Мы умрем, а они останутся

Галина Еселева тридцать лет преподает русский язык и литературу в знаменитой 2-й школе. Лев Альтшулер двадцать пять лет преподает математику в знаменитой 57-й. Кроме этих невеселых достижений, они еще и двадцать лет женаты, так что степень нашего сочувствия достигает прямо-таки астрономических масштабов. Мы решили, что не вправе просто поддержать этих людей и что надо выведать об их странной, специфической профессии все, чего не показывают по телевизору и не обсуждают в Интернете. Расспросить не о педофилии на производстве, а о том, как на самом деле протекает их никому не интересная жизнь. И можно ли вообще считать это жизнью. Полученный ответ печатаем в форме семейного диалога.
Будни
Л. А.: Восьмиклассники сегодня притащили в класс попугая. У них были в кабинете два попугая, но оба подохли. Теперь принесли нового. Так все вроде ничего, но он сегодня вдруг начал говорить. Целый день говорил: «Химичка – дура! Химичка – дура!»
Г. Е.: А если зайдет химичка?
Л. А.: Он у них в кабинете сидит, не зайдет.
Г. Е.: А у меня на уроке однажды сидела крыса. Она, правда, не разговаривает. А рыбок можно держать?
Л. А.: Рыбки молчат, ничего. А птички чирикают. У меня на урок, слава богу, никаких животных не приносят.
Г. Е.: Но ты же не выгонишь, если принесут…
Л. А.: Скажу: «Неси обратно». Ученица принесла мышь один раз, это давно было. Мертвую.
Г. Е.: А ко мне сегодня пришли десятиклассники и ревниво сказали: «Почему в 11-х классах есть дополнительные занятия, после уроков вы с ними все время. А с нами?»
Л. А.: Ты бы сказала по Библии: «Я люблю не всех». А мне вот навесили вечернюю математическую школу, шестой класс. Страшное дело. Я никогда не учил маленьких детей.
Г. Е.: Средняя школа – это самое страшное, что может быть. Я вот с тоской думаю, что на будущий год мне придется брать седьмой класс. У меня от этого сжимаются сердце и все остальные органы. Потому что я больше всего на свете боюсь вот эту вот массу. Они все бегают, бегают и слов человеческих не понимают.
Начало
Л. А.: Я в школе просто так подвизался. Думал, смогу и там работать, и в аспирантуре преподавать, и наукой заниматься. Поискал-поискал, нашел одну школу на Таганке, устроился на испытательный срок. Тогда легко было: я говорил, что из учительской семьи, и это действовало. Сейчас на это никто не клюнет. В общем, дети меня «сожрали», и я ушел. А в 1986 году меня позвали в 57-ю школу, однокурсник там работал. И дали мне новый класс, восьмой. Мой первый класс.
Г. Е.: А я пришла работать плача. Я в школу попала в 1979 году по распределению после пединститута. Я не собиралась работать в школе ни одной секунды. Пошла в пед, чтобы просто получить филологическое образование и пойти в газету «Советская культура». У меня там и место было присмотрено в отделе писем. Но было обязательное распределение – три года работы в школе. И в газете мне сказали: «Если вы выиграете суд и докажете, что вам непременно надо работать в газете, а не в школе, мы вас возьмем». Я заплакала. Но мама сказала: «Распределение – значит распределение. Скажи еще спасибо, что тебя в Москве оставляют». И я надела самую красивую вещь в гардеробе – вельветовые коричневые брюки – и блузку. И пошла в школу, куда меня распределили. Пришла к директору и говорю: «Здравствуйте». А она начала орать, как я смею в таком виде являться на работу. «В брюках! В брюках!». Ее через год сняли, она оказалась алкоголичкой.
Л. А.: А я в 57-й школе начал ходить в джинсах. Директор меня вызвал и говорит: «Ты человек не школьный. Нехорошо ходить в джинсах». И я перестал. Костюмчик купил. В классе сразу зашептались: «Лев Давыдыч в новом костюме!»
Г. Е.: В общем, было 31 августа – последний день устройства на работу. Я позвонила маме, она сказала: «Иди в школы, которые рядом с домом. Может, возьмут. И я пошла во вторую. Там была директор по фамилии Книга. Я пришла и говорю: «Не нужна ли вам учительница русского языка и литературы?». А Книга, оказывается, очень хотела в отпуск и как заорет: «Нужна! Нужна! Нужна!». И мне сразу отдали все выпускные классы, четыре штуки! А мне 23 года.
Л. А.: А у меня всего два класса было, восьмой и девятый. В девятом был жуткий конфликт с родителями и учениками. Родители начали говорить: «У вас в классе списывают поголовно!». И я начал писать по шесть вариантов! Чтобы не списывали…
Г. Е.: В обычной школе больше двух вариантов не дают, от силы три. Я могла давать четыре. Но шесть! А ты же еще от руки писал…
Л. А.: И с детьми был конфликт. Срывают уроки, острят. «Сейчас, дети, треугольник заштрихуем!» – «Лучше мелом, Лев Давыдыч!»
Г. Е.: А меня никогда не доводили. Никогда. Хотя нового учителя всегда «пробуют». Надо же проверить.
Л. А.: И если он истерик, то конец. Спиной к классу никогда нельзя поворачиваться – что-нибудь скажут, виновного не найдешь. Это не то чтобы неписаный закон, но вообще лучше не поворачиваться.
Г. Е.: У меня один мальчик в первый год заорал: «Я ее придушу!» (это про меня). Я струхнула, но урок-то надо продолжать.
Л. А.: В 90-е годы я как-то написал на доске: «Определение площади». Прихожу с перемены – подписали: «Красной». Я психанул. А что такого? Ушел в учительскую, сижу. Прибегают двое: «Извините, пожалуйста».
Г. Е.: Сейчас все менее изысканно. Просто учитель обращается, а ученики – о своем, о девичьем…
Л. А.: Я через несколько лет работы хотел уходить. Нашел рядом с домом школу, но меня директор уговорил. И еще класс все-таки был хороший. И я уже сам стал классы набирать, это легче.
Г. Е.: Я быстро привыкла, но все ждала, когда уйду. Три года прошли, но мне вдруг понравилось. Когда дети к тебе хорошо относятся, как уйти? А там уже следующий класс.
Л. А.: В общем, я сознательно в школу пошел.
Г. Е.: А я – бессознательно.
Г. Е.: За тридцать лет, если посчитать, через меня прошло где-то порядка шестисот человек.
Л. А.: А я двадцать пять лет работаю, значит, где-то человек пятьсот.
Г. Е.: На самом деле это не так много.
Л. А.: Я каждый выпуск, каждые четыре года, чувствую, как приближаюсь к финишной черте. К моменту, когда я кончу работать. Или я заболею, или уйду на пенсию, или просто перестану преподавать. Вот четыре года прошло, я выпускаю класс, куда вкладываю душу, – и опять набирать. И я понимаю, что через четыре года мне уже будет 65 лет, а еще через четыре – 69 и так далее. Я так считаю свой возраст.
Г. Е.: Считается, что нам надо выходить на пенсию, когда наступает пенсионный возраст плюс пять–семь лет.
Л. А.: Нельзя уходить! Вот мой отец ушел и очень быстро умер.
Г. Е.: Вообще да, учителям уходить опасно. Вот моей коллеге 75, она уже совсем было собралась уходить, а потом вдруг сказала: «Если я останусь дома, я умру». Это правда. У нас очень жесткий ритм жизни. Представь себе, если человек 30 лет подряд встает в полседьмого утра и уже в полдевятого он должен быть в тонусе и начинать день. И кто бы к нему ни подошел – какой-нибудь дурачок маленький – он все равно должен ему отвечать.
Л. А.: Да, у меня девочка одна любит вопросы задавать. Подходит, спрашивает: «Лев Давыдыч, почему паста трехслойная, как это делается?». Я ее к физику отправляю, она говорит: «А он мне не ответил!»
Дети вчера и сегодня
Л. А.: В целом детей-математиков сейчас все меньше и меньше. В 80-е, 90-е годы дети были гораздо сильнее. Геометрия как культура исчезает. Только мы, матшколы, еще кое-как ее поддерживаем, а в общеобразовательной школе геометрия погибла, все! Она там на нуле. Прежде всего из-за учителей, которые сами на этот предмет положили с прибором. А дети сейчас прагматичные. Вот алгебра нужна, они понимают: экономика будет, там считать нужно. А геометрия для чего? Кому нужна эта твоя теорема Фалеса? Они не хотят ее учить, им неинтересно. Я их силком заставляю. В матклассах еще могу заставить, это профильный предмет. Вот недавно как раз орал: «Если бы моя воля, я бы от вас отказался», – и т. д. Вообще, на детей орать нельзя – в циркуляре так написано. Но я не на детей… Я так, на ситуацию.
Г. Е.: Нынешние дети сами знают, чему им надо учиться, а чему не надо. Есть предметы для них престижные, а есть не престижные. Эти дети требуют четких и определенных формулировок. Они не терпят никакой многозначности, в литературе их раздражает обилие неуместных, на их взгляд, деталей. Если раньше я могла давать в аудиторию какие-то вопросы для дискуссии и с удовольствием при ней присутствовать, то сегодня мой вывод для них гораздо важнее. Они должны услышать правильный ответ из моих уст, зафиксировать его и все. А дискутировать, догадываться, искать ответ – этого нет. Проблема еще и в том, что гуманитарные предметы требуют эмоционального фона. А он очень изменился, его почти нет. Мне трудно представить, что большая часть моих нынешних учеников может расстроиться, заплакать над книжкой. Они почти не рефлексируют.
Об исключениях
Л. А.: Обычно всех, кого из-за тебя исключили, помнишь. Это уникальное явление.
Г. Е.: Конечно, это как у врачей погибают больные. Каждого помнишь. У меня за тридцать лет человек пятнадцать наберется.
Л. А.: Пятнадцать человек?! Ну, ты стерва… У меня человек пять–семь от силы.
Г. Е.: А что делать, если ребенок не может обучаться по этой программе? Я тогда начинаю советовать родителям: «Мне кажется, что лучше вам оставить нас. Зачем вы посетили нас?» – и т. д.
О домашних заданиях и утренней гимнастике
Г. Е.: Есть определенный циркуляр. Там указано количество часов, которое дети должны потратить на самостоятельное изучение конкретного предмета.

Л. А.: Мне объясняли так: на дом можешь задать в три раза больше, чем сделано на уроке. Вот сделали два примера, шесть – на дом.
Г. Е.: Значит, у тебя очень плохой урок. Должно быть наоборот – на уроке шесть примеров, а на дом – два.
Л. А.: Здрасьте! Как это я так в матклассе задам? Нет, в спецклассах все по-другому.
Г. Е.: Ты просто из каменного века и никаких циркуляров не читал, слава тебе господи. Есть санитарные нормы, которые определяют количество часов в неделю. Вот мы посылаем свое расписание в округ, а нам говорят: «Вы что, с ума сошли? В седьмом классе в неделю в школе не должно быть больше 34 часов. А у вас 36. Снимайте, что хотите». От кого эти два часа откусить? От физкультуры? Это святое! Скорее уж от литературы как раз откусят.
Л. А.: Физкультура – да. Ты вспомни про гимнастику, о которой полгода назад орали… Было объявлено, что во всех школах надо проводить утром перед уроками гимнастику. У нас сделали три звонка утром, как в театре: без десяти девять, без пяти и в девять ровно. Первый звонок – на гимнастику. Директор ходил, проверял. Приезжали из города, проверяли. По «Эху Москвы» говорили. Я помню, и сам от пола с детьми отжимался. А потом все затихло.
Г. Е.: Я думаю, некоторые директора таким образом баллы школе зарабатывали.
О зарплате учителя и льготах
Л. А.: Во-первых, есть базовая ставка, она зависит от твоего разряда. Если разряд высший, 14-й, – это тысяч 30–40.
Г. Е.: Если работаешь в гимназии или лицее, тебе платят еще 15 % за то, что ты работаешь в лицее. Потом, за проверку тетрадей платят 20 % от ставки, причем только словесникам и математикам. Они проверяют больше всех. У меня сейчас пять классов, в каждом два предмета – всего 200 тетрадей. В неделю я в каждом классе даю минимум по две работы. Значит, до четырехсот тетрадей я проверяю в неделю.
Л. А.: Потому что ты сумасшедшая! Только сумасшедший человек дает столько диктантов и контрольных. Зачем ты это делаешь?
Г. Е.: Еще доплата за кабинет. Если я отвечаю за кабинет, то материально. За сохранность столов и стульев.
Л. А.: Ой, ладно! Я тоже отвечаю. И все равно столы и стулья ломаются.
Г. Е.: Кроме того, я отвечаю за доску.
Л. А.: И что ты с ней делаешь? Это формальность!
Г. Е.: Как формальность? В районной школе за доску изувечат. Если я с родителей не слуплю за испорченное добро, мне придется отвечать самой. За классное руководство еще идет приплата, но это лужковская инициатива. И еще, между прочим, если я выхожу работать в выходной день, мне должны платить. А мне никто сроду за это не платит.
Л. А.: Отгулы полагаются, но нам их никто не дает. Вернее, мы их не берем.
Г. Е.: Вообще, учителям полагается год отпуска после десяти лет работы.
Л. А.: Да, есть такое в законодательстве. Но не даст никто. Вернее, дать, может, и дадут, но потом обратно не возьмут. И потом, чтобы этот год взять, надо судиться.
Г. Е.: Я еще не видела ни одного человека, который бы этим отпуском воспользовался.
Л. А.: Еще могут дать приплату, если ты заслуженный учитель или отличник народного образования. За это прилично платят, чуть ли не половину ставки. Но получить очень трудно. Обычно приходит разнарядка на школу: «У вас есть возможность выдвинуть двух человек». Школа выдвигает, но не факт, что человек получит этот грант.
Г. Е.: У меня еще есть какая-то небольшая сумма за то, что я всем все советую. Это называется «полставки педагога-организатора». За то, что я помогаю молодым учителям оформлять документы и т. д. Одним словом, в некоторых столичных школах учителя, если будут вкалывать всю жизнь как сумасшедшие, могут к пенсии выйти на зарплату, сравнимую с зарплатой менеджера среднего звена. Но это исключительно в Москве. В провинции учителя получают по 6–8 тысяч.
Л. А.: У них там еще могут быть огороды, наделы какие-то… А в районных московских школах получают по 30 тысяч – это максимум!
Г. Е.: А молодежь даже в лицеях и гимназиях получает мало – у них нет ни высоких разрядов, ни знаков отличия.
О правах родителей
Г. Е.: Родители, которым кажется, что их детям поставили не ту оценку, недооценили, всегда идут по одним и тем же инстанциям: завуч, директор, окружной методист, далее везде со всеми остановками. Сейчас учитель абсолютно беззащитен перед родителями. Сейчас такая ситуация, что, если на меня пожалуются, меня никто не сможет защитить. Только директор, если захочет. А если он захочет пожертвовать мною ради спокойствия школы, меня никто не спасет. Раньше существовало другое отношение к учителю. Дистанция между учителем и родителями была иной. Это не значит, что учитель был вознесен на какие-то невероятные высоты, но вот так запросто подойти к учителю и сказать: «Знаете, давайте мы еще раз посмотрим эту работку… что-то вы тут нашалили, давайте по-хорошему разберемся», – такого не могло быть. Да, были какие-то конфликты, сложности, но учитель все-таки был лицом определенного статуса. Это ощущалось. А сейчас это обслуживающий персонал. Родитель – заказчик. Учитель – исполнитель. Выдал квитанцию – и вперед.
Школа или лицей
Г. Е.: Чтобы обычная школа получила статус лицея или гимназии, надо собрать большой пакет документов.
Л. А.: Есть еще центры образования. У нас школа знаешь, как называется целиком? Государственное образовательное учреждение Центр образования (ГОУ ЦО) № 57 «Московская государственная пятьдесят седьмая школа»!
Г. Е.: А мы – лицей «Вторая школа». В отличие от районных школ, у лицеев, гимназий и центров совсем другие обязательства. В обмен на лучшее финансирование.
Л. А.: Программы специальные, большее количество часов. И потом, город смотрит, куда у нас дети поступают, какие результаты и так далее.
Г. Е.: Каждые пять лет школы проходят лицензирование. Но это такая маета, все эти подтверждения!
Л. А.: Да, нам надо писать отчеты. Филькина грамота на самом деле. Высчитывать какие-то коэффициенты качества – сколько у тебя четверочников за последние несколько лет… В некоторых школах выделяются специальные люди, которые все эти документы пишут. А мы все сами.
Г. Е.: Дети пишут «срезовые контрольные», которые отправляются на проверку – проверить «срез знаний».
Л. А.: А чем лицей от гимназии отличается, я даже не знаю.
Г. Е.: Гимназия – с пятого класса, лицей – с седьмого.
О частных школах и домашнем образовании
Л. А.: Все, кто к нам приходит после частных школ, практически ничему не обучены.
Г. Е.: Зато они все очень веселые. Во всех частных школах дети очень веселые! Что касается домашнего образования, если ты отдаешь себе отчет в том, что твой ребенок при этом не будет никак социализироваться, то вперед, приглашай учителей. Но почему нельзя просто отдать ребенка в школу?
Л. А.: Потому что его там искалечат. Я тут шел по улице мимо одной школы, из окна учительница свесилась и кричала: «Сортиры мыть заставлю!»
Г. Е.: Это в обычной искалечат. Есть еще хорошие школы, хотя и мало. Для начальной школы, я считаю, важнее всего, чтобы учительница была добрая.
Л. А.: Чтобы в начальной школе была добрая учительница, прежде всего в самой школе не должна быть сволочная атмосфера. Иначе ее доведут, она начнет огрызаться, и никакой тебе доброты.
О перспективах
Л. А.: Вот сейчас Фурсенко выступил насчет увольнения 200 тысяч лишних учителей. Самое страшное, что увольнять-то их будет школьная администрация, а не комиссия из округа или из министерства. То есть сами школы должны определить неугодных.
Г. Е.: Да, а министерство определяет только сроки.
Л. А.: Честно говоря, я думаю, что никакого сокращения не будет.
Г. Е.: Я тоже. Все эти реформы… Всегда были проверки, было дурацкое подчинение школьному совету, попечителю. Но беда в том, что все это прогрессирует.
Л. А.: Школа движется в сторону бюрократии.
Г. Е.: Получается, что школа абсолютно подчинена людям, которые не знают жизни школы.
Л. А.: Я так скажу. Вся система сейчас прогнила настолько, что, даже если во главе Минобразования станет народный учитель России Мильграм, ничего не изменится. Это бесполезно. Школа погибла здесь вместе с геометрией и всем прочим.
Г. Е.: Я так не считаю. К сожалению, сейчас все учителя, которых можно назвать хорошими, кучкуются, так сказать, в отдельно взятых школах. Потому что школа – это все же коллективное образовательное учреждение. Мне гораздо легче работать с хорошим математиком в паре, чем со средними учителями в одной параллели. Нужен хотя бы еще один сильный, харизматичный учитель в классе, где ты работаешь. Поэтому учителя собираются «в стаи» – там, где могут. И таких школ в Москве мало, с десяток. Они сильные, туда многие стремятся попасть, но это очень трудно.
Л. А.: Да, отдельные школы еще будут, как ростки, – на наш век, может, и хватит, а дальше все, конец.
ж.Смена