденцию подстегивает пример Бутана — там бывший король Джигме Сингье Вангчук начал говорить о валовом национальном счастье (ВНС) в 1970-е годы, вскоре после вступления на трон. Его интервью 1987 года газете The Financial Times взволновало весь мир, и в Бутан потянулась вереница жаждущих взглянуть на счастье, а сам король почувствовал необходимость все же привести ВНС в нечто осязаемое, что можно было бы измерять с помощью показателей развития и данных опросов.
Вскоре стали подвергать сомнению и парадокс Истерлина. Экономисты Бетси Стивенсон и Джастин Вольферс, проанализировавшие результаты опросов за несколько десятилетий, в 2008 году произвели фурор, опровергнув его выводы. По крайней мере ту часть, которая утверждает, что люди в богатых странах не счастливее жителей бедных стран. У них не получилось окончательно опровергнуть утверждение о том, что рост дохода не приводит к увеличению счастья, но их аргументы, несомненно, внесли в вопрос неразбериху. Исследователи стали разделять два вида опросов — в одних люди оценивают, насколько они удовлетворены своей жизнью, в других — эмоциональное состояние в конкретный момент. Первое, в отличие от второго, тесно связано с доходом.
Психолог и один из основоположников поведенческой экономики Дэниел Канеман вместе с экономистом Аланом Крюгером (он возглавляет Совет экономических консультантов президента Обамы) работают над созданием «системы учета времени» в США. Предполагается объединить опросы об использовании времени, проводимые Бюро трудовой статистики с 2003 года, с данными по экономическим показателям и даже по счастью. Точные методы обработки огромных массивов данных применяются к изучению благосостояния, но взамен денег используется другая единица измерения — минута.
Впрочем, есть определенные границы, которые Бюро экономического анализа переходить не станет. Несколько руководителей этой организации в своей статье 2010 года пишут, что любое расширение ВВП должно учитывать экономическую деятельность, а не ее воздействие на благополучие. И предостерегают: «Чрезвычайно важно, чтобы учет новых параметров не происходил за счет средств, необходимых для поддержания, обновления и улучшения существующих расчетов ВВП».
Счастья не купишь. Остается надежда купить хороший инструмент для его измерения.
бизнес-библиотека
read more...
воскресенье, 8 апреля 2012 г.
Айн Рэнд и кошмар её реальности
фрагмент книги Гари Вайса «Нация Айн Рэнд: скрытая борьба за душу Америки».
Вся история мира, будь она неладна, – это повесть о борьбе между эгоистичным и бескорыстным!.. Всё, что есть вокруг нас плохого, порождено эгоизмом. Иногда эгоизм даже становится делом, организованной силой, даже властью. В таком случае он зовётся фашизмом.
Гарсон Кэнин, «Рождённая вчера»
Не приходится сомневаться насчёт того, как бы выглядела объективистская (здесь и далее, объективизм и производные слова относятся к философии Айн Рэнд; прим. mixednews) Америка. Нас не будет рядом, чтобы её увидеть, но есть вероятность, что мы застигнем её первые проявления. Возможно, они уже начались.
Очертания будущего объективистского мира за последние полстолетия, с тех пор, как Айн Рэнд, Брандены, Алан Гринспен и прочие теоретики объективизма начали излагать свои мысли в информационных бюллетенях, стали вопросом статистики. В ходе одних дебатов Ярон Брук (президент Института Айн Рэнд), защищая вскользь отмену законов о детском труде, просто воспроизводил общепринятое объективистское учение, смысл которого Леонард Пейкофф (создатель Института Айн Рэнд; прим. mixednews) свёл к формуле «правительство порочно по определению». Это мировоззрение не меняется десятилетиями, его догмы бесконечно повторяются Рэнд и её апостолами:
Никакого правительства, за исключением полиции, судов и армии.
Никакого регулирования чего-либо со стороны правительства.
Никакого здравоохранения и медицинской помощи.
Никакого социального обеспечения.
Никаких государственных школ.
Никаких государственных больниц.
Ничего государственного вообще. Лишь личности, занятые каждая самой собой, не просящие о помощи, и никому её не оказывающие.
Объективистская Америка погрузилась бы в тёмные века необузданного частного предпринимательства, намного более примитивного и дарвинистского, чем что-либо виденное до этого. Объективисты это знают. Чего, быть может, они не всегда учитывают, принимая во внимание их отнюдь не фанатичный подход к реальности, так это того, что значит повернуть время вспять. Или, возможно, им нет до этого дела.
Когда Алан Гринспен высказался против строительных норм и правил, он прекрасно понимал, чем чревато отсутствие отвечающих требованиям строительных и противопожарных правил. За пятнадцать лет до его рождения во время пожара на фабрике «Трайангл уэйст» в Нью-Йорке заживо сгорели или насмерть разбились 146 человек, большей частью молодые женщины. Требований к работодателям по обеспечению безопасных условий труда тогда не существовало. Хозяева «Трайангла» скучили своих работников на переполненных рабочих площадях, из которых не было надлежащих путей эвакуации, а неадекватность пожарных норм привела к тому, что пожарных лестниц оказалось недостаточно. Результатом были груды десятков тел рабочих на тротуаре 25 марта 1911 года. В любом месте мира, где нормы пожарной безопасности отсутствуют или не отвечают определённым требованиям, итог всегда один – погибшие люди.
В объективистском мире государственные службы, существование которых мы принимаем за должное, были бы подвергнуты перезагрузке. Они бы не были урезаны, сокращены – они бы просто исчезли. В объективистском мире дороги зимой не чистятся от снега, мосты рушатся, так как правительство перестаёт их обслуживать – пока какой-нибудь частный гражданин не придёт к выводу, что подобрать по своей инициативе поводья, соскоблив ржавчину и заменив изношенные тросы, отвечает его собственным рациональным интересам. Парки и места общего пользования, от крохотных пятачков зелени до обширных пространств Запада, были бы распроданы только что вырвавшимся на волю мегакорпорациям. Авиационный транспорт оказался бы прикованным к земле до тех пор, пока действующий с целью извлечения прибыли капиталист не посчитал бы выгодным для себя финансировать систему воздушного сообщения. Если это можно сделать прибыльным, прекрасно. Если нет – ничего не поделаешь, рынок сказал своё веское слово. Береговая охрана сидела бы в порту, пока носимые штормом моряки тонули от души, как в былые времена. На остатках безмолвных лесов бушевали бы пожары, растительный и животный мир, более не защищённый лесничеством и природоохранным законодательством, был бы очищен от лесоматериалов, ручьи и реки – загрязнены в рациональной, эгоистичной манере дерзновенными, одарёнными богатым воображением предпринимателями.
Без ограничений на выбросы углерода промышленностью земля испеклась бы в самопорождённом тепле, таяние ледников ускорилось бы, крайности погоды стали бы даже ещё более привычными, а морские волны поглотили бы берега. Населённые пункты, опустошённые ураганами, наводнениями и торнадо, были бы предоставлены самим себе, не отягощая более совести эгоистичного, свободного от чувства вины мира.
Малоимущие и пожилые, освобождённые от разрушающей личность зависимости от субсидируемого правительством здравоохранения, могли бы помирать так же смело и в таких же изрядных количествах, как и в романтических произведениях минувшей эры.
Законы о минимальной оплате труда прекратили бы своё действие, обеспечив владельцев производств, а также высокотехнологичных стартапов избытком дешёвой рабочей силы, достойной любой клептократии четвёртого мира.
Из собраний законодательства были бы вычеркнуты все законы о защите прав потребителей.
Общественный транспорт в больших городах замер бы по мере израсходования муниципальных субсидий.
Корпорации отныне не были бы порабощены антимонопольным законодательством, поэтому процветали бы монополии и охватывающие планету ценовые картели. Количество государственных компаний снизилось бы до послушного неконкурентоспособного меньшинства. Большая фармацевтика производила бы лекарства без должных проверок на предмет безопасности и эффективности – сдерживаемая единственно заботой о своей репутации, как описывал Гринспен в 1963 году. Вот только после устранения конкуренции путём слияний и легальных соглашений о ценах, из рынка вышел бы слабый заменитель для FDA (Управление по контролю качества продуктов и лекарств; прим. mixednews).
Регулирование рынка ценных бумаг было бы упразднено.
Корпорации, если им так захочется, работали бы без огласки своей деятельности, либо допуская лишь выборочное, поверхностное раскрытие информации для своих инвесторов и клиентов. Преследоваться будет только открытое мошенничество; иными словами общество, как утратившее силу понятие, будет предоставлено самому себе.
Сделки с использованием инсайдерской информации стали бы правилом. Уолл-стрит, наконец, смог бы стать настоящим лохотроном. Принцип «да будет осмотрителен покупатель» пришёл бы на смену регуляторам пятидесяти штатов и Комиссии по ценным бумагам и биржам.
Подоходный налог ушёл бы в прошлое, поэтому самые низкооплачиваемые рабочие, работающие за 10 центов в час на неконтролируемых трудовой инспекцией фабриках могли бы насладиться зарплатами, облагаемыми по той же ставке – ноль процентов, – как и у их боссов-милиардеров в далёких городах и заморских землях. Появились бы династии, состояние которых без налогообложения росло от поколения к поколению.
Некоммерческие организации, за исключением тех, что обслуживают социальные программы богатых, потакающих своему собственному эго, увидели бы, что с прекращением государственной поддержки иссякают и источники их финансирования. Отказавшиеся от своей «клятвы дарения» (филантропическая кампания У. Баффета и Б. Гейтса; прим. mixednews) сверхбогатые теперь без зазрения совести наслаждались бы своими богатствами, не испытывая уже побуждений делиться своими миллиардами с неимущими. Благотворительная деятельность стала бы отжившим своё реликтом отброшенных моральных кодексов и позабытой истории.
Таков образ рая в соответствии с Айн Рэнд: Америка, напоминающая земли, откуда эмигрировали предки её жителей, альтруизм, ограниченный игнорируемыми, маргинальными текстами, жестокая нищета и голод, существующие рядом с изобилием богачей. Лос-Анджелес, Чикаго, Нью-Йорк стали бы похожи на Каир и Калькутту с обнесёнными стенами анклавами, защищающими богатых от полуголодных необразованных масс снаружи.
Ярон Брук был прав. На кону вопрос не политики, а морали, философии. Американцы массово, иногда ненамеренно, забросили нравственные нормы, по которым они были когда-то воспитаны. Они так сделали благодаря одной мастерице рассказывать сказки.
Истории Айн Рэнд о благородных стальных баронах, неистовых железнодорожных магнатах и ноющих правительственных бюрократах заложили основу её идеологии. Этот нарратив непреодолим, а неудачный подход Оливера Стоуна к «Источнику» предлагает лекарство для нарратива Рэнд: контрнарратив – такой, который славит наделённого совестью созидателя; государство, не как советское дуло у виска, а как строителя и благодетеля (речь идёт о планах режиссёра снять фильм по мотивам романа, изменив характер главного героя; прим. mixednews). Это оптимистичный взгляд, рождённый в Америке надежды, а не России отчаяния и нужды (Айн Рэнд эмигрировала из СССР в 1925 году; прим. mixednews). Контрнарратив может признавать достоинство индивидуальности и личного интереса, отвергая при этом её прославление более тёмных порывов – жадности и эгоизма.
Такое мышление требуется, чтобы ответить на вызовы, которые представляют собой Рэнд и её идеи, поскольку они распространились от либертарианских и объективистских мыслительных центров до Движения чаепития, Конгресса и, возможно, Белого дома.
Тем из нас, кто негативно относится к взглядам Рэнд на радикальный капитализм, необходимо читать Рэнд для осознания пороков в её допущениях и нелогичности её представлений, совсем как во времена холодной войны люди изучали коммунизм, чтобы эффективнее ему противостоять. Прочтение и понимание её книг и очерков ставит в более благоприятную позицию при выявлении правоэкстремистской повестки и последующем на неё реагировании.
Нам нужно понять основу её морали, не только её истоки, но и то, что ими не является – три великие монотеистические религии, Декларация независимости, Конституция, а также другие писания и деяния отцов-основателей. Слова «капитализм», «рынки» и «частная инициатива» не значатся ни в одном из основополагающих документов Америки. Естественные враги Айн Рэнд – не только Ленин и Рузвельт, но и Джефферсон, Руссо и Пейн. Основатели не были защитниками олигархии и эгоизма. Они приносили жертвы. Они были альтруистами и гордились этим.
Мои друзья-объективисты правы в том, что нравственность нужно превратить в часть национального диалога. Какие чувства бы мы ни испытывали по поводу Рэнд, нам следует обдумать её взгляды и мыслить с философских позиций. Нам нужно выразить свои собственные базовые ценности, а также уяснить моральные основы работы социальных программ и государственных органов, ставших мишенью правых. Почему мы платим за медицинское обслуживание малоимущих и пожилых? Почему мы регулируем бизнес? Почему мы прокладываем дороги, содержим парки и строим государственные школы? Почему мы выделяем субсидии на государственное радио, общественный транспорт, клиники планирования семьи и уйму других программ, которые не всегда приносят прямую пользу нам самим? Мы можем прийти к выводу, что не должны делать ничего из этого. Или же можем заключить, что лелеем эти институты и будем их поддерживать не из-за влияния особых групп интересов и голосов пенсионеров, не потому что сможем делать это в случае контроля демократов над обеими палатами Конгресса, но потому, что это правильно. Правильно, если по сравнению с объективистами и их союзниками справа мы придерживаемся другой концепции о том, что такое хорошо, а что такое плохо. Это вопрос фундаментальных нравственных ценностей, какими они были определены нашими национальными и религиозными традициями – либо книгами «Атлант расправил плечи», «Добродетель эгоизма» и «Капитализм. Незнакомый идеал».
Нам нужно выбирать – наше наследие или Айн Рэнд.
mixednews
read more...
Вся история мира, будь она неладна, – это повесть о борьбе между эгоистичным и бескорыстным!.. Всё, что есть вокруг нас плохого, порождено эгоизмом. Иногда эгоизм даже становится делом, организованной силой, даже властью. В таком случае он зовётся фашизмом.
Гарсон Кэнин, «Рождённая вчера»
Не приходится сомневаться насчёт того, как бы выглядела объективистская (здесь и далее, объективизм и производные слова относятся к философии Айн Рэнд; прим. mixednews) Америка. Нас не будет рядом, чтобы её увидеть, но есть вероятность, что мы застигнем её первые проявления. Возможно, они уже начались.
Очертания будущего объективистского мира за последние полстолетия, с тех пор, как Айн Рэнд, Брандены, Алан Гринспен и прочие теоретики объективизма начали излагать свои мысли в информационных бюллетенях, стали вопросом статистики. В ходе одних дебатов Ярон Брук (президент Института Айн Рэнд), защищая вскользь отмену законов о детском труде, просто воспроизводил общепринятое объективистское учение, смысл которого Леонард Пейкофф (создатель Института Айн Рэнд; прим. mixednews) свёл к формуле «правительство порочно по определению». Это мировоззрение не меняется десятилетиями, его догмы бесконечно повторяются Рэнд и её апостолами:
Никакого правительства, за исключением полиции, судов и армии.
Никакого регулирования чего-либо со стороны правительства.
Никакого здравоохранения и медицинской помощи.
Никакого социального обеспечения.
Никаких государственных школ.
Никаких государственных больниц.
Ничего государственного вообще. Лишь личности, занятые каждая самой собой, не просящие о помощи, и никому её не оказывающие.
Объективистская Америка погрузилась бы в тёмные века необузданного частного предпринимательства, намного более примитивного и дарвинистского, чем что-либо виденное до этого. Объективисты это знают. Чего, быть может, они не всегда учитывают, принимая во внимание их отнюдь не фанатичный подход к реальности, так это того, что значит повернуть время вспять. Или, возможно, им нет до этого дела.
Когда Алан Гринспен высказался против строительных норм и правил, он прекрасно понимал, чем чревато отсутствие отвечающих требованиям строительных и противопожарных правил. За пятнадцать лет до его рождения во время пожара на фабрике «Трайангл уэйст» в Нью-Йорке заживо сгорели или насмерть разбились 146 человек, большей частью молодые женщины. Требований к работодателям по обеспечению безопасных условий труда тогда не существовало. Хозяева «Трайангла» скучили своих работников на переполненных рабочих площадях, из которых не было надлежащих путей эвакуации, а неадекватность пожарных норм привела к тому, что пожарных лестниц оказалось недостаточно. Результатом были груды десятков тел рабочих на тротуаре 25 марта 1911 года. В любом месте мира, где нормы пожарной безопасности отсутствуют или не отвечают определённым требованиям, итог всегда один – погибшие люди.
В объективистском мире государственные службы, существование которых мы принимаем за должное, были бы подвергнуты перезагрузке. Они бы не были урезаны, сокращены – они бы просто исчезли. В объективистском мире дороги зимой не чистятся от снега, мосты рушатся, так как правительство перестаёт их обслуживать – пока какой-нибудь частный гражданин не придёт к выводу, что подобрать по своей инициативе поводья, соскоблив ржавчину и заменив изношенные тросы, отвечает его собственным рациональным интересам. Парки и места общего пользования, от крохотных пятачков зелени до обширных пространств Запада, были бы распроданы только что вырвавшимся на волю мегакорпорациям. Авиационный транспорт оказался бы прикованным к земле до тех пор, пока действующий с целью извлечения прибыли капиталист не посчитал бы выгодным для себя финансировать систему воздушного сообщения. Если это можно сделать прибыльным, прекрасно. Если нет – ничего не поделаешь, рынок сказал своё веское слово. Береговая охрана сидела бы в порту, пока носимые штормом моряки тонули от души, как в былые времена. На остатках безмолвных лесов бушевали бы пожары, растительный и животный мир, более не защищённый лесничеством и природоохранным законодательством, был бы очищен от лесоматериалов, ручьи и реки – загрязнены в рациональной, эгоистичной манере дерзновенными, одарёнными богатым воображением предпринимателями.
Без ограничений на выбросы углерода промышленностью земля испеклась бы в самопорождённом тепле, таяние ледников ускорилось бы, крайности погоды стали бы даже ещё более привычными, а морские волны поглотили бы берега. Населённые пункты, опустошённые ураганами, наводнениями и торнадо, были бы предоставлены самим себе, не отягощая более совести эгоистичного, свободного от чувства вины мира.
Малоимущие и пожилые, освобождённые от разрушающей личность зависимости от субсидируемого правительством здравоохранения, могли бы помирать так же смело и в таких же изрядных количествах, как и в романтических произведениях минувшей эры.
Законы о минимальной оплате труда прекратили бы своё действие, обеспечив владельцев производств, а также высокотехнологичных стартапов избытком дешёвой рабочей силы, достойной любой клептократии четвёртого мира.
Из собраний законодательства были бы вычеркнуты все законы о защите прав потребителей.
Общественный транспорт в больших городах замер бы по мере израсходования муниципальных субсидий.
Корпорации отныне не были бы порабощены антимонопольным законодательством, поэтому процветали бы монополии и охватывающие планету ценовые картели. Количество государственных компаний снизилось бы до послушного неконкурентоспособного меньшинства. Большая фармацевтика производила бы лекарства без должных проверок на предмет безопасности и эффективности – сдерживаемая единственно заботой о своей репутации, как описывал Гринспен в 1963 году. Вот только после устранения конкуренции путём слияний и легальных соглашений о ценах, из рынка вышел бы слабый заменитель для FDA (Управление по контролю качества продуктов и лекарств; прим. mixednews).
Регулирование рынка ценных бумаг было бы упразднено.
Корпорации, если им так захочется, работали бы без огласки своей деятельности, либо допуская лишь выборочное, поверхностное раскрытие информации для своих инвесторов и клиентов. Преследоваться будет только открытое мошенничество; иными словами общество, как утратившее силу понятие, будет предоставлено самому себе.
Сделки с использованием инсайдерской информации стали бы правилом. Уолл-стрит, наконец, смог бы стать настоящим лохотроном. Принцип «да будет осмотрителен покупатель» пришёл бы на смену регуляторам пятидесяти штатов и Комиссии по ценным бумагам и биржам.
Подоходный налог ушёл бы в прошлое, поэтому самые низкооплачиваемые рабочие, работающие за 10 центов в час на неконтролируемых трудовой инспекцией фабриках могли бы насладиться зарплатами, облагаемыми по той же ставке – ноль процентов, – как и у их боссов-милиардеров в далёких городах и заморских землях. Появились бы династии, состояние которых без налогообложения росло от поколения к поколению.
Некоммерческие организации, за исключением тех, что обслуживают социальные программы богатых, потакающих своему собственному эго, увидели бы, что с прекращением государственной поддержки иссякают и источники их финансирования. Отказавшиеся от своей «клятвы дарения» (филантропическая кампания У. Баффета и Б. Гейтса; прим. mixednews) сверхбогатые теперь без зазрения совести наслаждались бы своими богатствами, не испытывая уже побуждений делиться своими миллиардами с неимущими. Благотворительная деятельность стала бы отжившим своё реликтом отброшенных моральных кодексов и позабытой истории.
Таков образ рая в соответствии с Айн Рэнд: Америка, напоминающая земли, откуда эмигрировали предки её жителей, альтруизм, ограниченный игнорируемыми, маргинальными текстами, жестокая нищета и голод, существующие рядом с изобилием богачей. Лос-Анджелес, Чикаго, Нью-Йорк стали бы похожи на Каир и Калькутту с обнесёнными стенами анклавами, защищающими богатых от полуголодных необразованных масс снаружи.
Ярон Брук был прав. На кону вопрос не политики, а морали, философии. Американцы массово, иногда ненамеренно, забросили нравственные нормы, по которым они были когда-то воспитаны. Они так сделали благодаря одной мастерице рассказывать сказки.
Истории Айн Рэнд о благородных стальных баронах, неистовых железнодорожных магнатах и ноющих правительственных бюрократах заложили основу её идеологии. Этот нарратив непреодолим, а неудачный подход Оливера Стоуна к «Источнику» предлагает лекарство для нарратива Рэнд: контрнарратив – такой, который славит наделённого совестью созидателя; государство, не как советское дуло у виска, а как строителя и благодетеля (речь идёт о планах режиссёра снять фильм по мотивам романа, изменив характер главного героя; прим. mixednews). Это оптимистичный взгляд, рождённый в Америке надежды, а не России отчаяния и нужды (Айн Рэнд эмигрировала из СССР в 1925 году; прим. mixednews). Контрнарратив может признавать достоинство индивидуальности и личного интереса, отвергая при этом её прославление более тёмных порывов – жадности и эгоизма.
Такое мышление требуется, чтобы ответить на вызовы, которые представляют собой Рэнд и её идеи, поскольку они распространились от либертарианских и объективистских мыслительных центров до Движения чаепития, Конгресса и, возможно, Белого дома.
Тем из нас, кто негативно относится к взглядам Рэнд на радикальный капитализм, необходимо читать Рэнд для осознания пороков в её допущениях и нелогичности её представлений, совсем как во времена холодной войны люди изучали коммунизм, чтобы эффективнее ему противостоять. Прочтение и понимание её книг и очерков ставит в более благоприятную позицию при выявлении правоэкстремистской повестки и последующем на неё реагировании.
Нам нужно понять основу её морали, не только её истоки, но и то, что ими не является – три великие монотеистические религии, Декларация независимости, Конституция, а также другие писания и деяния отцов-основателей. Слова «капитализм», «рынки» и «частная инициатива» не значатся ни в одном из основополагающих документов Америки. Естественные враги Айн Рэнд – не только Ленин и Рузвельт, но и Джефферсон, Руссо и Пейн. Основатели не были защитниками олигархии и эгоизма. Они приносили жертвы. Они были альтруистами и гордились этим.
Мои друзья-объективисты правы в том, что нравственность нужно превратить в часть национального диалога. Какие чувства бы мы ни испытывали по поводу Рэнд, нам следует обдумать её взгляды и мыслить с философских позиций. Нам нужно выразить свои собственные базовые ценности, а также уяснить моральные основы работы социальных программ и государственных органов, ставших мишенью правых. Почему мы платим за медицинское обслуживание малоимущих и пожилых? Почему мы регулируем бизнес? Почему мы прокладываем дороги, содержим парки и строим государственные школы? Почему мы выделяем субсидии на государственное радио, общественный транспорт, клиники планирования семьи и уйму других программ, которые не всегда приносят прямую пользу нам самим? Мы можем прийти к выводу, что не должны делать ничего из этого. Или же можем заключить, что лелеем эти институты и будем их поддерживать не из-за влияния особых групп интересов и голосов пенсионеров, не потому что сможем делать это в случае контроля демократов над обеими палатами Конгресса, но потому, что это правильно. Правильно, если по сравнению с объективистами и их союзниками справа мы придерживаемся другой концепции о том, что такое хорошо, а что такое плохо. Это вопрос фундаментальных нравственных ценностей, какими они были определены нашими национальными и религиозными традициями – либо книгами «Атлант расправил плечи», «Добродетель эгоизма» и «Капитализм. Незнакомый идеал».
Нам нужно выбирать – наше наследие или Айн Рэнд.
mixednews
read more...
среда, 28 марта 2012 г.
Большая перезагрузка (Ричард Флорида)
Фрагменты
Мы переживаем мощнейший и фундаментальный сдвиг от индустриальной системы к экономике, движущей силой которой все в большей степени становятся знания, креативность и идеи. Последнюю пару десятилетий лучших выпускников колледжей по математике, точным наукам и технологиям заманивала к себе Уолл-стрит с ее астрономическими зарплатами.
Новые настроения
Судя по всему, теперь, когда блеск финансов несколько поблек, молодежь начала пересматривать свои взгляды на карьеру. На протяжении 1990-х и в начале 2000-х годов огромное количество выпускников Гарварда шли работать в сферу финансов, но, если верить ежегодно проводимым Harvard Crimson опросам выпускных классов, ситуация начала изменяться. В 2008 году 23 процента выпускников собирались работать в финансовой сфере, а в 2009 году этот показатель уменьшился вдвое, опустившись до 11,5 процента. Резкое падение произошло и в сфере консалтинга, в которую хотят идти уже не 16 процентов выпускников, а 8,5.
Так куда же направляются люди с гарвардскими дипломами? В здравоохранение и образование. Сферу здравоохранения раньше выбирали 6 процентов выпускников, теперь же туда идут 12. Те же показатели по образовательной сфере возросли с 10 до 15 процентов. Однако самые показательные результаты гарвардского опроса выпускного класса связаны с "работой мечты". Когда студентов спросили, какую сферу они бы выбрали для работы, если бы им не надо было тревожиться о заработках, то на первом месте оказалось искусство (16 процентов посчитали, что о работе в этой области можно только мечтать), далее следовал общественный сектор (12,5) и образование (12).
Вдвое меньше выпускников — всего 5 процентов — мечтали бы работать в сфере финансов и консалтинга.
В нынешнее время на подъеме находятся два типа деятельности: высокооплачиваемая, связанная со знаниями, интеллектуальной и креативной работой (от инженеров высоких технологий и разработчиков программного обеспечения до менеджеров и врачей, специалистов по графическому дизайну и юристов, работающих в развлекательной индустрии), и низкооплачиваемая, рутинная, в секторе услуг (работники продовольственных предприятий, младший медперсонал, дворники, домашние сиделки и так далее). За последние три десятилетия в экономике Соединенных Штатов прибавилось 28 млн рабочих мест в сфере обслуживания, 23 млн — в секторе интеллектуальных и креативных специальностей и лишь 1 млн — в сфере производства. Работы, связанные с повседневным обслуживанием, составляют на данный момент самую внушительную долю рынка труда: 45 процентов рабочих мест, то есть более 60 млн... На креативный сектор приходится 31 процент, а на производственный — 23 процента.
В ближайшие годы эти тенденции будут только усиливаться. Намного более устойчивыми в условиях кризиса оказались рабочие места в сфере услуг и креативном секторе. Так, в сентябре 2009 года, когда средний уровень безработицы в Америке равнялся приблизительно 10 процентам, среди заводских рабочих этот показатель достигал 15-17, среди работников сферы услуг — 9,5 и среди людей интеллектуальных и креативных специальностей — 5 процентов. Такая ситуация сохраняется на протяжении десятилетий.
Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/1896554
Богатейший потенциальный источник хороших рабочих мест находится у нас прямо под носом — это сфера услуг, в которой трудятся четверо из каждого десятка работающих людей. Хотя внимание массмедиа сосредоточено на таких амбициозных высокотехнологичных новичках, как Facebook и Twitter, на самом деле гораздо больше предпринимательских начинаний относится к сфере обслуживания, идет ли речь о ресторанах, детских садах, компаниях по разработке ландшафтного дизайна, новых фирмах по маркетингу и доставке всего на свете: от домашних обедов до консультантов по домашней технике. Миллионы рабочих мест связаны со стандартизированным обслуживанием клиентов в сетевых ресторанах, супермаркетах, агентствах по прокату автомобилей, центрах ксерокопирования. Не производственные предприятия, а именно эти компании в одном ряду с высокотехнологичными фирмами занимают верхние строчки рейтинга лучших мест для работы в США.
Менцессия
Регионы с высоким уровнем занятости в сфере услуг показали значительную экономическую устойчивость наравне с теми регионами, где много креативных типов работы. Уровень безработицы в них был достаточно низок и не столь сильно прибавил за время нынешней рецессии. Кроме того, штаты, в которых значительная доля населения занята в сфере услуг (как и те, где существует высокая концентрация креативных работников), последовательно демонстрируют более высокий уровень производительности, заработков и инновационности, чем другие. Их жители не так часто страдают от разводов, стресса и в большей степени довольны жизнью.
Тем не менее повышение статуса работы в сфере услуг — задача не из легких. Начнем с того, что кризис больнее всего ударил по рабочим, и в результате массовых увольнений "синие воротнички" составляют почти половину трудовых сил. Причем особенность этой рецессии в том, что уровень безработицы среди мужчин на три полных процента выше, чем среди женщин: весной 2009 года он был равен 10,5 и 7,5 процента соответственно, если брать работающих людей старше 16 лет. Связано это, конечно, с большой концентрацией мужчин в секторе промышленного производства. Кэтрин Рэмпелл из New York Times даже окрестила нынешнюю рецессию "мэнцессией" (англ. Man — мужчина).
Усложняет восстановление экономики и факт гендерного разделения труда. Работа на производстве в основном остается уделом мужчин, а в сфере обслуживания — женщин. Глобальные экономические изменения — увеличение занятости в секторе знаний и услуг и упадок промышленной отрасли — ставит женщин в более выгодное положение.
Когда я был мальчишкой, отец по субботам часто брал меня с собой в Ньюарк, чтобы купить итальянского хлеба. По пути мы всегда проходили мимо салона красоты, перед которым он на минуту останавливался. "Ричард,— говорил он мне,— какой же я был дурак. Когда твоя тетя [его старшая сестра] переехала в Калифорнию, она хотела оставить мне это заведение. И у меня был шанс добиться успеха. Мне нравится делать тебе стрижку и красить волосы твоей маме. Но в годы моей юности косметологи считались "бабами". И вместо того чтобы иметь собственное дело и заниматься тем, что приносит удовольствие, я остался на чертовой фабрике".
Будет большой ошибкой пытаться поставить один тип работы выше другого. Любой из них, будь то работа в мастерской или на фабрике, в интеллектуальном секторе, в сфере услуг или, наконец, в сельском хозяйстве, может быть как осмысленным и интересным, так и отупляющим, монотонным и обезличивающим занятием. Очень многое из того, что привело нас к кризису — демонстративное потребление, современный "гэтсбизм",— было продиктовано стремлением заполнить огромную эмоциональную и психологическую пустоту, образовавшуюся из-за отсутствия осмысленной работы. Великая надежда нашего времени состоит в том, что впервые в человеческой истории дальнейшее развитие экономики зависит от использования креативных способностей человека.
Новая норма
К сожалению, мы остаемся заложниками ментальных моделей старой индустриальной экономики.
Ирония состоит в том, что в публичном дискурсе все время подчеркивается необходимость активнее приобретать дома, машины и весь связанный с ними комплекс товаров, а потому государство оказывает финансовую помощь банкам, ссудным учреждениям и предприятиям по производству автомобилей, тогда как на этих организациях лежит основная ответственность за начало кризиса. Мы должны кардинально урезать наши расходы на дома, машины и энергию, чтобы получить возможность вкладывать деньги во все новое, начиная от новых биотехнологий и более мощных компьютеров до новых форм личного опыта и самосовершенствования.
Но в ситуации, когда основные расходы съедают львиную долю семейного бюджета, количество денег, потраченных средней американской семьей на электронику (что можно считать эквивалентом высоких технологий), поднялось с 1 процента в 1959 году до 1,6 процента в 2000 году, в то время как траты на развлечения (приблизительный эквивалент нового личного опыта) снизились с 5,8 процента в 1950 году до 3,9 процента в 2000 году.
Мне достаточно много лет, и за прожитые годы я не раз видел, как круто изменялся общественный этос. Мои родители часто говорили о том, какой отпечаток наложила на них и их современников Великая депрессия, на всю жизнь приучив их к финансовому консерватизму. Приведет ли нынешний кризис к тому, что люди ограничат потребление и станут больше откладывать денег?
Ясно одно: кризис принудил американских потребителей существенно сократить расходы, ограничить использование кредита и начать накапливать сбережения; и эти изменения имеют отнюдь не краткосрочный характер. На чем именно стали экономить люди? Наиболее решительному сокращению подверглись необязательные траты — на развлечения, отдых, на предметы роскоши, на которых решили экономить более 70 процентов опрошенных, еще 30 заявили, что урезают расходы на мобильные телефоны, и около 20 процентов экономят на кабельном телевидении. Но более половины респондентов вынуждены сокращать расходы на то, что мы привыкли относить к жизненно необходимым вещам. Так, более 50 процентов экономят на одежде и энергии, более 40 сокращают траты на автомобиль и продукты. К счастью, только 10 процентов урезают расходы на образование.
По-видимому, основные элементы старого, по сути, субурбанического образа жизни постепенно лишаются своей привлекательности. Новый дом, новая машина (или пара машин) и прочие атрибуты успешности уже не имеют той поразительной власти над умами, которой обладали ранее. Люди сознательно умеряют собственные запросы, меняя большие дома на более скромные, большие автомобили — на меньшие. Частично это объясняется финансовыми обстоятельствами: стоимость энергии и бензина подскочила еще до рецессии, и многие понимают, что это не сиюминутный подъем и закончится он не завтра. Но за этим стоит и все более сознательное отношение к проблеме энергопотребления, и растущее предпочтение "зеленых" технологий.
Как пишет в Esquire наш ведущий статистик Нэйт Силвер, существуют неоспоримые доказательства того, что великая автомобильная культура Америки миновала пору расцвета. Люди все чаще отказываются от владения автомобилем и пересаживаются на общественный транспорт или перебираются туда, где можно в основном передвигаться пешком, время от времени арендуя машину. Не только машины, но и многие ранее заполнявшие наши дома бытовые приборы также, по-видимому, утрачивают свою привлекательность. Так, согласно опросу Pew Research Center, по сравнению с докризисными временами на 14 процентов меньше респондентов причисляют посудомоечную машину к предметам первой необходимости. В случае кондиционеров этот показатель упал на 16 процентов, сушилок для белья — 17, микроволновок — на 21 процент.
Частично потребительская энергия была перенаправлена на более экспериментальные траты: на путешествия, здоровый образ жизни и занятия спортом, развлечения, самовыражение и самосовершенствование. Для представителей креативного класса недостаточно тихо жить в своем скромном доме с припаркованным рядом экономичным автомобилем. Они будут ходить в рестораны и на культурные мероприятия, будут всем семейством сплавляться по реке на каяках или прыгать с парашютом, заниматься "волонтерским туризмом", варить пиво, разбивать огороды, мастерить мебель, тем самым — несмотря на усвоенную ими этику самодостаточности и самостоятельности — расширяя рынки новых товаров и услуг.
Если раньше люди демонстрировали свою финансовую успешность при помощи покупок, то есть все резоны полагать, что теперь они будут щеголять тем, какими продвинутыми "гражданами-потребителями" они стали.
Нынешние потребители иначе рассматривают соотношение статуса и брендов. Вместо того чтобы щеголять лейблами и материальными благами, тем самым как бы демонстрируя свои жизненные достижения, люди, причем успешные и состоятельные, начинают выставлять напоказ отсутствие потребления или свою способность к разумному, экологически и политически правильному потреблению. Изменяется представление о качестве товара: для одних оно связано с его мастерским исполнением и аутентичностью, для других — с наличием в нем изощренных или экзотических компонентов, для третьих качественные товары — это недорогие товары, которые выполняют свои функции не хуже своих дорогих двойников. А для четвертых качество ассоциируется с покупками, которые способствуют улучшению мира или же не приносят ему вреда.
Трудно не радоваться возможности существования такой потребительской среды, где качественность приобретения не определяется размером, где есть тенденция к меньшему потреблению и ограничению количества покупок, где нет потребности приобрести идентичность, покупая одежду того или иного дизайнера, и где выбор обусловлен заботой не только о себе, но и об общих проблемах. Конечно, пока это лишь возможность, но мы движемся в правильном направлении.
Американский экономист и социолог Ричард Флорида — автор теории креативного класса. Родился в 1957 году в Ньюарке (штат Нью-Джерси). Степень доктора философии получил в 1986 году в Колумбийском университете. Преподавал в Университете Карнеги — Меллона, сейчас профессор Школы менеджмента им. Джозефа Ротмана в Торонтском университете.
kommersant
read more...
Мы переживаем мощнейший и фундаментальный сдвиг от индустриальной системы к экономике, движущей силой которой все в большей степени становятся знания, креативность и идеи. Последнюю пару десятилетий лучших выпускников колледжей по математике, точным наукам и технологиям заманивала к себе Уолл-стрит с ее астрономическими зарплатами.
Новые настроения
Судя по всему, теперь, когда блеск финансов несколько поблек, молодежь начала пересматривать свои взгляды на карьеру. На протяжении 1990-х и в начале 2000-х годов огромное количество выпускников Гарварда шли работать в сферу финансов, но, если верить ежегодно проводимым Harvard Crimson опросам выпускных классов, ситуация начала изменяться. В 2008 году 23 процента выпускников собирались работать в финансовой сфере, а в 2009 году этот показатель уменьшился вдвое, опустившись до 11,5 процента. Резкое падение произошло и в сфере консалтинга, в которую хотят идти уже не 16 процентов выпускников, а 8,5.
Так куда же направляются люди с гарвардскими дипломами? В здравоохранение и образование. Сферу здравоохранения раньше выбирали 6 процентов выпускников, теперь же туда идут 12. Те же показатели по образовательной сфере возросли с 10 до 15 процентов. Однако самые показательные результаты гарвардского опроса выпускного класса связаны с "работой мечты". Когда студентов спросили, какую сферу они бы выбрали для работы, если бы им не надо было тревожиться о заработках, то на первом месте оказалось искусство (16 процентов посчитали, что о работе в этой области можно только мечтать), далее следовал общественный сектор (12,5) и образование (12).
Вдвое меньше выпускников — всего 5 процентов — мечтали бы работать в сфере финансов и консалтинга.
В нынешнее время на подъеме находятся два типа деятельности: высокооплачиваемая, связанная со знаниями, интеллектуальной и креативной работой (от инженеров высоких технологий и разработчиков программного обеспечения до менеджеров и врачей, специалистов по графическому дизайну и юристов, работающих в развлекательной индустрии), и низкооплачиваемая, рутинная, в секторе услуг (работники продовольственных предприятий, младший медперсонал, дворники, домашние сиделки и так далее). За последние три десятилетия в экономике Соединенных Штатов прибавилось 28 млн рабочих мест в сфере обслуживания, 23 млн — в секторе интеллектуальных и креативных специальностей и лишь 1 млн — в сфере производства. Работы, связанные с повседневным обслуживанием, составляют на данный момент самую внушительную долю рынка труда: 45 процентов рабочих мест, то есть более 60 млн... На креативный сектор приходится 31 процент, а на производственный — 23 процента.
В ближайшие годы эти тенденции будут только усиливаться. Намного более устойчивыми в условиях кризиса оказались рабочие места в сфере услуг и креативном секторе. Так, в сентябре 2009 года, когда средний уровень безработицы в Америке равнялся приблизительно 10 процентам, среди заводских рабочих этот показатель достигал 15-17, среди работников сферы услуг — 9,5 и среди людей интеллектуальных и креативных специальностей — 5 процентов. Такая ситуация сохраняется на протяжении десятилетий.
Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/1896554
Богатейший потенциальный источник хороших рабочих мест находится у нас прямо под носом — это сфера услуг, в которой трудятся четверо из каждого десятка работающих людей. Хотя внимание массмедиа сосредоточено на таких амбициозных высокотехнологичных новичках, как Facebook и Twitter, на самом деле гораздо больше предпринимательских начинаний относится к сфере обслуживания, идет ли речь о ресторанах, детских садах, компаниях по разработке ландшафтного дизайна, новых фирмах по маркетингу и доставке всего на свете: от домашних обедов до консультантов по домашней технике. Миллионы рабочих мест связаны со стандартизированным обслуживанием клиентов в сетевых ресторанах, супермаркетах, агентствах по прокату автомобилей, центрах ксерокопирования. Не производственные предприятия, а именно эти компании в одном ряду с высокотехнологичными фирмами занимают верхние строчки рейтинга лучших мест для работы в США.
Менцессия
Регионы с высоким уровнем занятости в сфере услуг показали значительную экономическую устойчивость наравне с теми регионами, где много креативных типов работы. Уровень безработицы в них был достаточно низок и не столь сильно прибавил за время нынешней рецессии. Кроме того, штаты, в которых значительная доля населения занята в сфере услуг (как и те, где существует высокая концентрация креативных работников), последовательно демонстрируют более высокий уровень производительности, заработков и инновационности, чем другие. Их жители не так часто страдают от разводов, стресса и в большей степени довольны жизнью.
Тем не менее повышение статуса работы в сфере услуг — задача не из легких. Начнем с того, что кризис больнее всего ударил по рабочим, и в результате массовых увольнений "синие воротнички" составляют почти половину трудовых сил. Причем особенность этой рецессии в том, что уровень безработицы среди мужчин на три полных процента выше, чем среди женщин: весной 2009 года он был равен 10,5 и 7,5 процента соответственно, если брать работающих людей старше 16 лет. Связано это, конечно, с большой концентрацией мужчин в секторе промышленного производства. Кэтрин Рэмпелл из New York Times даже окрестила нынешнюю рецессию "мэнцессией" (англ. Man — мужчина).
Усложняет восстановление экономики и факт гендерного разделения труда. Работа на производстве в основном остается уделом мужчин, а в сфере обслуживания — женщин. Глобальные экономические изменения — увеличение занятости в секторе знаний и услуг и упадок промышленной отрасли — ставит женщин в более выгодное положение.
Когда я был мальчишкой, отец по субботам часто брал меня с собой в Ньюарк, чтобы купить итальянского хлеба. По пути мы всегда проходили мимо салона красоты, перед которым он на минуту останавливался. "Ричард,— говорил он мне,— какой же я был дурак. Когда твоя тетя [его старшая сестра] переехала в Калифорнию, она хотела оставить мне это заведение. И у меня был шанс добиться успеха. Мне нравится делать тебе стрижку и красить волосы твоей маме. Но в годы моей юности косметологи считались "бабами". И вместо того чтобы иметь собственное дело и заниматься тем, что приносит удовольствие, я остался на чертовой фабрике".
Будет большой ошибкой пытаться поставить один тип работы выше другого. Любой из них, будь то работа в мастерской или на фабрике, в интеллектуальном секторе, в сфере услуг или, наконец, в сельском хозяйстве, может быть как осмысленным и интересным, так и отупляющим, монотонным и обезличивающим занятием. Очень многое из того, что привело нас к кризису — демонстративное потребление, современный "гэтсбизм",— было продиктовано стремлением заполнить огромную эмоциональную и психологическую пустоту, образовавшуюся из-за отсутствия осмысленной работы. Великая надежда нашего времени состоит в том, что впервые в человеческой истории дальнейшее развитие экономики зависит от использования креативных способностей человека.
Новая норма
К сожалению, мы остаемся заложниками ментальных моделей старой индустриальной экономики.
Ирония состоит в том, что в публичном дискурсе все время подчеркивается необходимость активнее приобретать дома, машины и весь связанный с ними комплекс товаров, а потому государство оказывает финансовую помощь банкам, ссудным учреждениям и предприятиям по производству автомобилей, тогда как на этих организациях лежит основная ответственность за начало кризиса. Мы должны кардинально урезать наши расходы на дома, машины и энергию, чтобы получить возможность вкладывать деньги во все новое, начиная от новых биотехнологий и более мощных компьютеров до новых форм личного опыта и самосовершенствования.
Но в ситуации, когда основные расходы съедают львиную долю семейного бюджета, количество денег, потраченных средней американской семьей на электронику (что можно считать эквивалентом высоких технологий), поднялось с 1 процента в 1959 году до 1,6 процента в 2000 году, в то время как траты на развлечения (приблизительный эквивалент нового личного опыта) снизились с 5,8 процента в 1950 году до 3,9 процента в 2000 году.
Мне достаточно много лет, и за прожитые годы я не раз видел, как круто изменялся общественный этос. Мои родители часто говорили о том, какой отпечаток наложила на них и их современников Великая депрессия, на всю жизнь приучив их к финансовому консерватизму. Приведет ли нынешний кризис к тому, что люди ограничат потребление и станут больше откладывать денег?
Ясно одно: кризис принудил американских потребителей существенно сократить расходы, ограничить использование кредита и начать накапливать сбережения; и эти изменения имеют отнюдь не краткосрочный характер. На чем именно стали экономить люди? Наиболее решительному сокращению подверглись необязательные траты — на развлечения, отдых, на предметы роскоши, на которых решили экономить более 70 процентов опрошенных, еще 30 заявили, что урезают расходы на мобильные телефоны, и около 20 процентов экономят на кабельном телевидении. Но более половины респондентов вынуждены сокращать расходы на то, что мы привыкли относить к жизненно необходимым вещам. Так, более 50 процентов экономят на одежде и энергии, более 40 сокращают траты на автомобиль и продукты. К счастью, только 10 процентов урезают расходы на образование.
По-видимому, основные элементы старого, по сути, субурбанического образа жизни постепенно лишаются своей привлекательности. Новый дом, новая машина (или пара машин) и прочие атрибуты успешности уже не имеют той поразительной власти над умами, которой обладали ранее. Люди сознательно умеряют собственные запросы, меняя большие дома на более скромные, большие автомобили — на меньшие. Частично это объясняется финансовыми обстоятельствами: стоимость энергии и бензина подскочила еще до рецессии, и многие понимают, что это не сиюминутный подъем и закончится он не завтра. Но за этим стоит и все более сознательное отношение к проблеме энергопотребления, и растущее предпочтение "зеленых" технологий.
Как пишет в Esquire наш ведущий статистик Нэйт Силвер, существуют неоспоримые доказательства того, что великая автомобильная культура Америки миновала пору расцвета. Люди все чаще отказываются от владения автомобилем и пересаживаются на общественный транспорт или перебираются туда, где можно в основном передвигаться пешком, время от времени арендуя машину. Не только машины, но и многие ранее заполнявшие наши дома бытовые приборы также, по-видимому, утрачивают свою привлекательность. Так, согласно опросу Pew Research Center, по сравнению с докризисными временами на 14 процентов меньше респондентов причисляют посудомоечную машину к предметам первой необходимости. В случае кондиционеров этот показатель упал на 16 процентов, сушилок для белья — 17, микроволновок — на 21 процент.
Частично потребительская энергия была перенаправлена на более экспериментальные траты: на путешествия, здоровый образ жизни и занятия спортом, развлечения, самовыражение и самосовершенствование. Для представителей креативного класса недостаточно тихо жить в своем скромном доме с припаркованным рядом экономичным автомобилем. Они будут ходить в рестораны и на культурные мероприятия, будут всем семейством сплавляться по реке на каяках или прыгать с парашютом, заниматься "волонтерским туризмом", варить пиво, разбивать огороды, мастерить мебель, тем самым — несмотря на усвоенную ими этику самодостаточности и самостоятельности — расширяя рынки новых товаров и услуг.
Если раньше люди демонстрировали свою финансовую успешность при помощи покупок, то есть все резоны полагать, что теперь они будут щеголять тем, какими продвинутыми "гражданами-потребителями" они стали.
Нынешние потребители иначе рассматривают соотношение статуса и брендов. Вместо того чтобы щеголять лейблами и материальными благами, тем самым как бы демонстрируя свои жизненные достижения, люди, причем успешные и состоятельные, начинают выставлять напоказ отсутствие потребления или свою способность к разумному, экологически и политически правильному потреблению. Изменяется представление о качестве товара: для одних оно связано с его мастерским исполнением и аутентичностью, для других — с наличием в нем изощренных или экзотических компонентов, для третьих качественные товары — это недорогие товары, которые выполняют свои функции не хуже своих дорогих двойников. А для четвертых качество ассоциируется с покупками, которые способствуют улучшению мира или же не приносят ему вреда.
Трудно не радоваться возможности существования такой потребительской среды, где качественность приобретения не определяется размером, где есть тенденция к меньшему потреблению и ограничению количества покупок, где нет потребности приобрести идентичность, покупая одежду того или иного дизайнера, и где выбор обусловлен заботой не только о себе, но и об общих проблемах. Конечно, пока это лишь возможность, но мы движемся в правильном направлении.
Американский экономист и социолог Ричард Флорида — автор теории креативного класса. Родился в 1957 году в Ньюарке (штат Нью-Джерси). Степень доктора философии получил в 1986 году в Колумбийском университете. Преподавал в Университете Карнеги — Меллона, сейчас профессор Школы менеджмента им. Джозефа Ротмана в Торонтском университете.
kommersant
read more...
воскресенье, 8 января 2012 г.
Кьелл Нордстрем: первое качество предпринимателя — любопытство
— Как побороть страх, начиная новый бизнес? Какими начальными характеристиками должны обладать люди для наиболее успешного продвижения дела? (Владимир Журавлев, Василий Кардаполов)
— Первое качество — любопытство. Второе — вам должны быть интересны другие люди. Главное в бизнесе — это люди. Вы должны любить других людей, любить трудных людей. Вы должны уметь общаться. Третье — вы должны быть настойчивы. Нужно продолжать двигаться, даже если появляются проблемы, не падать духом и делать попытки снова и снова. Не думайте сразу о большом бизнесе, начните с малого. Когда-то Apple, Siemens и Microsoft были маленькими компаниями. Начните с небольшой игры. Не вкладывайте слишком много денег, слишком сильно не рискуйте, растите медленно. Вы не сможете стать чемпионом мира по шахматам за один год, даже Каспаров этого не смог. Он двигался постепенно, постоянно практикуясь. Бизнес — похожий процесс. Не берите на себя сразу больших рисков — возможно, для начала вам стоит начать бизнес параллельно с вашей обычной работой.
— Как вы считаете, скоро ли новая экономика вытеснит старую и что будет с «традиционными отраслями» старой экономики (нефть, металлы, тяжелое производство), они так же трансформируются по принципам новой экономики или же ими будут заниматься государства, а новой экономикой — свободные предприниматели? (Игорь)
— Конечно же, трансформация экономики — это долгий процесс. Возьмем в качестве примера Великобританию и временной отрезок в 15-20 лет. Даже если страна развивается быстро, проводятся политические и экономические реформы, много времени уходит на создание новых институтов, принятие новых законов. Вряд ли на это может хватить 4-5 лет. Чтобы изменить экономическую систему, необходимо как минимум 15-20 лет.
— За 11 лет с момента выхода первой книги что-то изменилось в вашем видении бизнеса в целом? Свою концепцию вы по-прежнему считаете идеальным рецептом? И сколько еще времени (лет, десятилетий) этот рецепт будет действенным? (Дмитрий Засыпка)
— Во-первых, «Бизнес в стиле фанк» и другие мои книги об экономике — это не просто наши догадки, не вещи, которые мы изобрели «в домашних условиях». Большая часть наших идей — результаты серьезных экономических исследований. Наши принципы основаны на расчетах и поэтому достаточно солидны. Во-вторых, если вы заглянете в мою первую книгу сегодня, 11 лет спустя, то увидите, что большая часть вещей, которые мы там описываем, сейчас существует. Информационное сообщество — реальность настоящего, она влияет на деятельность людей во всем, от политики до бизнеса. Мы видим, что происходит в Тунисе, Египте, Сирии, Бахрейне, — людям необходима информация, и информационные технологии меняют страны и общество. Я считаю, что идеи фанки-бизнеса очень актуальны сегодня. Сила описанных нами общественных сил скорее недооценена, чем переоценена. Когда сегодня мы с Йонасом Ридерстралле перечитываем наши тексты, то думаем, что, когда мы писали их, не понимали до конца, насколько мощными могут быть эти импульсы в обществе.
— Какая разница в доходах между стилем фанк и классическим стилем, меняются ли отношения с кредиторами и инвесторами? (Лилиан Истрати)
Разница, безусловно, есть. Мы видим, что доходы компаний, работающих по принципам фанки-бизнеса, выше, чем в среднем по отрасли. Это подтверждает его правильность и финансовую успешность. Соответствующую реакцию мы видим и со стороны инвесторов: фанки-фирмы уважаемы и известны, одновременно они более открыты, более привлекательны для сотрудников.
— На мой взгляд, бизнес в стиле фанк можно построить только в демократическом развитом обществе, там, где у людей есть потребность в самореализации. Приживется ли бизнес в стиле фанк в России? Поможет ли России бизнес в стиле фанк повысить свой уровень на международной арене? (Азат Музафаров)
— Конечно, в недемократическом обществе развивать фанки-бизнес значительно сложнее, поскольку силен контроль со стороны государства, а права и свободы не соблюдаются в достаточной мере. Тем не менее я считаю, что именно в таком обществе этот вид бизнеса крайне необходим, чтобы привести экономику в движение.
— Страна, в которой я живу, Белоруссия, отстала от течения времени, описанного в вашей книге. Люди настолько пассивны, что порой опускаются руки. Как можно строить «бизнес в стиле фанк», когда люди, которые находятся вокруг тебя, отсталые? Ориентироваться нужно только на фриков и фанков, а что делать с остальными? Что бы вы могли посоветовать молодому поколению живущих в странах бывшего СНГ, а желательно в Украине, которые стремятся добиться успеха в жизни? (Максим Наумов, Евгений Коронов)
— В любой стране, в том числе и в Белоруссии, всегда есть маленькие группы динамичных людей, способных начать свой бизнес. И они продолжают существовать, несмотря на сложную ситуацию. Даже в Белоруссии или, например, в странах Африки есть условия для возникновения бизнеса. И если сегодня большинство людей не вовлечены в процесс развития экономики, не надо забывать о том, что небольшие группы предпринимателей могут изменить картину.
— Кто герой (герои) нашего времени в бизнесе? (Артем Кузнецов)
— Для меня это Стив Джобс, Ричард Брэнсон и Мухаммад Юнус.
— Какими станут будущие социальные сети и интернет-магазины? Что нового они дадут пользователям? (Евгений Фартовый)
— Социальные сети — это отражение потребности людей быть частью сообщества, большой группы — семьи, деревни, страны. Это заложено в человеческой природе: мы не любим быть одни. Общество меняется: исчезают национальные государства в привычном смысле этого слова, потому что люди переезжают с места на место, семьи перестали быть такими прочными из-за разводов и меняющегося стиля жизни. В результате спрос на принадлежность к какой-то группе очень высок. Думаю, что социальные сети создадут то, что будет напоминать сегодняшние страны, где будут собираться люди с похожим образом жизни и делиться идеями. К примеру, сообщество экологических активистов или одиноких женщин, воспитывающих детей. Это будут виртуальные страны, города и деревни. Что-то подобное уже есть, но я думаю, их будет еще больше. Для онлайн-магазинов это означает, что они должны становиться все более специализированными. Они должны понимать, как устроены виртуальные города и что нужно их жителям, чтобы занять эти ниши. Благодаря этому компании станут ближе к своим потребителям, чтобы создавать продукты, специализированные для определенных групп.
— Как вы писали, большая степень свободы предполагает больше ответственности. Сколько стоит личная свобода сейчас и каковы изменения ее значения, например со времени публикации книги? Как повлияли лично на вас эти изменения? (Константин Курилов)
— Обилие свободы означает, что вы сами должны принимать огромное количество решений — каждый день, каждую неделю, каждый год. В каком направлении я должен двигаться в жизни? Откладывать ли мне деньги на старость? Должен ли я переезжать из одного города в другой? Должен ли развестись и жить один? Ответы на эти вопросы можем дать только мы сами. Это плата за свободу, и она все время растет. У нас появляется все больше свободы, а значит, еще больше ответственности. Это прежде всего касается демократических стран, в частности Швеции. Сейчас это одна из самых свободных стран, а это значит, что за все свои решения и действия я несу ответственность сам.
— Если бы вы были сегодня 18-летним парнем, чем бы вы занялись? (анонимный вопрос)
— Во-первых, я занялся бы психологией. Я считаю, что развитие исследований того, как функционирует мозг человека, как функционируют люди в группах, поодиночке, в стрессовых и экстремальных ситуациях, чрезвычайно интересно. С помощью новых технологий сегодня можно добиться более глубокого и точного понимания того, как устроен человеческий мозг.
Во-вторых, я занялся бы исследованиями востока. Под «востоком» я понимаю то, что находится восточнее Стокгольма: Восточная Европа, Россия, Китай — новые страны, которые переходят к рыночной экономике. Я изучал бы языки и культуру этих стран, попытался бы поработать там какое-то время. Сто пятьдесят лет назад молодым людям говорили: «На запад!» (Go West!), имея в виду США. Сейчас, я думаю, молодым людям нужно говорить: «На восток!» (Go East!)
— В чем для вас смысл жизни? Вы довольны своей жизнью? О каких упущенных возможностях вы больше всего жалеете? (анонимный вопрос)
— Это один из самых сложных вопросов. В книге Дугласа Адамса «Автостопом по галактике» все ждут ответа на вопрос о смысле жизни и Вселенной. Ответ, который дает компьютер после миллионов лет работы, — «42». У меня есть два смысла жизни, если можно так сказать. Первый — это мои дети, второй — возможность делиться моими знаниями с максимальным количеством людей, потому что это помогает сделать мир лучше. Если я вижу, что люди в России, Белоруссии, Китае пользуются моими знаниями и добиваются успеха, это лучшая награда для меня. Доволен ли я своей жизнью? Да, в возрасте 53 лет я могу сказать, что достаточно счастлив. Пока все идет хорошо. Я упустил какие-то вещи, например, я жалею, что не изучал русский и китайский языки. Я хотел бы лучше понимать, например, процессы, которые начались в России во время перестройки. Я изучал западные языки, потому что 25 лет назад никто не мог представить, каким важным станет Восток. Сегодня я говорю: «Go East! На восток!»
Форбс
read more...
— Первое качество — любопытство. Второе — вам должны быть интересны другие люди. Главное в бизнесе — это люди. Вы должны любить других людей, любить трудных людей. Вы должны уметь общаться. Третье — вы должны быть настойчивы. Нужно продолжать двигаться, даже если появляются проблемы, не падать духом и делать попытки снова и снова. Не думайте сразу о большом бизнесе, начните с малого. Когда-то Apple, Siemens и Microsoft были маленькими компаниями. Начните с небольшой игры. Не вкладывайте слишком много денег, слишком сильно не рискуйте, растите медленно. Вы не сможете стать чемпионом мира по шахматам за один год, даже Каспаров этого не смог. Он двигался постепенно, постоянно практикуясь. Бизнес — похожий процесс. Не берите на себя сразу больших рисков — возможно, для начала вам стоит начать бизнес параллельно с вашей обычной работой.
— Как вы считаете, скоро ли новая экономика вытеснит старую и что будет с «традиционными отраслями» старой экономики (нефть, металлы, тяжелое производство), они так же трансформируются по принципам новой экономики или же ими будут заниматься государства, а новой экономикой — свободные предприниматели? (Игорь)
— Конечно же, трансформация экономики — это долгий процесс. Возьмем в качестве примера Великобританию и временной отрезок в 15-20 лет. Даже если страна развивается быстро, проводятся политические и экономические реформы, много времени уходит на создание новых институтов, принятие новых законов. Вряд ли на это может хватить 4-5 лет. Чтобы изменить экономическую систему, необходимо как минимум 15-20 лет.
— За 11 лет с момента выхода первой книги что-то изменилось в вашем видении бизнеса в целом? Свою концепцию вы по-прежнему считаете идеальным рецептом? И сколько еще времени (лет, десятилетий) этот рецепт будет действенным? (Дмитрий Засыпка)
— Во-первых, «Бизнес в стиле фанк» и другие мои книги об экономике — это не просто наши догадки, не вещи, которые мы изобрели «в домашних условиях». Большая часть наших идей — результаты серьезных экономических исследований. Наши принципы основаны на расчетах и поэтому достаточно солидны. Во-вторых, если вы заглянете в мою первую книгу сегодня, 11 лет спустя, то увидите, что большая часть вещей, которые мы там описываем, сейчас существует. Информационное сообщество — реальность настоящего, она влияет на деятельность людей во всем, от политики до бизнеса. Мы видим, что происходит в Тунисе, Египте, Сирии, Бахрейне, — людям необходима информация, и информационные технологии меняют страны и общество. Я считаю, что идеи фанки-бизнеса очень актуальны сегодня. Сила описанных нами общественных сил скорее недооценена, чем переоценена. Когда сегодня мы с Йонасом Ридерстралле перечитываем наши тексты, то думаем, что, когда мы писали их, не понимали до конца, насколько мощными могут быть эти импульсы в обществе.
— Какая разница в доходах между стилем фанк и классическим стилем, меняются ли отношения с кредиторами и инвесторами? (Лилиан Истрати)
Разница, безусловно, есть. Мы видим, что доходы компаний, работающих по принципам фанки-бизнеса, выше, чем в среднем по отрасли. Это подтверждает его правильность и финансовую успешность. Соответствующую реакцию мы видим и со стороны инвесторов: фанки-фирмы уважаемы и известны, одновременно они более открыты, более привлекательны для сотрудников.
— На мой взгляд, бизнес в стиле фанк можно построить только в демократическом развитом обществе, там, где у людей есть потребность в самореализации. Приживется ли бизнес в стиле фанк в России? Поможет ли России бизнес в стиле фанк повысить свой уровень на международной арене? (Азат Музафаров)
— Конечно, в недемократическом обществе развивать фанки-бизнес значительно сложнее, поскольку силен контроль со стороны государства, а права и свободы не соблюдаются в достаточной мере. Тем не менее я считаю, что именно в таком обществе этот вид бизнеса крайне необходим, чтобы привести экономику в движение.
— Страна, в которой я живу, Белоруссия, отстала от течения времени, описанного в вашей книге. Люди настолько пассивны, что порой опускаются руки. Как можно строить «бизнес в стиле фанк», когда люди, которые находятся вокруг тебя, отсталые? Ориентироваться нужно только на фриков и фанков, а что делать с остальными? Что бы вы могли посоветовать молодому поколению живущих в странах бывшего СНГ, а желательно в Украине, которые стремятся добиться успеха в жизни? (Максим Наумов, Евгений Коронов)
— В любой стране, в том числе и в Белоруссии, всегда есть маленькие группы динамичных людей, способных начать свой бизнес. И они продолжают существовать, несмотря на сложную ситуацию. Даже в Белоруссии или, например, в странах Африки есть условия для возникновения бизнеса. И если сегодня большинство людей не вовлечены в процесс развития экономики, не надо забывать о том, что небольшие группы предпринимателей могут изменить картину.
— Кто герой (герои) нашего времени в бизнесе? (Артем Кузнецов)
— Для меня это Стив Джобс, Ричард Брэнсон и Мухаммад Юнус.
— Какими станут будущие социальные сети и интернет-магазины? Что нового они дадут пользователям? (Евгений Фартовый)
— Социальные сети — это отражение потребности людей быть частью сообщества, большой группы — семьи, деревни, страны. Это заложено в человеческой природе: мы не любим быть одни. Общество меняется: исчезают национальные государства в привычном смысле этого слова, потому что люди переезжают с места на место, семьи перестали быть такими прочными из-за разводов и меняющегося стиля жизни. В результате спрос на принадлежность к какой-то группе очень высок. Думаю, что социальные сети создадут то, что будет напоминать сегодняшние страны, где будут собираться люди с похожим образом жизни и делиться идеями. К примеру, сообщество экологических активистов или одиноких женщин, воспитывающих детей. Это будут виртуальные страны, города и деревни. Что-то подобное уже есть, но я думаю, их будет еще больше. Для онлайн-магазинов это означает, что они должны становиться все более специализированными. Они должны понимать, как устроены виртуальные города и что нужно их жителям, чтобы занять эти ниши. Благодаря этому компании станут ближе к своим потребителям, чтобы создавать продукты, специализированные для определенных групп.
— Как вы писали, большая степень свободы предполагает больше ответственности. Сколько стоит личная свобода сейчас и каковы изменения ее значения, например со времени публикации книги? Как повлияли лично на вас эти изменения? (Константин Курилов)
— Обилие свободы означает, что вы сами должны принимать огромное количество решений — каждый день, каждую неделю, каждый год. В каком направлении я должен двигаться в жизни? Откладывать ли мне деньги на старость? Должен ли я переезжать из одного города в другой? Должен ли развестись и жить один? Ответы на эти вопросы можем дать только мы сами. Это плата за свободу, и она все время растет. У нас появляется все больше свободы, а значит, еще больше ответственности. Это прежде всего касается демократических стран, в частности Швеции. Сейчас это одна из самых свободных стран, а это значит, что за все свои решения и действия я несу ответственность сам.
— Если бы вы были сегодня 18-летним парнем, чем бы вы занялись? (анонимный вопрос)
— Во-первых, я занялся бы психологией. Я считаю, что развитие исследований того, как функционирует мозг человека, как функционируют люди в группах, поодиночке, в стрессовых и экстремальных ситуациях, чрезвычайно интересно. С помощью новых технологий сегодня можно добиться более глубокого и точного понимания того, как устроен человеческий мозг.
Во-вторых, я занялся бы исследованиями востока. Под «востоком» я понимаю то, что находится восточнее Стокгольма: Восточная Европа, Россия, Китай — новые страны, которые переходят к рыночной экономике. Я изучал бы языки и культуру этих стран, попытался бы поработать там какое-то время. Сто пятьдесят лет назад молодым людям говорили: «На запад!» (Go West!), имея в виду США. Сейчас, я думаю, молодым людям нужно говорить: «На восток!» (Go East!)
— В чем для вас смысл жизни? Вы довольны своей жизнью? О каких упущенных возможностях вы больше всего жалеете? (анонимный вопрос)
— Это один из самых сложных вопросов. В книге Дугласа Адамса «Автостопом по галактике» все ждут ответа на вопрос о смысле жизни и Вселенной. Ответ, который дает компьютер после миллионов лет работы, — «42». У меня есть два смысла жизни, если можно так сказать. Первый — это мои дети, второй — возможность делиться моими знаниями с максимальным количеством людей, потому что это помогает сделать мир лучше. Если я вижу, что люди в России, Белоруссии, Китае пользуются моими знаниями и добиваются успеха, это лучшая награда для меня. Доволен ли я своей жизнью? Да, в возрасте 53 лет я могу сказать, что достаточно счастлив. Пока все идет хорошо. Я упустил какие-то вещи, например, я жалею, что не изучал русский и китайский языки. Я хотел бы лучше понимать, например, процессы, которые начались в России во время перестройки. Я изучал западные языки, потому что 25 лет назад никто не мог представить, каким важным станет Восток. Сегодня я говорю: «Go East! На восток!»
Форбс
read more...
среда, 9 ноября 2011 г.
Роуз Уайлдер Лэйн, Изабель Патерсон и Айн Рэнд
В начале 1940-х годов три американские писательницы, Роуз Уайлдер Лэйн, Изабель Патерсон и Айн Рэнд, опубликовали свои самые известные романы, провозглашавшие ценность человеческой личности. В мире, только что пережившем ужасы Второй мировой войны, но уже увлеченном социализмом, их книги стали подлинным гимном индивидуализма. Очерк Пауэлла посвящен судьбам трех главных женщин либертарианства.
В начале 1940-х годов свобода отступала по всем фронтам. Тираны угнетали свои народы и угрожали соседним на всех континентах. Западные интеллектуалы обеляли таких массовых убийц, как Иосиф Сталин, а западные правительства расширяли свою власть при помощи централизованного планирования в советском стиле. Война, свирепствовавшая в Европе, Африке и Азии, унесла жизни пятидесяти миллионов человек. В нее были втянуты Соединенные Штаты — казалось бы, последний оплот свободы.
Респектабельные американские авторы, защищавшие свободу, стали вымирающим видом. Г. Л. Менкен (Mencken) отошел от яростной политической борьбы и приступил к работе над мемуарами, а другие — например Альберт Джей Нок (Nock) и Гарет Гарретт (Garrett) — были охвачены пессимизмом.
В эти худшие из времен страх оказался не властен над тремя отважными женщинами. Они посмели заявить, что коллективизм — это зло. Они выступили в защиту естественного права, единственной философии, дающей моральное основание противостоянию тирании в любой стране. Они воспевали старомодный грубый индивидуализм. Им открывался образ будущего, в котором все снова смогут стать свободными. Они излучали жизнерадостный оптимизм, который должен был вдохновить миллионы.
Все три были аутсайдерами, вырвавшимися за пределы своего круга. Две из них были иммигрантками. Одна родилась на приграничной территории, еще невошедшей в состав Соединенных Штатов. Они зарабатывали себе на пропитание писательским трудом на таком рынке, где доминировали их идеологические противники. Каждая из них в тот или иной момент своей жизни оказывалась без средств. У них были трудные взаимоотношения с мужчинами — одна оставалась в браке, лишившись возможности иметь детей, а две развелись и так и не вышли замуж вновь. Эти женщины, столь трудно начинавшие свое восхождение, — Роуз Уайлдер Лэйн (Lane), Изабель Патерсон (Paterson) и Айн Рэнд (Rand) — издали свои главные книги в одном и том же году — 1943-м: это были, соответственно, «Открытие свободы» (The Discovery of Freedom), «Бог из машины» (The God of the Machine) и «Источник» (Fountainhead). Эти женщины, как вспоминал журналист Джон Чемберлен (Chamberlain), «презрительно поглядывавшие на мужское деловое сообщество, решили вновь зажечь веру в старинную американскую философию. Ни у одной из них не было экономического образования. И ни у одной из них не было научной степени». А Альберт Джей Нок заявил: «На их фоне мы, авторы-мужчины, выглядим, как валюта Конфедерации. Они не ходят вокруг да около, каждый их выстрел попадает в яблочко».
Роуз Уайлдер Лэйн
В лучших американских традициях, Роуз Уайлдер Лэйн удивляла людей. Однажды она дала себе такую характеристику: «Я полная женщина среднего возраста из среднего класса со Среднего Запада». У нее были плохие зубы, она пережила неудачу в браке, работала, чтобы поддержать своих стареющих родителей, а в 1930-е годы ее финансовое состояние было настолько плачевно, что однажды ей отключили электричество. Однако свои идеи она всегда выражала красноречиво, помогая возрождать радикальные принципы Американской революции, и вдохновляла миллионы детей и взрослых, будучи редактором книг из серии «Маленький домик» (Little House), учивших индивидуальной ответственности, упорному труду, настойчивости, семейным ценностям и человеческой свободе.
Роуз Уайлдер Лэйн родилась 5 декабря 1886 году недалеко от города Де Смет в Дакоте, имевшей тогда статус «территории», а не штата. Ее отец Альманзо Уайлдер (Wilder) и мать Лаура Инголлс (Ingalls) были бедными фермерами, разоренными засухой, градами и прочими природными бедствиями, которые уничтожали посевы. Много лет семья жила в сарае без окон. На их столе не было особого разнообразия. Их дочь, получившая свое имя в честь диких роз, которые цвели в прериях, часто ходила босиком.
Когда Лэйн было четыре года, ее родители окончательно разочаровались в Дакоте и переехали в Мэнсфилд, штат Миссури, более перспективное место с точки зрения фермерства. Она ходила в школу из красного кирпича с четырьмя классными комнатами, где были две полки с книгами, и там открыла для себя чудеса Чарльза Диккенса, Джейн Остин и Эдварда Гиббона. Главным источником познаний стал для нее знаменитый сборник «Readers», составленный президентом Цинцинатти-колледжа Уильямом Холмсом Макгаффи (McGuffey) — эта книга, открывая детям сокровищницу западной литературы, давала им и уроки нравственности.
«Нам не нравилась дисциплина, — вспоминала Лэйн, — поэтому мы страдали, пока не научились сдерживать себя. Мы видели множество вещей и множество возможностей, к которым мы горячо стремились, но которые были нам не по карману, поэтому мы их не получали, либо получали, лишь предпринимая колоссальные усилия — проявляя самопожертвование, влезая в долги — которые были гораздо тяжелее лишений. Мы были честными — не в силу своей греховной человеческой природы, а потому что последствия нечестности были исключительно болезненны. Было очевидно, что если ты не хозяин своего слова, то ты ничего не стоишь... мы научились тому, что ничто не дается даром...» Она ушла из школы после девятого класса и твердо решила, что должна увидеть мир за пределами миссурийской глубинки. Она села в поезд до Канзас-сити и устроилась в Western Union телеграфистской на ночную смену. Большую часть свободного времени — не меньше трех часов в день — она проводила за чтением книг. К 1908 году она переехала в Сан-Франциско, где нашла себе другую работу в Western Union и влюбилась в коммивояжера Джиллета Лэйна (Lane). Они поженились в марте 1909 года. Она забеременела, но случилась беда — выкидыш или мертворождение. После этого она уже не могла быть матерью.
К 1915 году их брак распался, но благодаря знакомствам в прессе Лэйн начала журналистскую карьеру. В радикальной профсоюзной газете San Francisco Bulletin она стала автором женской колонки, затем стала писать ежедневные очерки-портреты разных людей объемом в 1500 слов. Также она написала автобиографический роман, который был опубликован в журнале Sunset. В марте 1920 года «Красный крест» предложил ей поехать в Европу освещать его гуманитарные программы, чтобы потенциальные благотворители, от чьей помощи зависела эта организация, знали о ее добрых делах. Лэйн поселилась в Париже, откуда она ездила в Вену, Берлин, Прагу, Варшаву, Будапешт, Рим, Сараево, Дубровник, Тирану, Триест, Афины, Каир, Багдад и Константинополь. В воображении Лэйн Европа была великой надеждой для цивилизации, но в действительности ей пришлось скрываться от бандитов, отбиваться от бюрократической коррупции, лицезреть ужасы гражданской войны и сгущающиеся тени безжалостной тирании.
Лэйн побывала в Советском Союзе через четыре года после захвата власти большевиками. Ее, как и многих других, пленяло коммунистическое видение лучшей жизни. Она познакомилась с крестьянами, которые, как ей казалось, должны были быть в восторге от коммунизма. Но позже она писала: «Хозяин дома, в котором я жила, поразил меня категоричностью, с которой он заявив, что ему не нравится новое правительство... Он сетовал на то, что правительство вмешивается в дела деревни. Он протестовал против роста бюрократии, из-за которого все меньше мужчин занимается производительным трудом. Он предсказывал, что централизация экономической власти в Москве приведет к хаосу и страданиям... Покидая Советский Союз, я уже не была коммунисткой, потому что верила в свободу личности».
Карьера Лэйн расцвела после ее возвращения в Америку. Теперь она писала для American Mercury, Country Gentleman, Good Housekeeping, Harper’s, Ladies’ Home Journal, McCall’s, Saturday Evening Post и ряда других изданий. Она писала романы о жизни первопроходцев. Именитая актриса Хелен Хэйз (Hayes) сделала радиопостановку по одному из романов Лэйн, «Пусть ревет ураган» (Let the Hurricane Roar). Но в годы Великой депрессии Лэйн разорилась. «Мне сорок пять. Долг — $8000. На счету — $502,70... Ничего из того, что я замышляла, не осуществилось».
В 1936 году Лэйн написала «Кредо», статью о свободе объемом в 18 000 слов для Saturday Evening Post. Три года спустя Леонард Рид (Read), главный управляющий Лос-анджелесской торговой палаты, помог ей создать небольшую издательскую фирму, названную Pamphleteers, которая переиздала статью Лэйн под заголовком «Дайте мне свободу» (Give Me Liberty).
В этой статье Лэйн объясняла, как свободная конкуренция позволяет цивилизации процветать, сколь бы дурны ни были люди. «Я отношусь к первопроходцам без иллюзий, — писала она. — Как правило, это были нарушители спокойствия из низших классов, и Европа была рада избавиться от них. Они ни принесли с собой особого интеллекта или культуры. Их основным желанием было поступать так, как им хочется... [Однако] сегодня... на земле нет людей добрее американцев... Только американцы изливают свои богатства на весь мир, помогая страждущим в таких далеких странах, как Армения и Япония... Таковы лишь некоторые из человеческих ценностей, выросших из индивидуализма, а именно индивидуализм созидал эту страну».
Открытие свободы
В 1942 году редактор John Day Company попросил Лэйн написать книгу о свободе. Работу над ней она начала в трейлер-парке техасского Макаллена и написала, как минимум, два черновых варианта у себя дома в Дэнбери, штат Коннектикут. Ее книга «Открытие свободы: Борьба человека с власть имущими» (The Discovery of Freedom: Man’s Struggle Against Authority) была опубликована в январе 1943 года.
В отличие от большинства историков, уделявших внимание правителям, Лэйн составила летопись продолжающейся 6000 лет борьбы тех простых людей, которые вопреки властителям воспитывают детей, возделывают поля, создают промышленность, занимаются торговлей и бесчисленными способами улучшают человеческую жизнь. Она поэтически воспевала Американскую революцию, которая гарантировала людям свободу и направила на улучшение человеческой жизни феноменальную энергию.
Своей волнующей, порой мелодраматической прозой она атаковала всевозможные коллективистские начинания, включая правительственные школы и так называемые «прогрессивные» экономические меры. Она высмеивала утверждения о том, будто бюрократы могут обустроить жизнь людей лучше, чем они сами. Своей непоколебимой уверенностью в себе она разгоняла тучи пессимизма. «Пять поколений американцев отстаивают завоевания Революции, — провозглашала она, — и настает время, когда американцы освободят весь мир».
Индивидуалист Альберт Джей Нок не жалел похвал для этой книги, но Лэйн была ею недовольна и не дала разрешения на ее переиздание, а к переработке так не приступила. Ее тираж в течении жизни Лэйн так и не превысил тысячу экземпляров.
Тем не менее, «Открытие свободы» оказало большое воздействие на умы, став своего рода классикой андерграунда. Под ее влиянием был создан ряд организаций в защиту свободы. Среди них Фонд экономического образования (Foundation for Economic Education) Леонарда Рида, Институт гуманитарных исследований (Institute for Humane Studies) Ф. А. Харпера (Harper) и Школа свободы (Freedom School) Роберта Лефевра (Lefevre). Рид привлек к переработке книги Генри Грейди Уивера (Weaver), исследователя потребительского рынка из корпорации General Motors, и она была издана под заглавием «Главная движущая сила человеческого прогресса» (The Mainspring of Human Progress) и распространена ФЭО в сотнях тысяч экземпляров.
Книги из серии «Маленький домик»
Хотя «Открытие свободы» стало основополагающим текстом современного либертарианского движения, своей славой Лэйн обязана не ему. В 1930 году Лаура Инголлс Уайлдер передала Лэйн рукопись книги о своих юных годах, проведенных в Висконсине, Канзасе и Дакоте. Лэйн вырезала материал о Висконсине, а затем дважды отредактировала остальной текст, обогатив деталями повествование и образы героев. Получилась 100-страничная рукопись, получившая рабочее название «Девочка из семьи первопроходцев» (Pioneer Girl), которую Лэйн отправила своему литературному агенту Карлу Брандту (Brandt). А висконсинский материал превратился в 20-страничную повесть «Когда бабушка была маленькой девочкой» (When Grandma Was a Little Girl), подходящую для детской книжки с картинками. Один издатель предложил расширить ее до 25 000 слов и переделать в книгу, адресованную юношеству.
Лэйн сообщила об этом матери и, поскольку исходная рукопись изменилась до неузнаваемости, пояснила: «Как ты увидишь, это рассказы твоего отца, взятые из большой рукописи "Девочка из семьи первопроходцев" и сведенные воедино». Лэйн обозначила характер необходимого ей дополнительного материала, добавив: «Если тебе будет проще писать от первого лица, пиши так. Потом я поменяю на третье». Лэйн заверила мать, что их сотрудничество останется семейной тайной: «Я никому не сказала о том, что рукопись была пропущена через мою пишущую машинку...» К 27 мая 1931 года «детская повесть» была готова, и Лэйн отправила ее издателям. Она была издана Harper Brothers под названием «Маленький домик в густых лесах» (Little House in the Big Woods) и заслужила любовь нескольких поколений американцев.
В январе 1933 году Уайлдер разослала в издательства рукопись, озаглавленную «Лэйн, мальчишка-фермер» (Lane Farmer Boy). Повествование было построено на воспоминаниях Альманзо о детстве. Издатели рукопись не приняли — надо полагать, потому что это была, главным образом, хроника обучения фермерской работе. За месяц Лэйн превратила ее в полноценную повесть, которую купило издательство Harper’s. В следующем году Уайлдер передала Лэйн рукопись книги о своей жизни в Канзасе, и через пять недель работы над рукописью она превратилась в «Маленький домик в прерии» (Little House on the Prairie).
Книги начали приносить Уайлдерам существенный доход, что было большим облегчением для Лэйн, которая должна была их обеспечивать. Взяв за основу «Девочку из семьи первопроходцев», Уайлдер написала еще одну книгу и летом 1936 года передала ее Лэйн. «Всю подоплеку повествования я тебе изложила, — объясняла Уайлдер. — Но ты знаешь, что твое мнение важнее моего, поэтому, как ты решишь, так оно и будет». Лэйн работала над рукописью два месяца и обратилась к их с матерью литературному агенту с просьбой об улучшении условий контракта. Эта рукопись стала книгой «На берегу Сливового ручья» (On the Banks of Plum Creek). Большую часть 1939 года Лэйн занималась переделкой рукописи, ставшей книгой «На берегах Серебряного озера» (By the Shores of Silver Lake), в 1940-м она занималась «Долгой зимой» (The Long Winter), в 1941-м — «Маленьким домиком в прерии», а в 1942-м — «Золотым временем» (These Happy Golden Years).
В этих книгах — особенно поздних — Лэйн изображала юную Лауру идеальной героиней либертарианского движения. Например, в «Маленьком городке в прерии» (Little Town on the Prairie) она так описывает мысли своей матери: «Американцы свободны. Это означает, что они должны подчиняться своей совести. Над папой нет короля; он сам себе начальник. Когда я буду постарше (думала она), папа и мама перестанут говорить мне, что я должна делать, а больше ни у кого на свете нет права давать мне указания. Мне придется самой быть умницей».
В 1974 году телеканал NBC начал снимать по мотивам «Маленького домика в прерии» 200-серийный телесериал, который стал чрезвыйчайно популярным и демонстрировался на протяжении девяти лет. Потом было подписано соглашение, которое гарантировало, что сериал останется в эфире, как минимум, на ближайшую четверть века. Майкл Лэндон (Landon) был сценаристом и режиссером многих серий и сыграл роль отца Лауры Чарльза Инголлса.
Последней яркой вспышкой в творчестве Лэйн была книга об американской вышивке, которую ей тоже удалось превратить в гимн свободе. «Американская вышивка говорит вам, — продолжала она, — что американцы живут в единственном в мире бесклассовом обществе. Эта республика — единственная страна, в которой нет крестьянской вышивки... Американские женщины отбросили свое происхождение, отказались от всяких границ и рамок. Они заставили детали складываться в единое целое и поместили каждую деталь в безграничное пространство; каждая из них самостоятельна, независима, закончена».
Изабель Патерсон
Лэйн знала Изабель Боулер Патерсон (Paterson) — смелую, темпераментную и порой бестактную журналистку. По словам исследователя Стивена Кокса (Cox), она была «хрупкой женщиной ростом 5 футов 3 дюйма, очень близорукой, любительницей красивой и несколько эксцентричной одежды, изысканной еды и — немного — алкоголя. Она обожала природу и могла целый день разглядывать дерево...»
Патерсон упорно держалась своих взглядов и говорила каждому, кто желал слушать, все, что она думала по тому или иному вопросу. Темы этих разговоров привели к некоторому ограничению ее светской жизни, особенно когда она стала противницей государственного вмешательства в рамках «нового курса», однако у нее осталось несколько верных друзей. Один из них заметил, что «те люди, которые вообще могут ее выносить, очень к ней привязываются». Патерсон писала романы и газетные статьи (всего около 1200), но бессмертие в анналах свободы ей обеспечила книга «Бог из машины»: эта работа стала мощной атакой на коллективизм и убедительным объяснением работы свободных рынков.
Она родилась 22 января 1886 года на острове Манитулин в канадской провинции Онтарио. Ее родители, Фрэнсис и Маргарет Боулер, были бедными фермерами, переехавшими потом в Мичиган, а еще позже — в Юту и Альберту в поисках лучшей доли. Патерсон варила мыло, ухаживала за скотиной и в школе провела всего два года. Но дома она читала книги, включая Библию, немного Шекспира и романы Чарльза Диккенса и Александра Дюма.
Патерсон начала самостоятельную жизнь, когда ей было около 18 лет. Она работала официанткой, бухгалтером и стенографисткой, зарабатывая 20 долларов в месяц. Она гордилась своей независимостью. «Послушай, девочка, — сказала она одной журналистке, — твой зарплатный чек — мать тебе и отец; иными словами, уважай его».
В 1910 году, в возрасте 24 лет, она вышла замуж за Кеннета Биррелла Патерсона (Paterson), но их отношения не задались, и каждый пошел своим путем. Позже она редко заговаривала о нем. Отныне она больше, чем когда бы то ни было, стремилась сохранить свою независимость.
Она немного писала для себя, чтобы развеять скуку, а став секретарем в газетном издательстве города Спокейн в штате Вашингтон, начала писать больше и вскоре стала автором редакционных статей. Потом она писала рецензии на театральные постановки в двух ванкуверских газетах. Потом настал черед беллетристики — в 1916 году был издан ее роман «Всадники тени» (The Shadow Riders), а в следующем — «Сорокино гнездо» (The Magpie’s Nest). Оба были посвящены молодым женщинам, боровшимся за самостоятельность. Хотя Канада к тому времени стала протекционистским государством, во «Всадниках тени» Патерсон заявила о себе как о стороннице свободного рынка. После Первой мировой войны Патерсон переехала на Восток и стала завсегдатаем Нью-йоркской публичной библиотеки, что проложило ей путь к дальнейшей карьере. В 1922 году она убедила литературного редактора New York Tribune Бертона Раскоу (Rascoe) дать ей работу, хотя она ему и не понравилась. «Она сказала напрямик, что хочет получить работу, — вспоминал он. — Я возразил: бюджет не позволит мне платить того, что она стоит. Она ответила, что будет работать за любую сумму, которую я готов платить. Я сказал, что плата составит сорок долларов в неделю. "Я буду работать и за это," — сказала она».
В 1924 году она начала вести еженедельную колонку о книжных новинках, влияние которой не ослабевало в течение все последующей четверти века. Книги стали для нее отправной точкой разговоров практически обо всем на свете. Многие из ее статей утверждали приверженность американскому индивидуализму. Она атаковала коллективистские общества, основанные на социальном статусе, и защищала динамичный капитализм. Она осуждала интервенционизм Герберта Гувера и «новый курс» Франклина Рузвельта.
Бог из машины
Во многих из своих статей она исследовала темы, ставшие основой книги «Бог из машины», опубликованной в издательстве Putnam’s в мае 1943 года. Патерсон атаковала фашизм, нацизм и коммунизм, считая их разновидностями одного и того же зла, коллективизма. Некоторые из самых красноречивых ее выпадов были адресованы Сталину, который обаял столь многих интеллектуалов. Всякий, кто воображает, что ужасы социализма были разоблачены совсем недавно, будет шокирован, увидев, сколь четко Патерсон понимала, почему коллективизм всегда означает стагнацию, отсталость, коррупцию и рабство.
В этой потрясающей книге есть еще много ценного. Патерсон сделала грандиозный обзор истории свободы. Она четко показала, почему личная свобода невозможна без свободы политической. Она защищала иммигрантов. Она осуждала призывную систему, централизованное экономическое планирование, принудительную организацию профсоюзов, субсидии бизнесу и обязательные государственные школы. Задолго до большинства экономистов она объяснила, почему политика «нового курса» продлила Великую депрессию.
Патерсон восхваляла частных предпринимателей, являющихся основным источником человеческого прогресса. Например: «Все ценное в железных дорогах было плодом частной инициативы. Частное предпринимательство добывало, плавило и ковало железо, изобрело паровой двигатель, придумало измерительные приборы, создало и накопило капитал, организовало работу. Все в сфере строительства и функционирования железных дорог, что было делом частной инициативы, делалось компетентно... Люди ненавидели монополию. Вкладом политики была монополия, и ни что иное». К 1949 году либертарианские взгляды Патерсон стали для редакторов New York Herald Tribune нестерпимыми, и она была уволена. Тем не менее, она выразила благодарность, сказав, что они, вероятно, опубликовали больше ее сочинений, чем смог бы вытерпеть кто-то еще. Они назначили ей небольшую пенсию, и она зарабатывала себе на жизнь, инвестируя сбережения в недвижимость. Она отказалась участвовать в системе социальной защиты, вернув свою карточку в конверте с пометкой «Соцзащита — это жульничество».
Между тем, ее фигура стала узловой точкой зарождавшегося либертарианского движения. Например, после того, как Леонард Рид основал Фонд экономического образования, она познакомила его с влиятельным журналистом Джоном Чемберленом, который обратился в либертарианство при ее помощи, и так расцвело сотрудничество, продолжавшееся не одно десятилетие.
А в начале 1940-х Патерсон была наставницей родившейся в России Айн Рэнд, которая, будучи младше ее на 19 лет, пошла работать в ее газету, где корректировала ее книжные рецензии для Herald Tribune, набранные в типографии. Она познакомила Рэнд со многими книгами и идеями по истории, экономике и политической философии и помогла ей выработать более широкое мировоззрение. Когда был опубликован роман Рэнд «Источник», Патерсон посвятила ему ряд своих статей. Позже книги Рэнд стали популярнее текстов Патерсон, да и практически всех остальных в своей области: они разошлись тиражом около 20 миллионов экземпляров.
Айн Рэнд
Рэнд обладала неповторимой харизмой. Ее биограф Барбара Брэнден (Branden) так описывала только что прибывшую в Америку двадцатиоднолетнюю Рэнд: «Ее лицо, окаймленное короткими прямыми волосами, несколько угловатое, что подчеркивалось волевой челюстью, с чувственными губами, всегда плотно сжатыми, и огромными черными глазами казалось лицом мученика, инквизитора или святого. Глаза горели страстью, которая была одновременно чувственной и интеллектуальной — они словно обжигали собеседника, а их темное пламя оставляло след на его теле». В последующие годы, когда постоянное курение и сидячий образ жизни взяли свое, образ Рэнд все равно оставался незабываемым. Как вспоминал книжный редактор Хирам Гайдн (Haydn), это была «невысокая, угловатая женщина, с черными короткими волосами, подстриженными каре... Ее глаза были такими же черными, как ее волосы, и пронзительными».
Рэнд (настоящее имя — Алиса Розенбаум) родилась 2 февраля 1905 года в Санкт-Петербурге. Ее отец Фронц Розенбаум, химик по профессии, поднялся из нищеты в средний класс. Ее мать Анна была экстраверткой, убежденной в пользе физических упражнений и ведшей насыщенную светскую жизнь. Алиса терпеть не могла упражнения и приемы.
Она была развита не по годам. После уроков она учила французский и немецкий. Вдохновленная одним журнальным романом, она начала писать повести, и в девять лет решила стать писательницей. Уютному миру Розенбаумов пришел конец, когда российский царь вступил в Первую мировую войну, разорившую экономику его страны. За год погибло и было ранено более миллиона русских. Правительство обанкротилось. Люди голодали. Большевики воспользовались хаосом и в 1918 году захватили власть.
Русская революция подтолкнула Алису к сочинению историй о героях-одиночках, сражающихся с царями и коммунистическими диктаторами. Тогда же она открыла для себя романиста Виктора Гюго; его драматический стиль и благородные герои покорили ее воображение. «Я была очарована тем чувством жизни, которым обладал Гюго, — вспоминала она. — Это был человек, писавший нечто важное. Я чувствовала, что хочу стать именно таким писателем, но не знала, сколько для этого понадобится времени».
В Петроградском университете она ходила на лекции стойкого последователя Аристотеля Николая Лосского, который, как показал историк Крис Шабарра (Chris Sciabarra), оказал огромное влияние на ее мышление. Она читала пьесы Шиллера (которого обожала) и Шекспира (которого ненавидела), философские труды Ницше (провокационного мыслителя) и романы Достоевского (автора хороших сюжетов). Ее совершенно пленили некоторые иностранные фильмы. Ее первой большой любовью был мужчина по имени Лео, который, рискуя жизнью, скрывал у себя членов антибольшевистского подполья.
В 1925 году Розенбаумы получили письмо от родственников, которые более чем за тридцать лет до того эмигрировали в Чикаго, бежав от российского антисемитизма. Алиса выразила горячее желание увидеть Америку. Родственники согласились оплатить ей проезд и расходы на пребывание. Чудесным образом советские чиновники выдали ей паспорт для полугодовой поездки. 10 февраля 1926 года она взошла на борт судна De Grasse и прибыла в Нью-Йорк с 50 долларами в кармане. Вскоре она поселилась у родственников в переполненной чикагской квартире. Она часто ходила в кино и работала за пишущей машинкой, начиная обычно около полуночи, из-за чего другим было довольно затруднительно заснуть. В этот период он выбрала себе новое имя, Айн — в честь финского писателя, которого она никогда не читала: ей нравилось само звучание. И новую фамилию — в честь своей пишущей машинки Remington Rand. По словам Брэнден, Рэнд взяла новое имя, вероятно для того, чтобы защитить своих родных от возможных преследований со стороны советского режима. Твердо вознамерившись стать киносценаристом, она переехала в Лос-Анджелес. Через чикагских родственников она убедила одного кинодистрибьютора представить ее кому-нибудь в рекламном департаменте прославленной студии Сесила Демилла (DeMille). Появившись в студии, она встретила самого хозяина, и он принял ее в съемочную группу. Она начала работать статисткой за $7,50 в день.
В студии Демилла Рэнд влюбилась в высокого статного актера Фрэнка О’Коннора. Они сочетались браком 15 апреля 1929 года, до истечения срока действия ее визы, и ей больше не нужно было беспокоиться о возвращении в Советский Союз. Через два месяца она подала ходатайство на получение американского гражданства. Студия Демилла закрылась, и ей пришлось зарабатывать на жизнь случайными приработками, например в качестве внештатного редактора сценариев. В 1935 году она почувствовала вкус успеха, заработав за неделю $1200 за пьесу «Вечер 16 января» (Night of January 16th), которая ставилась на Бродвее 283 раза. Это была пьеса о безжалостном промышленнике и сильной женщине, которую судят за его убийство.
Мы, живые
Четыре года Рэнд написала свой первый роман, «Мы, живые», о борьбе за свободу в Советской России. Кира Аргунова, отчаявшаяся героиня романа, становится любовницей партийного бонзы, чтобы собрать деньги на лечение своего возлюбленного, страдающего от туберкулеза. Рэнд завершила книгу в конце 1933 года. После многочисленных отказов роман согласилось взять издательство Macmillan, заплатив ей $250 аванса. В марте 1936 года оно выпустило книгу трехтысячным тиражом, но она не продавалась. Хотя примерно год спустя молва сделала книгу популярной, издательство уже уничтожило набор, и «Мы, живые» больше не издавались. Помимо аванса Рэнд получила всего 100 долларов.
В 1937 году, с большим трудом разрабатывая сюжет «Источника», Рэнд написала короткий и лирический футурологический рассказ об индивидууме, противостоящем коллективистской тирании, — «Гимн» (Anthem). Литературный агент Рэнд продал его британскому издательству, но на американском рынке охотников купить его не нашлось. Примерно семь лет спустя главный управляющий Лос-анджелесской торговой палаты Леонард Рид был в гостях у Рэнд и О’Коннора и заметил, что пора кому-нибудь написать книгу в защиту индивидуализма. Рэнд рассказала ему о «Гимне». Рид позаимствовал один экземпляр, прочел его, и его небольшое издательство Pamphleteers сделало его доступным для американцев. Рассказ разошелся примерно в 2,5 миллионах экземпляров.
Источник
Рэнд закончила работу над сюжетом «Источника» в 1938 году, потратив на него примерно четыре года. Потом началась работа над текстом. Герой романа, архитектор Говард Рорк, воплощал ее представление об идеальном мужчине. Он постоянно сражался с коллективистами, защищая целостность своих идей, хотя для этого ему пришлось даже взорвать здание: в нарушение условий контракта были изменен его первоначальный план.
Продажи шли нелегко. Редактор Рэнд в издательстве Macmillan проявил интерес и предложил дополнительные $250 аванса, но она потребовала, чтобы издательство потратило еще не менее $1200 на рекламу, и издательство с ней распрощалось. К 1940 году законченные главы были представлены на рассмотрение дюжины издательств и отвергнуты ими. Один влиятельный редактор объявил, что такая книга никогда не будет продаваться. Против Рэнд выступил ее литературный агент. Ее сбережения сократились примерно до $700.
Рэнд предложила отправить незаконченную рукопись в издательство Bobbs-Merrill в Индианаполисе, которое ранее опубликовало «Красное десятилетие» (The Red Decade) журналиста-антикоммуниста Юджина Лайонса (Eugene Lyons). Индианаполисские редакторы Bobbs-Merrill тоже отвергли «Источник», но он очень понравился его нью-йоркскому редактору Арчибальду Огдену (Ogden), который пригрозил своим уходом в том случае, если издательство не примет книгу. Контракт был подписан в декабре 1941 года; Рэнд заплатили $1000 аванса. Поскольку готова была только треть романа, Рэнд бросила все силы на его завершение к назначенному сроку — 1 января 1943 года. Она вступила в дружеское соревнование с Изабель Патерсон, которая тогда заканчивала «Бога из машины».
Рэнд управилась в срок, и «Источник» был издан в мае 1943 года, в один месяц с «Богом из машины», примерно через девять лет с момента его первого замысла. На «Источник» вышло гораздо больше рецензий, чем на «Мы, живые», но большинство рецензентов либо подвергли роман осуждению, либо неверно интерпретировали его как книгу об архитектуре. Поначалу первый тираж Bobbs-Merrill в 7500 экземпляров расходился медленно. Но людская молва создала огромный интерес к книге, и издатель распорядился о дополнительных тиражах, которые впрочем тоже были невелики — отчасти из-за дефицита бумаги в военное время. Постепенно книга обрела популярность и вошла в списки бестселлеров. Через два года после публикации было продано 100 000 экземпляров. К 1948 году было продано 400 000 экземпляров. Потом появилось издание New American Library в бумажной обложке и общий тираж «Источника» составил более 6 миллионов экземпляров.
В тот день, когда корпорация Warner Brothers согласилась заплатить Рэнд 50 000 долларов за права на экранизацию «Источника», они с О’Коннором решили шикануть и потратили по 65 центов на обед в местном кафетерии. Рэнд боролась за сохранение целостности сценария, и ей это во многом удалось, хотя некоторые из самых дорогих ей строчек все-таки были вырезаны. Премьера фильма с Гарри Купером (Cooper), Патрисией Нил (Neal) и Реймондом Мэсси (Massey) в главных ролях состоялась в июле 1949 года. Благодаря ему книга вновь стала бестселлером.
Чуть раньше, когда издание в твердой обложке только вышло из печати, Рэнд сказала Изабель Патерсон, что она крайне разочарована приемом книги. Патерсон призвала ее написать научную книгу, добавив, что Рэнд обязана открыто заявлять о своих взглядах. Предположение о том, что она кому-то чем-то обязана, возмутило Рэнд. «А если я объявлю забастовку? — спросила она. — А если все творческие умы планеты объявят забастовку...» Так возникла идея ее последнего крупного произведения, получившего рабочее название «Забастовка» (The Strike).
Атлант расправил плечи
Поскольку Рэнд работала над книгой примерно 14 лет, с каждым годом она приобретала для нее все большее значение. Центральным персонажем книги был самый известный ее герой, загадочный Джон Галт, организовавший забастовку самых эффективных работников против сборщиков налогов и прочих эксплуататоров. В книге была впервые представлена Дагни Таггарт, первая идеальная женщина Рэнд, нашедшая себе ровню в Галте. Главные герои произносили длинные речи, в которых излагали философские воззрения Рэнд на свободу, деньги и взаимоотношения полов — книга зачастую кажется памфлетом в защиту индивидуализма и капитализма. Один из друзей подсказал Рэнд, что название «Забастовка» может создать у людей неверное представление, будто это книга о профсоюзах, и Рэнд от него отказалась. О’Коннор убедил ее сделать названием книги заголовок одной из глав, и так она стала называться «Атлант расправил плечи».
Как всегда, идеи Рэнд были спорными, но продажи «Источника» впечатлили издателей, и за «Атланта» боролся целый ряд крупнейших игроков на рынке. Самое выгодное предложение сделал совладелец Random House Беннетт Серф (Cerf), и Рэнд получила аванс в $50 000, 15-процентный гонорар, первый тираж не менее чем в 75 000 экземпляров и бюджет на рекламу в $25 000. Книга была издана 10 октября 1957 года.
Большинство рецензентов не оставили от книги камня на камне. На страницах New York Times громче всех ее критиковал социалист старой закалки Грэнвилл Хикс (Hicks), а нападки Рэнд на коллективизм оскорбили и многих других. Самая истерическая рецензия появилась в консервативном издании National Review, где Уитекер Чеймберс (Chambers), уязвленный, надо полагать, ее критикой в адрес религии, уподобил Рэнд нацисту, «командующему: "В газовую камеру — марш!" Однако людская молва оказалась сильнее критики, и продажи начали расти, превысив в конечном итоге отметку в 4,5 миллиона экземпляров.
Написав «Атланта», Рэнд исполнила свою мечту, и ее охватила депрессия. Она почувствовала, что исчерпала себя. У нее больше не было гигантского проекта, на котором она могла бы сосредоточить свою колоссальную энергию. Она все больше сходилась со своим учеником и последователем, канадцем по происхождению Натаниэлем Брэнденом (Branden), с которым у нее сложились близкие отношения. Чтобы удовлетворить растущий интерес к личности и творчеству Рэнд и ободрить ее, он основал Институт Натаниэля Брэндена (Nathaniel Branden Institute), который проводил семинары, распространял записи лекций и печатную продукцию. Рэнд писала статьи о собственной разновидности либертарианской философии, которую она называла объективизмом. Будучи моложе Рэнд на 25 лет, Брэнден порой бывал грубым администратором, но весьма умело распространял идеалы индивидуализма и капитализма. Счастливое время продолжалось до 23 августа 1968 года, когда он сообщил Рэнд о своей связи с другой женщиной. Рэнд публично осудила его, и они разошлись, хотя причины раскола не были доподлинно известны вплоть до того, как 18 лет спустя была опубликована биография бывшей жены Брэндена Барбары. Позже Брэнден стал автором бестселлеров на тему самоуважения.
За последние полвека никто не сделал больше Айн Рэнд для привития людям идеалов свободы. Утверждается, что каждый год продается не менее 300 000 экземпляров ее книг, хотя они не рекламируются и не включаются профессорами колледжей в обязательную программу для чтения. Более того, большинство интеллектуалов объявило ее произведения никуда не годными. Ее сохраняющаяся популярность — удивительный феномен.
Любопытно, что книги Рэнд, несмотря на их огромное влияние, имели ограниченное воздействие за пределами англоязычного мира. Самой успешной из них остается «Источник», изданный на французском, немецком, норвежском, шведском и русском языках. Роман «Мы, живые» доступен во французском, немецком, греческом, итальянском и русском изданиях, но его продажи в пять раз меньше. Единственное зарубежное издание «Атланта» — немецкое [со времени написания статьи роман вышел и по-русски. — Примеч. пер.]. Невероятно, но он никогда не издавался в Англии. «Гимн» до сих пор не переведен на иностранные языки, хотя сейчас готовятся французское и шведское издания. Пожалуй, это подтверждает тот факт, что Америка остается мировым очагом грубого индивидуализма.
Последние годы
Рэнд, Патерсон и Лэйн практически не соприкасались друг с другом. В 1940-е годы между Рэнд и Патерсон, женщинами с непростым характером, произошел резкий раскол; после издания «Атланта» Патерсон предприняла попытку примирения, но безуспешно. По-видимому, дружба Патерсон с Лэйн закончилась своего рода интеллектуальным диспутом. Патерсон, страдавшая подагрой и другими недугами, переехала к двум из оставшихся у нее друзей — Тэду и Мюриэль Холл (Hall) в Монтклер, Нью-Джерси. Там она умерла 10 января 1961 года в возрасте 74 лет. Она была похоронена в безымянной могиле.
Между Рэнд и Лэйн произошел раскол по вопросу религии. Хотя Лэйн всю жизнь вела бурную активность — в 1965 году журнал Woman’s Day отправил ее своим корреспондентом во Вьетнам — она с удовольствием проводила время в своем загородном доме в Дэнбери, штат Коннектикут. 29 ноября 1966 года она испекла хлеба на несколько дней вперед и поднялась в спальню. Она уснула и не проснулась. Ей было 79 лет. Ее близкий друг и распорядитель ее творческого наследия Роберт Макбрайд (MacBride) привез ее прах в Мэнсфилд, Миссури, где она теперь покоится рядом с родителями. Макбрайд установил ей простое надгробье с цитатой из Томаса Пейна: «Армия принципов проникнет туда, куда не проникнуть армии солдат. Ни Ла-Маншу, ни Рейну не остановить ее продвижение. Она пройдет до края земли, и покорит всех».
Рэнд поссорилась со многими из своих друзей и последние годы провела в уединении. Она перенесла операцию в связи с раком легкого. После смерти Фрэнка О’Коннора в ноябре 1979 года она еще больше замкнулась в себе, забыв о том, что ее идеи вдохновляли миллионы. Однако два года спустя ей довелось увидеть приятное зрелище: предприниматель Джеймс Блэнчард (Blanchard) заказал для нее частный поезд из Нью-Йорка в Новый Орлеан, где 4000 человек приветствовали ее как пламенную защитницу свободы.
Сердце Рэнд начало сдавать в декабре 1981 года. Она продержалась еще три месяца, попросив своего ближайшего соратника Леонарда Пейкоффа (Peikoff) закончить ряд ее проектов. Она умерла в своей манхеттенской квартире на 34-й улице 6 марта 1982 года и была погребена рядом с О’Коннором в Валхалле, штат Нью-Йорк. Около 200 человек возложили цветы на ее гроб. Ей было 77 лет.
Рэнд, Патерсон и Лэйн, при всей своей несомненной эксцентричности, были настоящим чудом. Они появились из ниоткуда, смело бросив вызов испорченному коллективистскому миру. Они в одиночку добились успеха. Они утвердили моральный императив свободы. Они показали, что возможно все.
3 апреля 2009 Впервые: Rose Wilder Lane, Isabel Paterson, and Ayn Rand: Three Women Who Inspired the Modern Libertarian Movement // Freeman, May 1996
inliberty
read more...
В начале 1940-х годов свобода отступала по всем фронтам. Тираны угнетали свои народы и угрожали соседним на всех континентах. Западные интеллектуалы обеляли таких массовых убийц, как Иосиф Сталин, а западные правительства расширяли свою власть при помощи централизованного планирования в советском стиле. Война, свирепствовавшая в Европе, Африке и Азии, унесла жизни пятидесяти миллионов человек. В нее были втянуты Соединенные Штаты — казалось бы, последний оплот свободы.
Респектабельные американские авторы, защищавшие свободу, стали вымирающим видом. Г. Л. Менкен (Mencken) отошел от яростной политической борьбы и приступил к работе над мемуарами, а другие — например Альберт Джей Нок (Nock) и Гарет Гарретт (Garrett) — были охвачены пессимизмом.
В эти худшие из времен страх оказался не властен над тремя отважными женщинами. Они посмели заявить, что коллективизм — это зло. Они выступили в защиту естественного права, единственной философии, дающей моральное основание противостоянию тирании в любой стране. Они воспевали старомодный грубый индивидуализм. Им открывался образ будущего, в котором все снова смогут стать свободными. Они излучали жизнерадостный оптимизм, который должен был вдохновить миллионы.
Все три были аутсайдерами, вырвавшимися за пределы своего круга. Две из них были иммигрантками. Одна родилась на приграничной территории, еще невошедшей в состав Соединенных Штатов. Они зарабатывали себе на пропитание писательским трудом на таком рынке, где доминировали их идеологические противники. Каждая из них в тот или иной момент своей жизни оказывалась без средств. У них были трудные взаимоотношения с мужчинами — одна оставалась в браке, лишившись возможности иметь детей, а две развелись и так и не вышли замуж вновь. Эти женщины, столь трудно начинавшие свое восхождение, — Роуз Уайлдер Лэйн (Lane), Изабель Патерсон (Paterson) и Айн Рэнд (Rand) — издали свои главные книги в одном и том же году — 1943-м: это были, соответственно, «Открытие свободы» (The Discovery of Freedom), «Бог из машины» (The God of the Machine) и «Источник» (Fountainhead). Эти женщины, как вспоминал журналист Джон Чемберлен (Chamberlain), «презрительно поглядывавшие на мужское деловое сообщество, решили вновь зажечь веру в старинную американскую философию. Ни у одной из них не было экономического образования. И ни у одной из них не было научной степени». А Альберт Джей Нок заявил: «На их фоне мы, авторы-мужчины, выглядим, как валюта Конфедерации. Они не ходят вокруг да около, каждый их выстрел попадает в яблочко».
Роуз Уайлдер Лэйн
В лучших американских традициях, Роуз Уайлдер Лэйн удивляла людей. Однажды она дала себе такую характеристику: «Я полная женщина среднего возраста из среднего класса со Среднего Запада». У нее были плохие зубы, она пережила неудачу в браке, работала, чтобы поддержать своих стареющих родителей, а в 1930-е годы ее финансовое состояние было настолько плачевно, что однажды ей отключили электричество. Однако свои идеи она всегда выражала красноречиво, помогая возрождать радикальные принципы Американской революции, и вдохновляла миллионы детей и взрослых, будучи редактором книг из серии «Маленький домик» (Little House), учивших индивидуальной ответственности, упорному труду, настойчивости, семейным ценностям и человеческой свободе.
Роуз Уайлдер Лэйн родилась 5 декабря 1886 году недалеко от города Де Смет в Дакоте, имевшей тогда статус «территории», а не штата. Ее отец Альманзо Уайлдер (Wilder) и мать Лаура Инголлс (Ingalls) были бедными фермерами, разоренными засухой, градами и прочими природными бедствиями, которые уничтожали посевы. Много лет семья жила в сарае без окон. На их столе не было особого разнообразия. Их дочь, получившая свое имя в честь диких роз, которые цвели в прериях, часто ходила босиком.
Когда Лэйн было четыре года, ее родители окончательно разочаровались в Дакоте и переехали в Мэнсфилд, штат Миссури, более перспективное место с точки зрения фермерства. Она ходила в школу из красного кирпича с четырьмя классными комнатами, где были две полки с книгами, и там открыла для себя чудеса Чарльза Диккенса, Джейн Остин и Эдварда Гиббона. Главным источником познаний стал для нее знаменитый сборник «Readers», составленный президентом Цинцинатти-колледжа Уильямом Холмсом Макгаффи (McGuffey) — эта книга, открывая детям сокровищницу западной литературы, давала им и уроки нравственности.
«Нам не нравилась дисциплина, — вспоминала Лэйн, — поэтому мы страдали, пока не научились сдерживать себя. Мы видели множество вещей и множество возможностей, к которым мы горячо стремились, но которые были нам не по карману, поэтому мы их не получали, либо получали, лишь предпринимая колоссальные усилия — проявляя самопожертвование, влезая в долги — которые были гораздо тяжелее лишений. Мы были честными — не в силу своей греховной человеческой природы, а потому что последствия нечестности были исключительно болезненны. Было очевидно, что если ты не хозяин своего слова, то ты ничего не стоишь... мы научились тому, что ничто не дается даром...» Она ушла из школы после девятого класса и твердо решила, что должна увидеть мир за пределами миссурийской глубинки. Она села в поезд до Канзас-сити и устроилась в Western Union телеграфистской на ночную смену. Большую часть свободного времени — не меньше трех часов в день — она проводила за чтением книг. К 1908 году она переехала в Сан-Франциско, где нашла себе другую работу в Western Union и влюбилась в коммивояжера Джиллета Лэйна (Lane). Они поженились в марте 1909 года. Она забеременела, но случилась беда — выкидыш или мертворождение. После этого она уже не могла быть матерью.
К 1915 году их брак распался, но благодаря знакомствам в прессе Лэйн начала журналистскую карьеру. В радикальной профсоюзной газете San Francisco Bulletin она стала автором женской колонки, затем стала писать ежедневные очерки-портреты разных людей объемом в 1500 слов. Также она написала автобиографический роман, который был опубликован в журнале Sunset. В марте 1920 года «Красный крест» предложил ей поехать в Европу освещать его гуманитарные программы, чтобы потенциальные благотворители, от чьей помощи зависела эта организация, знали о ее добрых делах. Лэйн поселилась в Париже, откуда она ездила в Вену, Берлин, Прагу, Варшаву, Будапешт, Рим, Сараево, Дубровник, Тирану, Триест, Афины, Каир, Багдад и Константинополь. В воображении Лэйн Европа была великой надеждой для цивилизации, но в действительности ей пришлось скрываться от бандитов, отбиваться от бюрократической коррупции, лицезреть ужасы гражданской войны и сгущающиеся тени безжалостной тирании.
Лэйн побывала в Советском Союзе через четыре года после захвата власти большевиками. Ее, как и многих других, пленяло коммунистическое видение лучшей жизни. Она познакомилась с крестьянами, которые, как ей казалось, должны были быть в восторге от коммунизма. Но позже она писала: «Хозяин дома, в котором я жила, поразил меня категоричностью, с которой он заявив, что ему не нравится новое правительство... Он сетовал на то, что правительство вмешивается в дела деревни. Он протестовал против роста бюрократии, из-за которого все меньше мужчин занимается производительным трудом. Он предсказывал, что централизация экономической власти в Москве приведет к хаосу и страданиям... Покидая Советский Союз, я уже не была коммунисткой, потому что верила в свободу личности».
Карьера Лэйн расцвела после ее возвращения в Америку. Теперь она писала для American Mercury, Country Gentleman, Good Housekeeping, Harper’s, Ladies’ Home Journal, McCall’s, Saturday Evening Post и ряда других изданий. Она писала романы о жизни первопроходцев. Именитая актриса Хелен Хэйз (Hayes) сделала радиопостановку по одному из романов Лэйн, «Пусть ревет ураган» (Let the Hurricane Roar). Но в годы Великой депрессии Лэйн разорилась. «Мне сорок пять. Долг — $8000. На счету — $502,70... Ничего из того, что я замышляла, не осуществилось».
В 1936 году Лэйн написала «Кредо», статью о свободе объемом в 18 000 слов для Saturday Evening Post. Три года спустя Леонард Рид (Read), главный управляющий Лос-анджелесской торговой палаты, помог ей создать небольшую издательскую фирму, названную Pamphleteers, которая переиздала статью Лэйн под заголовком «Дайте мне свободу» (Give Me Liberty).
В этой статье Лэйн объясняла, как свободная конкуренция позволяет цивилизации процветать, сколь бы дурны ни были люди. «Я отношусь к первопроходцам без иллюзий, — писала она. — Как правило, это были нарушители спокойствия из низших классов, и Европа была рада избавиться от них. Они ни принесли с собой особого интеллекта или культуры. Их основным желанием было поступать так, как им хочется... [Однако] сегодня... на земле нет людей добрее американцев... Только американцы изливают свои богатства на весь мир, помогая страждущим в таких далеких странах, как Армения и Япония... Таковы лишь некоторые из человеческих ценностей, выросших из индивидуализма, а именно индивидуализм созидал эту страну».
Открытие свободы
В 1942 году редактор John Day Company попросил Лэйн написать книгу о свободе. Работу над ней она начала в трейлер-парке техасского Макаллена и написала, как минимум, два черновых варианта у себя дома в Дэнбери, штат Коннектикут. Ее книга «Открытие свободы: Борьба человека с власть имущими» (The Discovery of Freedom: Man’s Struggle Against Authority) была опубликована в январе 1943 года.
В отличие от большинства историков, уделявших внимание правителям, Лэйн составила летопись продолжающейся 6000 лет борьбы тех простых людей, которые вопреки властителям воспитывают детей, возделывают поля, создают промышленность, занимаются торговлей и бесчисленными способами улучшают человеческую жизнь. Она поэтически воспевала Американскую революцию, которая гарантировала людям свободу и направила на улучшение человеческой жизни феноменальную энергию.
Своей волнующей, порой мелодраматической прозой она атаковала всевозможные коллективистские начинания, включая правительственные школы и так называемые «прогрессивные» экономические меры. Она высмеивала утверждения о том, будто бюрократы могут обустроить жизнь людей лучше, чем они сами. Своей непоколебимой уверенностью в себе она разгоняла тучи пессимизма. «Пять поколений американцев отстаивают завоевания Революции, — провозглашала она, — и настает время, когда американцы освободят весь мир».
Индивидуалист Альберт Джей Нок не жалел похвал для этой книги, но Лэйн была ею недовольна и не дала разрешения на ее переиздание, а к переработке так не приступила. Ее тираж в течении жизни Лэйн так и не превысил тысячу экземпляров.
Тем не менее, «Открытие свободы» оказало большое воздействие на умы, став своего рода классикой андерграунда. Под ее влиянием был создан ряд организаций в защиту свободы. Среди них Фонд экономического образования (Foundation for Economic Education) Леонарда Рида, Институт гуманитарных исследований (Institute for Humane Studies) Ф. А. Харпера (Harper) и Школа свободы (Freedom School) Роберта Лефевра (Lefevre). Рид привлек к переработке книги Генри Грейди Уивера (Weaver), исследователя потребительского рынка из корпорации General Motors, и она была издана под заглавием «Главная движущая сила человеческого прогресса» (The Mainspring of Human Progress) и распространена ФЭО в сотнях тысяч экземпляров.
Книги из серии «Маленький домик»
Хотя «Открытие свободы» стало основополагающим текстом современного либертарианского движения, своей славой Лэйн обязана не ему. В 1930 году Лаура Инголлс Уайлдер передала Лэйн рукопись книги о своих юных годах, проведенных в Висконсине, Канзасе и Дакоте. Лэйн вырезала материал о Висконсине, а затем дважды отредактировала остальной текст, обогатив деталями повествование и образы героев. Получилась 100-страничная рукопись, получившая рабочее название «Девочка из семьи первопроходцев» (Pioneer Girl), которую Лэйн отправила своему литературному агенту Карлу Брандту (Brandt). А висконсинский материал превратился в 20-страничную повесть «Когда бабушка была маленькой девочкой» (When Grandma Was a Little Girl), подходящую для детской книжки с картинками. Один издатель предложил расширить ее до 25 000 слов и переделать в книгу, адресованную юношеству.
Лэйн сообщила об этом матери и, поскольку исходная рукопись изменилась до неузнаваемости, пояснила: «Как ты увидишь, это рассказы твоего отца, взятые из большой рукописи "Девочка из семьи первопроходцев" и сведенные воедино». Лэйн обозначила характер необходимого ей дополнительного материала, добавив: «Если тебе будет проще писать от первого лица, пиши так. Потом я поменяю на третье». Лэйн заверила мать, что их сотрудничество останется семейной тайной: «Я никому не сказала о том, что рукопись была пропущена через мою пишущую машинку...» К 27 мая 1931 года «детская повесть» была готова, и Лэйн отправила ее издателям. Она была издана Harper Brothers под названием «Маленький домик в густых лесах» (Little House in the Big Woods) и заслужила любовь нескольких поколений американцев.
В январе 1933 году Уайлдер разослала в издательства рукопись, озаглавленную «Лэйн, мальчишка-фермер» (Lane Farmer Boy). Повествование было построено на воспоминаниях Альманзо о детстве. Издатели рукопись не приняли — надо полагать, потому что это была, главным образом, хроника обучения фермерской работе. За месяц Лэйн превратила ее в полноценную повесть, которую купило издательство Harper’s. В следующем году Уайлдер передала Лэйн рукопись книги о своей жизни в Канзасе, и через пять недель работы над рукописью она превратилась в «Маленький домик в прерии» (Little House on the Prairie).
Книги начали приносить Уайлдерам существенный доход, что было большим облегчением для Лэйн, которая должна была их обеспечивать. Взяв за основу «Девочку из семьи первопроходцев», Уайлдер написала еще одну книгу и летом 1936 года передала ее Лэйн. «Всю подоплеку повествования я тебе изложила, — объясняла Уайлдер. — Но ты знаешь, что твое мнение важнее моего, поэтому, как ты решишь, так оно и будет». Лэйн работала над рукописью два месяца и обратилась к их с матерью литературному агенту с просьбой об улучшении условий контракта. Эта рукопись стала книгой «На берегу Сливового ручья» (On the Banks of Plum Creek). Большую часть 1939 года Лэйн занималась переделкой рукописи, ставшей книгой «На берегах Серебряного озера» (By the Shores of Silver Lake), в 1940-м она занималась «Долгой зимой» (The Long Winter), в 1941-м — «Маленьким домиком в прерии», а в 1942-м — «Золотым временем» (These Happy Golden Years).
В этих книгах — особенно поздних — Лэйн изображала юную Лауру идеальной героиней либертарианского движения. Например, в «Маленьком городке в прерии» (Little Town on the Prairie) она так описывает мысли своей матери: «Американцы свободны. Это означает, что они должны подчиняться своей совести. Над папой нет короля; он сам себе начальник. Когда я буду постарше (думала она), папа и мама перестанут говорить мне, что я должна делать, а больше ни у кого на свете нет права давать мне указания. Мне придется самой быть умницей».
В 1974 году телеканал NBC начал снимать по мотивам «Маленького домика в прерии» 200-серийный телесериал, который стал чрезвыйчайно популярным и демонстрировался на протяжении девяти лет. Потом было подписано соглашение, которое гарантировало, что сериал останется в эфире, как минимум, на ближайшую четверть века. Майкл Лэндон (Landon) был сценаристом и режиссером многих серий и сыграл роль отца Лауры Чарльза Инголлса.
Последней яркой вспышкой в творчестве Лэйн была книга об американской вышивке, которую ей тоже удалось превратить в гимн свободе. «Американская вышивка говорит вам, — продолжала она, — что американцы живут в единственном в мире бесклассовом обществе. Эта республика — единственная страна, в которой нет крестьянской вышивки... Американские женщины отбросили свое происхождение, отказались от всяких границ и рамок. Они заставили детали складываться в единое целое и поместили каждую деталь в безграничное пространство; каждая из них самостоятельна, независима, закончена».
Изабель Патерсон
Лэйн знала Изабель Боулер Патерсон (Paterson) — смелую, темпераментную и порой бестактную журналистку. По словам исследователя Стивена Кокса (Cox), она была «хрупкой женщиной ростом 5 футов 3 дюйма, очень близорукой, любительницей красивой и несколько эксцентричной одежды, изысканной еды и — немного — алкоголя. Она обожала природу и могла целый день разглядывать дерево...»
Патерсон упорно держалась своих взглядов и говорила каждому, кто желал слушать, все, что она думала по тому или иному вопросу. Темы этих разговоров привели к некоторому ограничению ее светской жизни, особенно когда она стала противницей государственного вмешательства в рамках «нового курса», однако у нее осталось несколько верных друзей. Один из них заметил, что «те люди, которые вообще могут ее выносить, очень к ней привязываются». Патерсон писала романы и газетные статьи (всего около 1200), но бессмертие в анналах свободы ей обеспечила книга «Бог из машины»: эта работа стала мощной атакой на коллективизм и убедительным объяснением работы свободных рынков.
Она родилась 22 января 1886 года на острове Манитулин в канадской провинции Онтарио. Ее родители, Фрэнсис и Маргарет Боулер, были бедными фермерами, переехавшими потом в Мичиган, а еще позже — в Юту и Альберту в поисках лучшей доли. Патерсон варила мыло, ухаживала за скотиной и в школе провела всего два года. Но дома она читала книги, включая Библию, немного Шекспира и романы Чарльза Диккенса и Александра Дюма.
Патерсон начала самостоятельную жизнь, когда ей было около 18 лет. Она работала официанткой, бухгалтером и стенографисткой, зарабатывая 20 долларов в месяц. Она гордилась своей независимостью. «Послушай, девочка, — сказала она одной журналистке, — твой зарплатный чек — мать тебе и отец; иными словами, уважай его».
В 1910 году, в возрасте 24 лет, она вышла замуж за Кеннета Биррелла Патерсона (Paterson), но их отношения не задались, и каждый пошел своим путем. Позже она редко заговаривала о нем. Отныне она больше, чем когда бы то ни было, стремилась сохранить свою независимость.
Она немного писала для себя, чтобы развеять скуку, а став секретарем в газетном издательстве города Спокейн в штате Вашингтон, начала писать больше и вскоре стала автором редакционных статей. Потом она писала рецензии на театральные постановки в двух ванкуверских газетах. Потом настал черед беллетристики — в 1916 году был издан ее роман «Всадники тени» (The Shadow Riders), а в следующем — «Сорокино гнездо» (The Magpie’s Nest). Оба были посвящены молодым женщинам, боровшимся за самостоятельность. Хотя Канада к тому времени стала протекционистским государством, во «Всадниках тени» Патерсон заявила о себе как о стороннице свободного рынка. После Первой мировой войны Патерсон переехала на Восток и стала завсегдатаем Нью-йоркской публичной библиотеки, что проложило ей путь к дальнейшей карьере. В 1922 году она убедила литературного редактора New York Tribune Бертона Раскоу (Rascoe) дать ей работу, хотя она ему и не понравилась. «Она сказала напрямик, что хочет получить работу, — вспоминал он. — Я возразил: бюджет не позволит мне платить того, что она стоит. Она ответила, что будет работать за любую сумму, которую я готов платить. Я сказал, что плата составит сорок долларов в неделю. "Я буду работать и за это," — сказала она».
В 1924 году она начала вести еженедельную колонку о книжных новинках, влияние которой не ослабевало в течение все последующей четверти века. Книги стали для нее отправной точкой разговоров практически обо всем на свете. Многие из ее статей утверждали приверженность американскому индивидуализму. Она атаковала коллективистские общества, основанные на социальном статусе, и защищала динамичный капитализм. Она осуждала интервенционизм Герберта Гувера и «новый курс» Франклина Рузвельта.
Бог из машины
Во многих из своих статей она исследовала темы, ставшие основой книги «Бог из машины», опубликованной в издательстве Putnam’s в мае 1943 года. Патерсон атаковала фашизм, нацизм и коммунизм, считая их разновидностями одного и того же зла, коллективизма. Некоторые из самых красноречивых ее выпадов были адресованы Сталину, который обаял столь многих интеллектуалов. Всякий, кто воображает, что ужасы социализма были разоблачены совсем недавно, будет шокирован, увидев, сколь четко Патерсон понимала, почему коллективизм всегда означает стагнацию, отсталость, коррупцию и рабство.
В этой потрясающей книге есть еще много ценного. Патерсон сделала грандиозный обзор истории свободы. Она четко показала, почему личная свобода невозможна без свободы политической. Она защищала иммигрантов. Она осуждала призывную систему, централизованное экономическое планирование, принудительную организацию профсоюзов, субсидии бизнесу и обязательные государственные школы. Задолго до большинства экономистов она объяснила, почему политика «нового курса» продлила Великую депрессию.
Патерсон восхваляла частных предпринимателей, являющихся основным источником человеческого прогресса. Например: «Все ценное в железных дорогах было плодом частной инициативы. Частное предпринимательство добывало, плавило и ковало железо, изобрело паровой двигатель, придумало измерительные приборы, создало и накопило капитал, организовало работу. Все в сфере строительства и функционирования железных дорог, что было делом частной инициативы, делалось компетентно... Люди ненавидели монополию. Вкладом политики была монополия, и ни что иное». К 1949 году либертарианские взгляды Патерсон стали для редакторов New York Herald Tribune нестерпимыми, и она была уволена. Тем не менее, она выразила благодарность, сказав, что они, вероятно, опубликовали больше ее сочинений, чем смог бы вытерпеть кто-то еще. Они назначили ей небольшую пенсию, и она зарабатывала себе на жизнь, инвестируя сбережения в недвижимость. Она отказалась участвовать в системе социальной защиты, вернув свою карточку в конверте с пометкой «Соцзащита — это жульничество».
Между тем, ее фигура стала узловой точкой зарождавшегося либертарианского движения. Например, после того, как Леонард Рид основал Фонд экономического образования, она познакомила его с влиятельным журналистом Джоном Чемберленом, который обратился в либертарианство при ее помощи, и так расцвело сотрудничество, продолжавшееся не одно десятилетие.
А в начале 1940-х Патерсон была наставницей родившейся в России Айн Рэнд, которая, будучи младше ее на 19 лет, пошла работать в ее газету, где корректировала ее книжные рецензии для Herald Tribune, набранные в типографии. Она познакомила Рэнд со многими книгами и идеями по истории, экономике и политической философии и помогла ей выработать более широкое мировоззрение. Когда был опубликован роман Рэнд «Источник», Патерсон посвятила ему ряд своих статей. Позже книги Рэнд стали популярнее текстов Патерсон, да и практически всех остальных в своей области: они разошлись тиражом около 20 миллионов экземпляров.
Айн Рэнд
Рэнд обладала неповторимой харизмой. Ее биограф Барбара Брэнден (Branden) так описывала только что прибывшую в Америку двадцатиоднолетнюю Рэнд: «Ее лицо, окаймленное короткими прямыми волосами, несколько угловатое, что подчеркивалось волевой челюстью, с чувственными губами, всегда плотно сжатыми, и огромными черными глазами казалось лицом мученика, инквизитора или святого. Глаза горели страстью, которая была одновременно чувственной и интеллектуальной — они словно обжигали собеседника, а их темное пламя оставляло след на его теле». В последующие годы, когда постоянное курение и сидячий образ жизни взяли свое, образ Рэнд все равно оставался незабываемым. Как вспоминал книжный редактор Хирам Гайдн (Haydn), это была «невысокая, угловатая женщина, с черными короткими волосами, подстриженными каре... Ее глаза были такими же черными, как ее волосы, и пронзительными».
Рэнд (настоящее имя — Алиса Розенбаум) родилась 2 февраля 1905 года в Санкт-Петербурге. Ее отец Фронц Розенбаум, химик по профессии, поднялся из нищеты в средний класс. Ее мать Анна была экстраверткой, убежденной в пользе физических упражнений и ведшей насыщенную светскую жизнь. Алиса терпеть не могла упражнения и приемы.
Она была развита не по годам. После уроков она учила французский и немецкий. Вдохновленная одним журнальным романом, она начала писать повести, и в девять лет решила стать писательницей. Уютному миру Розенбаумов пришел конец, когда российский царь вступил в Первую мировую войну, разорившую экономику его страны. За год погибло и было ранено более миллиона русских. Правительство обанкротилось. Люди голодали. Большевики воспользовались хаосом и в 1918 году захватили власть.
Русская революция подтолкнула Алису к сочинению историй о героях-одиночках, сражающихся с царями и коммунистическими диктаторами. Тогда же она открыла для себя романиста Виктора Гюго; его драматический стиль и благородные герои покорили ее воображение. «Я была очарована тем чувством жизни, которым обладал Гюго, — вспоминала она. — Это был человек, писавший нечто важное. Я чувствовала, что хочу стать именно таким писателем, но не знала, сколько для этого понадобится времени».
В Петроградском университете она ходила на лекции стойкого последователя Аристотеля Николая Лосского, который, как показал историк Крис Шабарра (Chris Sciabarra), оказал огромное влияние на ее мышление. Она читала пьесы Шиллера (которого обожала) и Шекспира (которого ненавидела), философские труды Ницше (провокационного мыслителя) и романы Достоевского (автора хороших сюжетов). Ее совершенно пленили некоторые иностранные фильмы. Ее первой большой любовью был мужчина по имени Лео, который, рискуя жизнью, скрывал у себя членов антибольшевистского подполья.
В 1925 году Розенбаумы получили письмо от родственников, которые более чем за тридцать лет до того эмигрировали в Чикаго, бежав от российского антисемитизма. Алиса выразила горячее желание увидеть Америку. Родственники согласились оплатить ей проезд и расходы на пребывание. Чудесным образом советские чиновники выдали ей паспорт для полугодовой поездки. 10 февраля 1926 года она взошла на борт судна De Grasse и прибыла в Нью-Йорк с 50 долларами в кармане. Вскоре она поселилась у родственников в переполненной чикагской квартире. Она часто ходила в кино и работала за пишущей машинкой, начиная обычно около полуночи, из-за чего другим было довольно затруднительно заснуть. В этот период он выбрала себе новое имя, Айн — в честь финского писателя, которого она никогда не читала: ей нравилось само звучание. И новую фамилию — в честь своей пишущей машинки Remington Rand. По словам Брэнден, Рэнд взяла новое имя, вероятно для того, чтобы защитить своих родных от возможных преследований со стороны советского режима. Твердо вознамерившись стать киносценаристом, она переехала в Лос-Анджелес. Через чикагских родственников она убедила одного кинодистрибьютора представить ее кому-нибудь в рекламном департаменте прославленной студии Сесила Демилла (DeMille). Появившись в студии, она встретила самого хозяина, и он принял ее в съемочную группу. Она начала работать статисткой за $7,50 в день.
В студии Демилла Рэнд влюбилась в высокого статного актера Фрэнка О’Коннора. Они сочетались браком 15 апреля 1929 года, до истечения срока действия ее визы, и ей больше не нужно было беспокоиться о возвращении в Советский Союз. Через два месяца она подала ходатайство на получение американского гражданства. Студия Демилла закрылась, и ей пришлось зарабатывать на жизнь случайными приработками, например в качестве внештатного редактора сценариев. В 1935 году она почувствовала вкус успеха, заработав за неделю $1200 за пьесу «Вечер 16 января» (Night of January 16th), которая ставилась на Бродвее 283 раза. Это была пьеса о безжалостном промышленнике и сильной женщине, которую судят за его убийство.
Мы, живые
Четыре года Рэнд написала свой первый роман, «Мы, живые», о борьбе за свободу в Советской России. Кира Аргунова, отчаявшаяся героиня романа, становится любовницей партийного бонзы, чтобы собрать деньги на лечение своего возлюбленного, страдающего от туберкулеза. Рэнд завершила книгу в конце 1933 года. После многочисленных отказов роман согласилось взять издательство Macmillan, заплатив ей $250 аванса. В марте 1936 года оно выпустило книгу трехтысячным тиражом, но она не продавалась. Хотя примерно год спустя молва сделала книгу популярной, издательство уже уничтожило набор, и «Мы, живые» больше не издавались. Помимо аванса Рэнд получила всего 100 долларов.
В 1937 году, с большим трудом разрабатывая сюжет «Источника», Рэнд написала короткий и лирический футурологический рассказ об индивидууме, противостоящем коллективистской тирании, — «Гимн» (Anthem). Литературный агент Рэнд продал его британскому издательству, но на американском рынке охотников купить его не нашлось. Примерно семь лет спустя главный управляющий Лос-анджелесской торговой палаты Леонард Рид был в гостях у Рэнд и О’Коннора и заметил, что пора кому-нибудь написать книгу в защиту индивидуализма. Рэнд рассказала ему о «Гимне». Рид позаимствовал один экземпляр, прочел его, и его небольшое издательство Pamphleteers сделало его доступным для американцев. Рассказ разошелся примерно в 2,5 миллионах экземпляров.
Источник
Рэнд закончила работу над сюжетом «Источника» в 1938 году, потратив на него примерно четыре года. Потом началась работа над текстом. Герой романа, архитектор Говард Рорк, воплощал ее представление об идеальном мужчине. Он постоянно сражался с коллективистами, защищая целостность своих идей, хотя для этого ему пришлось даже взорвать здание: в нарушение условий контракта были изменен его первоначальный план.
Продажи шли нелегко. Редактор Рэнд в издательстве Macmillan проявил интерес и предложил дополнительные $250 аванса, но она потребовала, чтобы издательство потратило еще не менее $1200 на рекламу, и издательство с ней распрощалось. К 1940 году законченные главы были представлены на рассмотрение дюжины издательств и отвергнуты ими. Один влиятельный редактор объявил, что такая книга никогда не будет продаваться. Против Рэнд выступил ее литературный агент. Ее сбережения сократились примерно до $700.
Рэнд предложила отправить незаконченную рукопись в издательство Bobbs-Merrill в Индианаполисе, которое ранее опубликовало «Красное десятилетие» (The Red Decade) журналиста-антикоммуниста Юджина Лайонса (Eugene Lyons). Индианаполисские редакторы Bobbs-Merrill тоже отвергли «Источник», но он очень понравился его нью-йоркскому редактору Арчибальду Огдену (Ogden), который пригрозил своим уходом в том случае, если издательство не примет книгу. Контракт был подписан в декабре 1941 года; Рэнд заплатили $1000 аванса. Поскольку готова была только треть романа, Рэнд бросила все силы на его завершение к назначенному сроку — 1 января 1943 года. Она вступила в дружеское соревнование с Изабель Патерсон, которая тогда заканчивала «Бога из машины».
Рэнд управилась в срок, и «Источник» был издан в мае 1943 года, в один месяц с «Богом из машины», примерно через девять лет с момента его первого замысла. На «Источник» вышло гораздо больше рецензий, чем на «Мы, живые», но большинство рецензентов либо подвергли роман осуждению, либо неверно интерпретировали его как книгу об архитектуре. Поначалу первый тираж Bobbs-Merrill в 7500 экземпляров расходился медленно. Но людская молва создала огромный интерес к книге, и издатель распорядился о дополнительных тиражах, которые впрочем тоже были невелики — отчасти из-за дефицита бумаги в военное время. Постепенно книга обрела популярность и вошла в списки бестселлеров. Через два года после публикации было продано 100 000 экземпляров. К 1948 году было продано 400 000 экземпляров. Потом появилось издание New American Library в бумажной обложке и общий тираж «Источника» составил более 6 миллионов экземпляров.
В тот день, когда корпорация Warner Brothers согласилась заплатить Рэнд 50 000 долларов за права на экранизацию «Источника», они с О’Коннором решили шикануть и потратили по 65 центов на обед в местном кафетерии. Рэнд боролась за сохранение целостности сценария, и ей это во многом удалось, хотя некоторые из самых дорогих ей строчек все-таки были вырезаны. Премьера фильма с Гарри Купером (Cooper), Патрисией Нил (Neal) и Реймондом Мэсси (Massey) в главных ролях состоялась в июле 1949 года. Благодаря ему книга вновь стала бестселлером.
Чуть раньше, когда издание в твердой обложке только вышло из печати, Рэнд сказала Изабель Патерсон, что она крайне разочарована приемом книги. Патерсон призвала ее написать научную книгу, добавив, что Рэнд обязана открыто заявлять о своих взглядах. Предположение о том, что она кому-то чем-то обязана, возмутило Рэнд. «А если я объявлю забастовку? — спросила она. — А если все творческие умы планеты объявят забастовку...» Так возникла идея ее последнего крупного произведения, получившего рабочее название «Забастовка» (The Strike).
Атлант расправил плечи
Поскольку Рэнд работала над книгой примерно 14 лет, с каждым годом она приобретала для нее все большее значение. Центральным персонажем книги был самый известный ее герой, загадочный Джон Галт, организовавший забастовку самых эффективных работников против сборщиков налогов и прочих эксплуататоров. В книге была впервые представлена Дагни Таггарт, первая идеальная женщина Рэнд, нашедшая себе ровню в Галте. Главные герои произносили длинные речи, в которых излагали философские воззрения Рэнд на свободу, деньги и взаимоотношения полов — книга зачастую кажется памфлетом в защиту индивидуализма и капитализма. Один из друзей подсказал Рэнд, что название «Забастовка» может создать у людей неверное представление, будто это книга о профсоюзах, и Рэнд от него отказалась. О’Коннор убедил ее сделать названием книги заголовок одной из глав, и так она стала называться «Атлант расправил плечи».
Как всегда, идеи Рэнд были спорными, но продажи «Источника» впечатлили издателей, и за «Атланта» боролся целый ряд крупнейших игроков на рынке. Самое выгодное предложение сделал совладелец Random House Беннетт Серф (Cerf), и Рэнд получила аванс в $50 000, 15-процентный гонорар, первый тираж не менее чем в 75 000 экземпляров и бюджет на рекламу в $25 000. Книга была издана 10 октября 1957 года.
Большинство рецензентов не оставили от книги камня на камне. На страницах New York Times громче всех ее критиковал социалист старой закалки Грэнвилл Хикс (Hicks), а нападки Рэнд на коллективизм оскорбили и многих других. Самая истерическая рецензия появилась в консервативном издании National Review, где Уитекер Чеймберс (Chambers), уязвленный, надо полагать, ее критикой в адрес религии, уподобил Рэнд нацисту, «командующему: "В газовую камеру — марш!" Однако людская молва оказалась сильнее критики, и продажи начали расти, превысив в конечном итоге отметку в 4,5 миллиона экземпляров.
Написав «Атланта», Рэнд исполнила свою мечту, и ее охватила депрессия. Она почувствовала, что исчерпала себя. У нее больше не было гигантского проекта, на котором она могла бы сосредоточить свою колоссальную энергию. Она все больше сходилась со своим учеником и последователем, канадцем по происхождению Натаниэлем Брэнденом (Branden), с которым у нее сложились близкие отношения. Чтобы удовлетворить растущий интерес к личности и творчеству Рэнд и ободрить ее, он основал Институт Натаниэля Брэндена (Nathaniel Branden Institute), который проводил семинары, распространял записи лекций и печатную продукцию. Рэнд писала статьи о собственной разновидности либертарианской философии, которую она называла объективизмом. Будучи моложе Рэнд на 25 лет, Брэнден порой бывал грубым администратором, но весьма умело распространял идеалы индивидуализма и капитализма. Счастливое время продолжалось до 23 августа 1968 года, когда он сообщил Рэнд о своей связи с другой женщиной. Рэнд публично осудила его, и они разошлись, хотя причины раскола не были доподлинно известны вплоть до того, как 18 лет спустя была опубликована биография бывшей жены Брэндена Барбары. Позже Брэнден стал автором бестселлеров на тему самоуважения.
За последние полвека никто не сделал больше Айн Рэнд для привития людям идеалов свободы. Утверждается, что каждый год продается не менее 300 000 экземпляров ее книг, хотя они не рекламируются и не включаются профессорами колледжей в обязательную программу для чтения. Более того, большинство интеллектуалов объявило ее произведения никуда не годными. Ее сохраняющаяся популярность — удивительный феномен.
Любопытно, что книги Рэнд, несмотря на их огромное влияние, имели ограниченное воздействие за пределами англоязычного мира. Самой успешной из них остается «Источник», изданный на французском, немецком, норвежском, шведском и русском языках. Роман «Мы, живые» доступен во французском, немецком, греческом, итальянском и русском изданиях, но его продажи в пять раз меньше. Единственное зарубежное издание «Атланта» — немецкое [со времени написания статьи роман вышел и по-русски. — Примеч. пер.]. Невероятно, но он никогда не издавался в Англии. «Гимн» до сих пор не переведен на иностранные языки, хотя сейчас готовятся французское и шведское издания. Пожалуй, это подтверждает тот факт, что Америка остается мировым очагом грубого индивидуализма.
Последние годы
Рэнд, Патерсон и Лэйн практически не соприкасались друг с другом. В 1940-е годы между Рэнд и Патерсон, женщинами с непростым характером, произошел резкий раскол; после издания «Атланта» Патерсон предприняла попытку примирения, но безуспешно. По-видимому, дружба Патерсон с Лэйн закончилась своего рода интеллектуальным диспутом. Патерсон, страдавшая подагрой и другими недугами, переехала к двум из оставшихся у нее друзей — Тэду и Мюриэль Холл (Hall) в Монтклер, Нью-Джерси. Там она умерла 10 января 1961 года в возрасте 74 лет. Она была похоронена в безымянной могиле.
Между Рэнд и Лэйн произошел раскол по вопросу религии. Хотя Лэйн всю жизнь вела бурную активность — в 1965 году журнал Woman’s Day отправил ее своим корреспондентом во Вьетнам — она с удовольствием проводила время в своем загородном доме в Дэнбери, штат Коннектикут. 29 ноября 1966 года она испекла хлеба на несколько дней вперед и поднялась в спальню. Она уснула и не проснулась. Ей было 79 лет. Ее близкий друг и распорядитель ее творческого наследия Роберт Макбрайд (MacBride) привез ее прах в Мэнсфилд, Миссури, где она теперь покоится рядом с родителями. Макбрайд установил ей простое надгробье с цитатой из Томаса Пейна: «Армия принципов проникнет туда, куда не проникнуть армии солдат. Ни Ла-Маншу, ни Рейну не остановить ее продвижение. Она пройдет до края земли, и покорит всех».
Рэнд поссорилась со многими из своих друзей и последние годы провела в уединении. Она перенесла операцию в связи с раком легкого. После смерти Фрэнка О’Коннора в ноябре 1979 года она еще больше замкнулась в себе, забыв о том, что ее идеи вдохновляли миллионы. Однако два года спустя ей довелось увидеть приятное зрелище: предприниматель Джеймс Блэнчард (Blanchard) заказал для нее частный поезд из Нью-Йорка в Новый Орлеан, где 4000 человек приветствовали ее как пламенную защитницу свободы.
Сердце Рэнд начало сдавать в декабре 1981 года. Она продержалась еще три месяца, попросив своего ближайшего соратника Леонарда Пейкоффа (Peikoff) закончить ряд ее проектов. Она умерла в своей манхеттенской квартире на 34-й улице 6 марта 1982 года и была погребена рядом с О’Коннором в Валхалле, штат Нью-Йорк. Около 200 человек возложили цветы на ее гроб. Ей было 77 лет.
Рэнд, Патерсон и Лэйн, при всей своей несомненной эксцентричности, были настоящим чудом. Они появились из ниоткуда, смело бросив вызов испорченному коллективистскому миру. Они в одиночку добились успеха. Они утвердили моральный императив свободы. Они показали, что возможно все.
3 апреля 2009 Впервые: Rose Wilder Lane, Isabel Paterson, and Ayn Rand: Three Women Who Inspired the Modern Libertarian Movement // Freeman, May 1996
inliberty
read more...
Не существует успешных реформ, навязанных извне
Архитектор системы валютного администрирования Болгарии, старший научный сотрудник Института Катона Стив Хэнке перечисляет практические шаги к реформированию болгарской экономики и финансовой системы, применимые в любой другой стране с переходной экономикой.
Вопрос: Почти четыре года назад в вашем манифесте о рыночных реформах вы заявили, что Болгария все еще не является страной с рыночной экономикой. Какие изменения произошли с тех пор и какие проблемы для Болгарии все еще предстоит преодолеть?
С. Х.: Болгария приобрела официальный статус страны с рыночной экономикой, что само по себе говорит о переменах. Однако это изменение статуса степенис вязано с политической конъюнктурой, а не с экономическими изменениями. Исходя из стандартной методики измерения экономической свободы у Болгарии относительно низкий показатель. Интересно отметить, что высокий статус Болгарии в основном является результатом высоких баллов, которые Болгария получает за свою платежеспособную конвертируемую национальную валюту, что было достигнуто благодаря введению управляющей структуры, действующей по принципу системы валютного администрирования. Вместо того, чтобы объявить Болгарию страной с рыночной экономикой, как это сделали политики, я бы просто сказал, что Болгария за последние четыре года продемонстировала устойчивый прогресс на пути к становлению рыночно-ориентированной модели экономики.
Однако перед Болгарией стоят все те же вызовы, о которых я говорил в своем манифесте, представленном на Инвестиционном Форуме 2002 в Софии. Решение этих проблем я вижу в следующем:
1. Необходимо создать структурированную и открытую финансовую систему. В Болгарии не хватает финансовых институтов для того, чтобы гарантировать контроль за бюджетным дефицитом и правительственными расходами. Для упорядочения финансовой системы правительству Болгарии необходимо начать публиковать национальную систему счетов, которая включает в себя баланс активов и пассивов и ежегодный кумулятивный отчет о производственных расходах. Эти финансовые отчеты должны соответствовать международным стандартам отчетности и пройти проверку независимых аудиторов. Помимо всего прочего, эти финансовые реформы снизят уровень растрат, мошенничества и коррупции.
2. Необходимо ввести принцип квалифицированного большинства при голосовании по важным вопросам финансовой политики, таких как повышение налогов или введение мер, ведущих к возникновению бюджетного дефицита. Квалифицированное большинство используется во многих странах при принятии важных решений. Голосование по этому принципу защищает «меньшинство» от возможной тирании простого «большинства».
Принятие решений квалифицированным большинством является особенно важным для защиты меньшинства в таких странах как Болгария, где демократический процесс проходит в условиях еще только развивающегося правового регулирования.
3. Необходимо упростить налоговую систему и понизить налоговые ставки. Налоговая система в Болгарии слишком запутана и ставки налогообложения слишком высоки. В результате нарушаются экономические инициативы и экономика несет неопраданные нагрузки. Неудивительно, что коррупция широко распространена, и процветает теневая экономика. Для реформы налоговой системы Болгарии необходимо ввести фиксированный подоходный налог, т.е. использовать единую низкую ставку налогообложения применительно к частным и корпоративным доходам.
4. Необходимо приватизировать правовое регулирование коммерческой области. Правовая и судебная системы Болгарии на настоящее время являются ненадежными и не соответствуют стандартам рыночной экономики. Отчасти поэтому коррупция широко распространена, имущественные и договорные права недостаточно защищены им следует. Такая ситуация неприемлема. В конечном счете, эффективное правовое регулирование, которое включает в себя охрану имущественных и договорных прав, является основой для всех частных взаимоотношений и любого разумного социального устройства.
Для коммерческой деятельности, включающей использование частной собственности и договорных отношений, существует надежная и недорогая альтернатива государственной монополии на правовую систему. История дает много примеров правовых режимов, которые были созданы и управлялись частными структурами. Действительно, коммерческое право зародилось в структурах исключительно частного порядка — купеческих гильдиях средневековой Европы. Lex mercatoria — право, регулирующее отношения между коммерческими торговыми субъектами, являлось созданной и управляемой на частной основе системой, в основе эффективности которой лежало право суверена к принуждению. И по сей день, частный арбитраж под эгидой Международной Торговой Палаты в Париже служит примером такой системы. Болгарии необходимо приватизировать коммерческое законодательство. Данная политика привела бы к быстрому укреплению доверия и значительному улучшению показателей экономической свободы в Болгарии.
Вопрос: Одобряете ли вы решимость правительства окращать бюджетные выделения на социальный программы для населения? Считаете ли вы, что Центральному Банку необходимо принять дополнительные меры для ограничения банковского кредитования?
С.Х.: Я не знаю точно, что означают слова «социальные обязательства». Это одно из тех расплывчатых понятий, которые используются политиками для оправдания постоянного увеличения числа государственных программ и расходов. Общество должно (и так оно и делает) проявлять озабоченность, когда политики играют такими терминами, как «социальные обязательства». Действительно, именно по этой причине население Болгарии продолжает относится скептически к новому правительству. Для того, чтобы завоевать доверие своих граждан, новое правительство должно доказать свою приверженность открытой бюджетной политике и контролю над расходами. Если оно потерпит неудачу в бюджетной сфере, то оно не сможет собрать достаточную поддержку населения для развития и поддержания реформ.
Кроме того, если нельзя будет контролировать расходы правительства, то придется поднять настоящие и будущие налоги, а более высокие налоги являются куда более губительными, чем обычно считается. К примеру, в США стоимость каждого дополнительного доллара налоговых доходов составляет 2,75 доллара — не один доллар. Следовательно, для того чтобы оправдать каждый дополнительный доллар правительственных расходов (налогообложение), эти расходы должны приносить больше чем 2.75 доллара прибыли. В США тяжело представить какую-либо правительственную программу, где каждый дополнительный доллар доходов приносил бы больше 2.75 долларов прибыли!
Что касается вашего вопроса по поводу Национального Банка Болгарии и дополнительных мер по ограничению банковского кредитования, я затронул данный вопрос в статье, опубликованной в Central Banking за август 2003 г. В данной статье я предсказывал, что манипулирование «финансовым резервом» правительства приведет к буму кредитования. Счет финансового резерва представляет собой ряд правительственных вкладов, которые распределены между Национальным Банком Болгарии и местными коммерческими банками. Вклады, которые находятся в Национальном Банке Болгарии, считаются частью ее кредитно-денежной основы. Соответственно, Национальный Банк Болгарии должен обеспечивать наличие соответствующего количества иностранных валютных резервов для поддержки этих вкладов. Поскольку по усмотрению правительства финансовый резерв может быть свободно перемещен между Национальным Банком Болгарии и коммерческими банками (где нет необходимости полностью поддерживать задолженность за счет иностранных валютных резервов), он является инструментом правительственной кредитной политики.
Для того, чтобы решить эту так называемую проблему (чрезмерный рост кредитов), необходимо вывести из обращения счет финансового резерва. Необходимо поместить иностранные валютные резервы, отпущенные Национальным Банком в пользу правительства, на счет иностранного коммерческого банка, а не болгарских банков. Такие меры положат конец манипуляции внутренним кредитом посредством правительственного финансового резерва.
Вопрос: Исходя из вашего опыта в Сербии и Боснии, думаете ли вы, что ЕС является единственным гарантом стабильного и демократического политического развития и рыночной экономики для западных балканских стран и региона в целом?
С.Х.: Не думаю. Стабильность и процветание на Балканах будет зависеть от установления свободной рыночной экономики и свободной торговли, обеспеченной правовым регулированием. По поводу последнего необходимо подчеркнуть, что большинство людей не осознают, что правовое регулирование, в правильном понимании его значения, в первую очередь нацелена на защиту личности и собственности от государства.
Когда разговор заходит о свободных рынках и торговле, а также о правовом регулировании, я не считаю, что следует полагаться на ЕС, чтобы показать этим государствам хороший пример. Каждая страна на Балканах должна привести в порядок свои внутренние дела и ввести собственный курс либеральных экономических реформ и установить правовое регулирование. Возьмем, например, Черногорию. В 1999 г. я был советником президента Джукановича. В то время правительство хотело ввести экономическую политику, которая была бы независима от Сербии. Для этого, Черногория, помимо всего прочего, отказалась от непрочного югославского динара и заменила его немецкой маркой, которая была впоследствии заменена на евро. Это удачное изменение не было инициировано мандатом ЕС. На самом деле ЕС был против шагов Черногории по направлению к независимой экономической политике.
Вопрос: Для всех стран региона ЕС представляет собой своеобразную путеводную звезду,важнейшее направление внешней политики и наилучший сценарий на будущее. Однако что для этих стран могло бы быть наихудшим сценарием?
С.Х.: Вы имеете в виду, что зависимость Балканских стран от лидеров ЕС была бы наилучшим сценарием? Я не думаю, что это так. Мое мнение может подтвердить один недавний пример. Фрэнсис Ламоре, который был до недавнего времени Генеральным Директором по транспорту и энергетики в Европейской Комиссии, утверждал, что его самым большим достижением было увеличение числа страниц в законодательстве ЕС по энергетики и транспорту с 3782 в 1999 г. до 9682 в 2004 г. Учитывая, что экономика стран Западной Европы сгибается под тяжестью государственного регулирования, я всегда удивляюсь, когда считается, что ЕС должен обеспечить роль маяка на пути экономических реформ и модернизации.
Необходимо учесть один простой факт: не существует успешных крупных реформ, увеличивших свободу и экономическую независимость какой-либо страны, которые были навязаны извне. Китай, Чили, Новая Зеландия, Великобритания, Ирландия и Эстония в различной степени представляют собой успешные примеры, и ни в одной из этих стран не было программ, навязанных со стороны какого- либо сильного государства или крупной организации, которые бы диктовали, что делать. МВФ не был вовлечен ни в одну из крупных реформ в странах, которые я только что перечислил. Реформы там были успешны, поскольку проводились в виде политического курса, адаптированного под потребности населения и поддерживаемые этим населением. Следует отметить, что важные реформы для каждой конкретной страны могут проводится как резко, так и постепенно. В рамках недавних либеральных реформ в Словакии министр финансов Иван Микло хотел модернизировать Министерство финансов. Целью господина Микло было ввести в Министерство принципы функционирования частного сектора. Он нанял консультантов из частного сектора и исполнил их рекомендации, включавшие сокращение штата работников с 800 до 250 и увеличение зарплаты оставшихся работников на 30%. Это привело к более качественной и вместе с тем экономичной работе Министерства.
Вопрос: Разделяете ли Вы всеобщий пессимизм по поводу неудачи Дохийского раунда переговоров по свободной торговле в Гонконге? Как это отразится на формирующихся рынках, например в Юго-Восточной Европе?
С.Х.: Я думаю, что переговоры в Гонконге в конечно итоге завершились неудачей и провалом — говоря Вашими словами. Однако, политики в своих выступлениях утверждают, что переговоры явились значительным успехом. Я думаю, что для стран с формирующимися рыночными системами, провал переговоров не является обнадеживающим фактором в целом, особенно для сельскохозяйственного сектора. Очевидно, это не приведет к либерализации сельскохозяйственной торговли. Самый лучший способ добиться свободной торговли для каждой страны — это последовать примеру Гонконга и в одностороннем порядке ввести политику свободной торговли и устранить все торговые барьеры.
9 февраля 2006
read more...
Вопрос: Почти четыре года назад в вашем манифесте о рыночных реформах вы заявили, что Болгария все еще не является страной с рыночной экономикой. Какие изменения произошли с тех пор и какие проблемы для Болгарии все еще предстоит преодолеть?
С. Х.: Болгария приобрела официальный статус страны с рыночной экономикой, что само по себе говорит о переменах. Однако это изменение статуса степенис вязано с политической конъюнктурой, а не с экономическими изменениями. Исходя из стандартной методики измерения экономической свободы у Болгарии относительно низкий показатель. Интересно отметить, что высокий статус Болгарии в основном является результатом высоких баллов, которые Болгария получает за свою платежеспособную конвертируемую национальную валюту, что было достигнуто благодаря введению управляющей структуры, действующей по принципу системы валютного администрирования. Вместо того, чтобы объявить Болгарию страной с рыночной экономикой, как это сделали политики, я бы просто сказал, что Болгария за последние четыре года продемонстировала устойчивый прогресс на пути к становлению рыночно-ориентированной модели экономики.
Однако перед Болгарией стоят все те же вызовы, о которых я говорил в своем манифесте, представленном на Инвестиционном Форуме 2002 в Софии. Решение этих проблем я вижу в следующем:
1. Необходимо создать структурированную и открытую финансовую систему. В Болгарии не хватает финансовых институтов для того, чтобы гарантировать контроль за бюджетным дефицитом и правительственными расходами. Для упорядочения финансовой системы правительству Болгарии необходимо начать публиковать национальную систему счетов, которая включает в себя баланс активов и пассивов и ежегодный кумулятивный отчет о производственных расходах. Эти финансовые отчеты должны соответствовать международным стандартам отчетности и пройти проверку независимых аудиторов. Помимо всего прочего, эти финансовые реформы снизят уровень растрат, мошенничества и коррупции.
2. Необходимо ввести принцип квалифицированного большинства при голосовании по важным вопросам финансовой политики, таких как повышение налогов или введение мер, ведущих к возникновению бюджетного дефицита. Квалифицированное большинство используется во многих странах при принятии важных решений. Голосование по этому принципу защищает «меньшинство» от возможной тирании простого «большинства».
Принятие решений квалифицированным большинством является особенно важным для защиты меньшинства в таких странах как Болгария, где демократический процесс проходит в условиях еще только развивающегося правового регулирования.
3. Необходимо упростить налоговую систему и понизить налоговые ставки. Налоговая система в Болгарии слишком запутана и ставки налогообложения слишком высоки. В результате нарушаются экономические инициативы и экономика несет неопраданные нагрузки. Неудивительно, что коррупция широко распространена, и процветает теневая экономика. Для реформы налоговой системы Болгарии необходимо ввести фиксированный подоходный налог, т.е. использовать единую низкую ставку налогообложения применительно к частным и корпоративным доходам.
4. Необходимо приватизировать правовое регулирование коммерческой области. Правовая и судебная системы Болгарии на настоящее время являются ненадежными и не соответствуют стандартам рыночной экономики. Отчасти поэтому коррупция широко распространена, имущественные и договорные права недостаточно защищены им следует. Такая ситуация неприемлема. В конечном счете, эффективное правовое регулирование, которое включает в себя охрану имущественных и договорных прав, является основой для всех частных взаимоотношений и любого разумного социального устройства.
Для коммерческой деятельности, включающей использование частной собственности и договорных отношений, существует надежная и недорогая альтернатива государственной монополии на правовую систему. История дает много примеров правовых режимов, которые были созданы и управлялись частными структурами. Действительно, коммерческое право зародилось в структурах исключительно частного порядка — купеческих гильдиях средневековой Европы. Lex mercatoria — право, регулирующее отношения между коммерческими торговыми субъектами, являлось созданной и управляемой на частной основе системой, в основе эффективности которой лежало право суверена к принуждению. И по сей день, частный арбитраж под эгидой Международной Торговой Палаты в Париже служит примером такой системы. Болгарии необходимо приватизировать коммерческое законодательство. Данная политика привела бы к быстрому укреплению доверия и значительному улучшению показателей экономической свободы в Болгарии.
Вопрос: Одобряете ли вы решимость правительства окращать бюджетные выделения на социальный программы для населения? Считаете ли вы, что Центральному Банку необходимо принять дополнительные меры для ограничения банковского кредитования?
С.Х.: Я не знаю точно, что означают слова «социальные обязательства». Это одно из тех расплывчатых понятий, которые используются политиками для оправдания постоянного увеличения числа государственных программ и расходов. Общество должно (и так оно и делает) проявлять озабоченность, когда политики играют такими терминами, как «социальные обязательства». Действительно, именно по этой причине население Болгарии продолжает относится скептически к новому правительству. Для того, чтобы завоевать доверие своих граждан, новое правительство должно доказать свою приверженность открытой бюджетной политике и контролю над расходами. Если оно потерпит неудачу в бюджетной сфере, то оно не сможет собрать достаточную поддержку населения для развития и поддержания реформ.
Кроме того, если нельзя будет контролировать расходы правительства, то придется поднять настоящие и будущие налоги, а более высокие налоги являются куда более губительными, чем обычно считается. К примеру, в США стоимость каждого дополнительного доллара налоговых доходов составляет 2,75 доллара — не один доллар. Следовательно, для того чтобы оправдать каждый дополнительный доллар правительственных расходов (налогообложение), эти расходы должны приносить больше чем 2.75 доллара прибыли. В США тяжело представить какую-либо правительственную программу, где каждый дополнительный доллар доходов приносил бы больше 2.75 долларов прибыли!
Что касается вашего вопроса по поводу Национального Банка Болгарии и дополнительных мер по ограничению банковского кредитования, я затронул данный вопрос в статье, опубликованной в Central Banking за август 2003 г. В данной статье я предсказывал, что манипулирование «финансовым резервом» правительства приведет к буму кредитования. Счет финансового резерва представляет собой ряд правительственных вкладов, которые распределены между Национальным Банком Болгарии и местными коммерческими банками. Вклады, которые находятся в Национальном Банке Болгарии, считаются частью ее кредитно-денежной основы. Соответственно, Национальный Банк Болгарии должен обеспечивать наличие соответствующего количества иностранных валютных резервов для поддержки этих вкладов. Поскольку по усмотрению правительства финансовый резерв может быть свободно перемещен между Национальным Банком Болгарии и коммерческими банками (где нет необходимости полностью поддерживать задолженность за счет иностранных валютных резервов), он является инструментом правительственной кредитной политики.
Для того, чтобы решить эту так называемую проблему (чрезмерный рост кредитов), необходимо вывести из обращения счет финансового резерва. Необходимо поместить иностранные валютные резервы, отпущенные Национальным Банком в пользу правительства, на счет иностранного коммерческого банка, а не болгарских банков. Такие меры положат конец манипуляции внутренним кредитом посредством правительственного финансового резерва.
Вопрос: Исходя из вашего опыта в Сербии и Боснии, думаете ли вы, что ЕС является единственным гарантом стабильного и демократического политического развития и рыночной экономики для западных балканских стран и региона в целом?
С.Х.: Не думаю. Стабильность и процветание на Балканах будет зависеть от установления свободной рыночной экономики и свободной торговли, обеспеченной правовым регулированием. По поводу последнего необходимо подчеркнуть, что большинство людей не осознают, что правовое регулирование, в правильном понимании его значения, в первую очередь нацелена на защиту личности и собственности от государства.
Когда разговор заходит о свободных рынках и торговле, а также о правовом регулировании, я не считаю, что следует полагаться на ЕС, чтобы показать этим государствам хороший пример. Каждая страна на Балканах должна привести в порядок свои внутренние дела и ввести собственный курс либеральных экономических реформ и установить правовое регулирование. Возьмем, например, Черногорию. В 1999 г. я был советником президента Джукановича. В то время правительство хотело ввести экономическую политику, которая была бы независима от Сербии. Для этого, Черногория, помимо всего прочего, отказалась от непрочного югославского динара и заменила его немецкой маркой, которая была впоследствии заменена на евро. Это удачное изменение не было инициировано мандатом ЕС. На самом деле ЕС был против шагов Черногории по направлению к независимой экономической политике.
Вопрос: Для всех стран региона ЕС представляет собой своеобразную путеводную звезду,важнейшее направление внешней политики и наилучший сценарий на будущее. Однако что для этих стран могло бы быть наихудшим сценарием?
С.Х.: Вы имеете в виду, что зависимость Балканских стран от лидеров ЕС была бы наилучшим сценарием? Я не думаю, что это так. Мое мнение может подтвердить один недавний пример. Фрэнсис Ламоре, который был до недавнего времени Генеральным Директором по транспорту и энергетики в Европейской Комиссии, утверждал, что его самым большим достижением было увеличение числа страниц в законодательстве ЕС по энергетики и транспорту с 3782 в 1999 г. до 9682 в 2004 г. Учитывая, что экономика стран Западной Европы сгибается под тяжестью государственного регулирования, я всегда удивляюсь, когда считается, что ЕС должен обеспечить роль маяка на пути экономических реформ и модернизации.
Необходимо учесть один простой факт: не существует успешных крупных реформ, увеличивших свободу и экономическую независимость какой-либо страны, которые были навязаны извне. Китай, Чили, Новая Зеландия, Великобритания, Ирландия и Эстония в различной степени представляют собой успешные примеры, и ни в одной из этих стран не было программ, навязанных со стороны какого- либо сильного государства или крупной организации, которые бы диктовали, что делать. МВФ не был вовлечен ни в одну из крупных реформ в странах, которые я только что перечислил. Реформы там были успешны, поскольку проводились в виде политического курса, адаптированного под потребности населения и поддерживаемые этим населением. Следует отметить, что важные реформы для каждой конкретной страны могут проводится как резко, так и постепенно. В рамках недавних либеральных реформ в Словакии министр финансов Иван Микло хотел модернизировать Министерство финансов. Целью господина Микло было ввести в Министерство принципы функционирования частного сектора. Он нанял консультантов из частного сектора и исполнил их рекомендации, включавшие сокращение штата работников с 800 до 250 и увеличение зарплаты оставшихся работников на 30%. Это привело к более качественной и вместе с тем экономичной работе Министерства.
Вопрос: Разделяете ли Вы всеобщий пессимизм по поводу неудачи Дохийского раунда переговоров по свободной торговле в Гонконге? Как это отразится на формирующихся рынках, например в Юго-Восточной Европе?
С.Х.: Я думаю, что переговоры в Гонконге в конечно итоге завершились неудачей и провалом — говоря Вашими словами. Однако, политики в своих выступлениях утверждают, что переговоры явились значительным успехом. Я думаю, что для стран с формирующимися рыночными системами, провал переговоров не является обнадеживающим фактором в целом, особенно для сельскохозяйственного сектора. Очевидно, это не приведет к либерализации сельскохозяйственной торговли. Самый лучший способ добиться свободной торговли для каждой страны — это последовать примеру Гонконга и в одностороннем порядке ввести политику свободной торговли и устранить все торговые барьеры.
9 февраля 2006
read more...
Подписаться на:
Сообщения (Atom)