Суперфрикономика (Левитт, Дабнер)

"Суперфрикономика" является достойным продолжением нашумевшего бестселлера "Фрикономика". Внутри - нестандартное объяснение новых неочевидных фактов необычными экономистами. Книга максимально эпатирующая, неожиданная и провокационная. И при этом вполне серьезная. В основе странных явлений обнаруживаются вполне логичные экономические механизмы - и наоборот.
ОЗОН
Мы публикуем – впервые на русском языке – отрывок из новой книги, а также эксклюзивное интервью с одним из ее авторов – Стивеном Дабнером.

На протяжении всей книги вы выступаете последовательными сторонниками технологичного подхода к решению серьезных проблем. Именно его вы предпочитаете попыткам убедить людей изменить свое поведение и образ действий. В одном из примеров, скажем, вы рассказываете, как доступ к кабельному ТВ повлек за собой снижение уровня насилия в индийских семьях. В другом фрагменте, публикуемом нашим журналом, признаете самым эффективным способом борьбы с глобальным потеплением не попытки уговорить страны и народы сократить парниковые выбросы, а план построить трубу до небес, которая будет изрыгать в стра­то­сфе­ру тонны серы. По-вашему, факты свидетельствуют именно в пользу такого подхода?
Вы справедливо указываете на очень важное противопоставление поведенческих и научных, технологических подходов. И история свидетельствует в пользу вторых. Хотя насчет фактов – это очень сложный вопрос. Возьмем для примера еще одну описанную в книге историю – о распространении бактериальных инфекций в больницах. Если вы спросите, что оказалось эффективнее в борьбе с ними – призывы к персоналу вести себя осмотрительнее или использование технологий, то ответ очевиден: разумеется, сочетание того и другого. И выяснить, что же все-таки более эффективно, – задача, конечно, очень интересная, но чрезвычайно трудная. Думаю, что ответ на такие сложные вопросы, как борьба с преступностью, защита окружающей среды или глобальное потепление, всегда предусматривает сочетание множества различных подходов. Но главным образом в своей книге мы стремились показать, что человечество прекрасно приспособлено к решению самых сложных проблем – даже таких, которые, по мнению большинства, вообще не имеют решений. И убеждает нас в этом не столько научно-технический прогресс, сколько человеческая изобретательность и остроумие. Причем лучшие ответы на самые сложные вопросы часто приходят не из верховных штабов, призванных эти вопросы разрешать. Знаете, что лично для меня особенно важно в истории с заставками на экранах компьютеров в больнице Cedars-Sinai? (В книге описано, как врачи стали чаще мыть руки после того, как с их ладоней были взяты пробы, а увеличенные снимки кишащих на руках докторов бактерий использовались как заставки на всех компьютерах больницы. – М.И.) То, что верное решение оказалось не первым или вторым, а пятым или десятым из предложенных. Причем предложил его человек, совсем не входивший в число инициаторов борьбы за гигиену. Вот такие вещи кажутся нам особенно важными.
Вы отмечаете, что лучшие решения часто рождаются не в верховных штабах, а в мозговых центрах вроде описанной вами компании Intellectual Ventures. Однако это возможно лишь в обществах, поощряющих индивидуализм. При этом интересно, что масштабные проекты по переустройству мира предпринимаются обычно как раз тоталитарными режимами с жесткой вертикалью принятия и исполнения решений. Вам не кажется это парадоксальным?
Вы хотите сказать, что авторитарные режимы более склонны к инновационным решениям?
Нет, я хочу сказать, что в авторитарных обществах больше шансов на реализацию самых глобальных и невероятных проектов, если они приняты верховной властью. Китай в состоянии построить плотину «Три ущелья» (самая большая и дорогая плотина в истории мировой гидроэнергетики. – М.И.), переселив при этом полтора миллиона человек. А США – нет.
Ну да, это верно, в каком-то смысле отсутствие рынка подразумевает и отсутствие механизмов сопротивления. Взгляните, что вообще сейчас происходит в китайской энергетике. Можно с ходу назвать с десяток китайских проектов, гораздо более дерзких, если не сказать вызывающих, чем все, что делается в США – стране, у которой существует множество рыночных стимулов совершенствовать свою энергетическую систему. Они, например, строят множество атомных электростанций. Мы – ни единой. Так что не стоит думать, будто правительства не в состоянии принимать верные решения – их рождает не только свободный рынок и торжество индивидуализма. Просто если говорить об Америке, то здесь правительство и бюрократия, столкнувшись с необходимостью что-то решить или чем-то управлять, обычно делают это не слишком хорошо – в силу своей врожденной неэффективности. А потому людям вроде тех, что объединены в Intellectual Ventures, просто приходится быть сверхэффективными – нет другого выхода.
Мне очень понравился ваш подход к проблеме глобального потепления. Вы рассматриваете ее не как нависшую над головой угрозу, а как возможную опасность, к которой, безусловно, нужно быть готовыми, при этом ясно понимая целесообразность усилий и затрат, направленных на ее предотвращение. Мне кажется, это так очевидно и логично, что даже странно, почему эта точка зрения звучит столь редко. Ведь обычно слышишь либо о скором и неизбежном конце света, либо об обмане и тайном заговоре – в духе последнего скандала с документами из Университета Восточной Англии...
Думаю, дело тут вот в чем. Как только любая проблема попадает в политическое поле и превращается в политический вопрос, публике становятся слышны лишь самые громкие голоса. А это всегда голоса экстремистов. Именно это и происходит в нашей стране в связи с глобальным потеплением. При этом есть множество людей, всерьез работающих над решением этой проблемы. Но если вы хотите услышать их мнение, а не чьи-то истерические крики, организуйте дискуссию по вопросам энергетики и загрязнения. Ни в коем случае не употребляя слов «глобальное потепление»! Людей из Intellectual Ventures, например, как раз больше интересует энергетический аспект ситуации, ведь их решение проблемы потепления по сути очень просто и уже сформулировано.
Проект распыления в стратосфере сернистых газов с целью защиты от глобального потепления вы предлагаете назвать «Одеялом Будыко» – в честь советского ученого, первым предложившего похожую идею. Забавно, что в Москве в минувшем октябре соорудили и испытали некое устройство под названием «Люстра Чижевского». Это была смонтированная на грузовике конструкция, которой надлежало ионизировать воздух и тем избавить Москву от облаков. Впрочем, кажется, ничего не вышло.
Да-да, я слышал об этом! Москва предполагала таким образом всю зиму защищаться от снега, верно? Есть большие сомнения в эффективности этой идеи. Еще были сообщения, что Китай спровоцировал два мощнейших снегопада, которые стали следствием геоинженерных экспериментов. На самом деле они хотели вызвать дождь – а получился снег! А Уго Чавес недавно официально заявил, что лично сядет в самолет и будет сеять облака над Венесуэлой, поскольку страна страдает от засухи. Словом, есть очень-очень много аспектов этой проблемы, которые мы не затронули в своей книге. И один из них состоит в том, что если геоинженерные технологии в том или ином виде начнут использоваться, то вопрос международного контроля над ними станет едва ли не самым сложным. С другой стороны, геоинженерные технологии уже с нами. Они существуют давно, десятилетиями и даже столетиями. И вот еще что следует понимать. Если эти технологии не используются ответственными людьми, они все равно будут использованы – только уже людьми безответственными. Ведь сами по себе технологии до смешного просты.
Вы категорически не пожелали затронуть в своей книге тему кризиса. Почему?
Это просто совершенно не наше дело. Прежде всего нам интересно писать о том, о чем еще не успели написать все остальные, – и Левитт, и я полностью в этом солидарны. А кроме того, ни у одного из нас нет достаточных знаний, чтобы писать об этом. Экономика – это гигантская область, и многие из экономистов, например Левитт, вообще не занимаются макроэкономическими вопросами. Поэтому лучшее, что мы могли бы сделать, – просто описать все, что произошло. Но ведь люди ждут совсем не этого. Им хочется узнать будущее. А экономистов, которые уверены, что в силах предсказать будущее, и без нас хватает.
Что верно, то верно. Думаю, именно в этом корень наших сегодняшних проблем.
Отчасти да. Но для меня эту тему окончательно закрывает то обстоятельство, что многие умнейшие экономисты до сих пор спорят о том, полезны или вредны были интервенции президента Рузвельта в период Великой депрессии. Мне сразу становится очевидно, насколько это теоретический и в общем-то абстрактный вопрос.
Но ведь вы изучаете поведение людей и способы принятия решений. А кризис открывает самые богатые возможности для рассуждений на эту тему. Скажем, исследование «экономических пузырей»: какие люди и на какой стадии решаются инвестировать в них – это ведь абсолютно ваша тема.
Ну, разумеется, вы правы. Мне очень интересно читать на эту тему. Но вот писать самому абсолютно не хочется! Это просто не тот предмет, который заставляет меня проводить бессонные ночи в размышлениях. А если честно, никакой тайны тут на самом деле нет. Люди делают то, что делают, потому что рассчитывают получить прибыль и надеются избежать риска.
Считаете ли вы свою книгу исследованием в области бихевиористской экономики, экономики поведения в духе Дэниела Канемана? Я спрашиваю, потому что многие читатели склонны рассматривать ее лишь как собрание любопытных фактов. И все, что они выносят из чтения, – сведения вроде того, что «слоны убивают больше людей, чем акулы». Была ли у вас цель проследить механизмы принятия решений, и если да, то не беспокоит ли вас, что многие этого просто не заметили?
О нет, не беспокоит! Мне кажется, что если вы автор и вас печатают, то переживать о том, кто и что вам скажет после прочтения, просто нелепо. Если что меня и бесит всерьез, так это ситуации, когда читатель пишет петицию редактору – или, как в наши дни, комментарий в блоге, – а писатель потом начинает оправдываться: «Нет, вы неверно меня поняли, я прав, потому что имел в виду...» Да неважно все это!..
А насчет экономики поведения... Вы знаете, когда мы познакомились с Левиттом, я работал над совсем другой книгой. И это как раз была книга о бихевиористской экономике. А Левитт никогда не назовет себя бихевиористом, хотя и занимается в последнее время очень близкими вопросами. Кстати, они приятельствуют с Канеманом и очень уважают друг друга. А я восхищаюсь ими обоими и думаю, что Канеман – блестящий персонаж. И все же наша книга – скорее гибрид, смесь различных подходов. Да, мы отслеживаем поведение людей, но при этом опираемся на огромное количество примеров, взятых из реальной жизни, а не из лабораторных исследований. Именно в этом суть третьей главы книги: «почему в реальной жизни люди ведут себя не так, как в лаборатории». Нам не нравятся лабораторные исследования из-за полной искусственности атмосферы и специфического контингента людей, которые обычно участвуют в экспериментах. На основании таких исследований очень трудно сделать какие-то общие выводы, ведь если вы посмотрите, как люди ведут себя в реальной жизни, картина часто получается совсем другой. К тому же каждый раз очень многое зависит от обстоятельств конкретной жизненной ситуации... Словом, нет, я не считаю, что занимаюсь бихевиористской экономикой. Но мне не слишком важно, что думают другие по этому поводу.
Тогда позвольте сентиментальный вопрос. Люди, они, по вашему мнению, какие? Сложные и противоречивые – или легко предсказуемые в конкретной ситуации?
Думаю, верно и то и другое. Существует множество ситуаций, в которых все предсказуемо. Но есть и такие, когда все происходит... не то, чтобы вопреки здравому смыслу, но...
...но когда предсказуема именно непредсказуемость?
Нет, не совсем. Пожалуй, все-таки вопреки здравому смыслу. Только не нашему. Возьмем, например, ситуацию, когда люди говорят одно, а делают совсем другое. Большинство скажет, что это противоречит здравому смыслу. Ну а если речь идет о благотворительности или, скажем, о преступной деятельности? Тогда нас это уже совсем не удивит. То есть бывает, что вполне предсказуемые действия идут вразрез с общепринятыми представлениями... Но в конечном счете люди все-таки действительно сложны. Именно это и делает наш мир таким удивительным и прекрасным. И дело не только в том, что на свете живет множество разных людей, а еще и в том, что у всех у них существует множество различных устремлений и интересов. И это главное, в чем экономика действительно может всем нам немного помочь. Знаете, что я больше всего не люблю в политике? Изначальную установку на то, что мои интересы справедливы, а ваши – нет. Это двоичный код, черно-белый мир – ну или красно-синий, неважно. Есть только республиканцы или демократы – и все. Этот подход совершенно не учитывает огромное количество людей, чьи интересы могут не вписываться в рамки принятой нормы или быть сколь угодно асоциальны, – но кто сказал, что эти интересы неправильны? Ведь даже самые истовые либералы зачастую не в силах понять, как мыслят их оппоненты, – буквально не представляют себе, как работает голова консерватора. В этом величайший изъян политического мышления и одно из главных преимуществ мышления экономического. Да, вы можете столкнуться с разницей заявляемых и реально преследуемых интересов людей. Но не можете не оценить и не признать широты и разнообразия этих реально преследуемых интересов.
А изучение этих реально преследуемых интересов не обязательно приводит в итоге к глубокому цинизму?
Думаю, что наибольшими циниками являются как раз те люди, которые не имеют представления о всей широте возможных интересов и предпочтений. Цинизм особенно буйно расцветает в условиях недостатка информации. А чем больше вы знаете, тем менее циничны становитесь. И главный посыл нашей книги вовсе не циничен. Мы лишь хотим привлечь внимание к тому, что часто, сталкиваясь с какой-то проблемой, люди думают, что она неразрешима и дальше будет только хуже. Не отдавая себе отчета в том, что подобная проблема уже была решена великое множество раз. Люди переживают из-за загрязнения природы выхлопными газами автомобилей, забывая, что кризис загрязнения конским навозом разразился в больших городах задолго до того, как автомобили изобрели. А взять тот банальный факт, что люди до сих пор лгут и подличают? Должно ли нас печалить это обстоятельство? Или, быть может, нужно скорее радоваться тому, как редко это происходит? Знаете, иной раз, когда заходит речь о преступности в США, я невольно думаю: «Да боже мой, удивительно, почему у нас такая низкая преступность, когда есть так много возможностей для совершения преступлений». Ведь каждому из нас ежедневно представляются сотни шансов сделать что-нибудь скверное! Поэтому я думаю, что изучение поведения людей и их интересов – занятие скорее даже вдохновляющее.
Глава 5. Что общего между Элом Гором и горой Пинатубо
Фрагменты главы
Перевод ~ Галина Калашникова
Аршинные заголовки выглядели, мягко говоря, устрашающе: «Эксперты полагают, что человечество стоит на пороге глобальных изменений климата, к которым оно не готово», – провозглашала одна из статей в газете The New York Times. Далее шли цитаты из докладов специалистов, утверждавших, что «этот климатический сдвиг представляет угрозу для всех жителей планеты».
Еженедельник Newsweek, ссылаясь на доклад американской академии наук, предупреждал, что изменение климата «потребует неизбежной перестройки сложившихся экономических и социальных систем в общемировом масштабе». Хуже того, писал журнал, «климатологи очень сомневаются, что политические лидеры сумеют предпринять необходимые шаги для компенсации последствий изменения климата или хотя бы для час­тичного их смягчения».
Ну и кто, спрашивается, находясь в здравом уме и твердой памяти, не испугался бы глобального потепления? Однако ученые вели речь вовсе не о нем. Эти статьи, опубликованные в середине семидесятых годов прошлого столетия, предупреждали вовсе об опасностях глобального похолодания.
Тревогу ученые и журналисты подняли в связи с тем, что средняя температура почвы в Северном полушарии с 1945 по 1968 год упала на 0,5 градуса по Фаренгейту (0,28 градуса по Цельсию). Мало того, резко увеличилась высота снежного покрова, а количество солнечных лучей, падающих на территорию Соединенных Штатов, в период с 1964 по 1972 год сократилось на 1,3 процента. Newsweek отмечал, что падение температуры – относительно небольшое в абсолютных величинах – «на одну шестую приблизило планету к средним показателям Ледникового периода».
Главной опасностью представлялся крах сельского хозяйства. В Британии к тому моменту похолодание уже привело к сокращению вегетационного периода на две недели. «Результатом может стать катастрофический голод», – предупреждал журнал. Некоторые ученые предлагали проекты радикального «утепления» планеты. Например, «нагреть и расплавить арктические льды, покрыв их слоем сажи».
Сегодня, кажется, нам грозит прямо противоположная опасность. Планета больше не мыслится слишком холодной, наоборот – она стала слишком теплой. И сажа уже не спаситель, она – главный злодей. Мы загрязняем атмосферу бесконечным потоком углеродных выбросов и остатками всех видов минерального топлива, которое сжигаем, чтобы обогреваться, охлаждаться, питаться, перемещаться в пространстве и развлекаться.
Действуя таким образом, мы превратили нашу хрупкую планету в оранжерею, создав в небесах химический покров, который удерживает внутри слишком много солнечного тепла, не позволяя ему рассеиваться в космическое пространство. Фаза «глобального похолодания» позади, средняя температура почвы за последние сто лет поднялась на 1,3 градуса по Фаренгейту (0,7 по Цельсию), и скорость потепления неуклонно растет.
«Наше надругательство над Землей достигло таких масштабов, что планета может восстать и вернуться в горячее состояние, в котором пребывала пятьдесят пять миллионов лет назад. Если это произойдет, погибнет большинство из нас и наших потомков», – пишет Джеймс Лавлок, знаменитый эколог, ревностный защитник окружающей среды и автор «гипотезы Геи», рассматривающей Землю и ее биосферу как единый цельный организм.
Ученые-климатологи сошлись во мнении, что температура поверхности Земли определенно поднимается. И деятельность человека играет в этом процессе очень важную роль. Однако способы влияния человека на климат не столь очевидны, как кажется на первый взгляд. Считается, что автомобили, грузовики и самолеты производят огромную часть парниковых газов. Именно это заставляет благонамеренных людей приобретать сегодня Toyota Prius и другие гибридные автомобили, способные работать не только на бензине, но и на электричестве. Но всякий раз, когда владелец Prius отправляется в магазин, он сводит на нет все свои достижения по части уменьшения вредного воздействия на окружающую среду – особенно если предстоят покупки в мясном отделе.
Почему? Потому что коровы (а также овцы и другие травоядные, которых принято называть жвачными животными) – злостные загрязнители окружающей среды. Их испарения, выпускаемые ими газы и навоз содержат метан, который по самым общим оценкам дает в двадцать пять раз более высокий парниковый эффект, чем двуокись углерода, образующаяся вследствие жизнедеятельности человека. А весь транспорт планеты в совокупности производит на пятьдесят процентов меньше парниковых газов, чем жвачные животные.
Даже движение «местноядных» (locavores), призывающих питаться лишь тем, что выращено в радиусе ста миль от места проживания, ввиду этого не в силах изменить положение. Недавняя работа Кристофера Вебера и Скотта Мэтьюза, двух исследователей из Университета Карнеги-Меллон, доказывает, что, покупая еду, произведенную рядом с домом, вы способствуете не уменьшению, а увеличению объема парниковых газов. Почему? Потому что из общей массы выбросов парниковых газов, связанных с пищей, лишь одиннадцать процентов приходится на транспортировку продуктов, причем на доставку от производителя ритейлеру – и вовсе четыре процента. А восемьдесят – на стадию их производства. И с этой точки зрения современные крупные животноводческие комплексы значительно более экологически эффективны, чем мелкие фермы. Лучшее, что вообще может в данном случае сделать потребитель, полагают Вебер и Мэтьюз, – это постепенно изменить свою диету. «Если только раз в неделю отказываться от красного мяса и молочных продуктов в пользу курятины, рыбы, яиц и овощей, сокращение парниковых выбросов будет куда значительнее, чем при постоянной покупке еды у местных производителей», – утверждают авторы.
Вы, впрочем, вольны заменить говядину на кенгурятину – газы, которые выбрасывают в атмосферу кенгуру, так уж им пофартило, не содержат метана. Но попробуйте представить себе, какая потребуется маркетинговая кампания, чтобы убедить американцев перейти на кенгурубургеры! А еще попробуйте вообразить, с какой силой обрушатся на Вашингтон все американские скотоводы, требуя немедленно наложить запрет на кенгуриное мясо. К счастью, австралийские ученые ведут поиски в прямо противоположном направлении, они пытаются выделить культуры бактерий, отвечающих за пищеварение кенгуру, и поселить их в желудки коров.
По целому ряду причин глобальное потепление – уникальная по своей сложности проблема.
Во-первых, ученые лишены возможности ставить эксперименты. В этом смысле они больше похожи на экономистов, чем на физиков или биологов; единственное, что им доступно, – строить догадки, исходя из фактов, известных сегодня. Но они никак не могут потребовать, скажем, десятилетнего запрета на использование автомобилей (или коров).
Во-вторых, наука о климате имеет дело с чрезвычайно сложным комп­лек­сом явлений. Влияние на климат любого отдельно взятого вида человеческой деятельности зависит от множества факторов. Представьте, для примера, что количество авиаперелетов увеличилось втрое. Выбросы парниковых газов, разумеется, возрастут, но одновременно эти полеты будут оказывать гораздо большее влияние на такие процессы, как конвекция и формирование облаков.
Чтобы предсказать, какой будет температура на поверхности планеты, необходимо принимать в расчет все эти и множество других факторов, включая испарения, осадки и – да! – выбросы газов животных. Но даже самые изощренные модели анализа погоды не дают пока достаточно точных результатов, и это со всей очевидностью делает предсказание изменений климата делом крайне трудным. (Для сравнения: модели риска, используемые современными финансовыми институтами, представляются существенно более надежными. Но, как показали последние кризисы, даже на них не всегда можно положиться.)
Неизбежная приблизительность результатов, получаемых климатологами, означает, что мы никогда с нужной долей достоверности не узнаем, приведет ли наша деятельность к повышению температуры на два градуса или на десять. Точно так же не знаем мы, к чему в реальности приведет резкий подъем температуры – всего лишь к определенным неудобствам или к мучительной гибели цивилизации?
Экономист Мартин Вейцман про­ана­ли­зи­ро­вал лучшие из доступных сегодня климатических моделей и пришел к выводу, что вероятность самого ужасного развития событий – подъема температуры на десять градусов по Цельсию – составляет пять процентов. Причем это весьма приблизительный прогноз на основе и без того приблизительных моделей. Так стоит ли нам принимать во внимание этот незначительный шанс вселенской катастрофы? Стоит, уверен другой экономист, Николас Стерн, подготовивший энциклопедически подробный доклад о глобальном потеплении для правительства Великобритании. Он предложил мировым державам ежегодно тратить на борьбу с грядущим бедствием по полтора процента ВВП. На сегодняшний день это 1,2 триллиона долларов.
***
Но, как известно большинству экономистов, люди крайне неохотно тратят большие деньги на решение будущих проблем. Тем более если нет никакой определенности относительно того, когда проблемы случатся, и случатся ли вообще. Зато на отсутствие определенности люди реагируют вполне предсказуемо и очень эмоционально. Смятение, страх, беспомощность – вот что они почти наверняка будут испытывать. Худшие картины глобального потепления в точности совпадают с библейскими описаниями конца света: вздымающиеся моря, адский жар, мор и глад.
Потому и неудивительно, что движение борцов с глобальным потеплением исполнено поистине религиозных чувств. Главный постулат их верований в том, что род человеческий унаследовал девственно-чистый Эдем; совершил страшный грех, отравив его ядовитыми испарениями, и теперь должен страдать, чтобы мы все не погибли в огне апокалипсиса. Джеймсу Лавлоку, который, несом­нен­но, может считаться верховным жрецом этой религии, принадлежат проникновенные слова, вполне уместные в литургии: «Мы дурно использовали доступные нам источники энергии и перенаселили Землю... Слишком поздно думать об устойчивом развитии; в чем мы действительно нуждаемся, так это в планомерном отступлении».
«Планомерное отступление» прямо ассоциируется с ношением власяницы. В особенности для граждан развитого мира. Потреблять меньше, расходовать меньше, ездить меньше – и, хотя неловко говорить об этом вслух, учиться жить, зная, что население Земли будет планомерно сокращаться.
***
Если же у нынешнего движения защитников окружающей среды и есть некто вроде небесного патрона, то это, несомненно, Эл Гор, бывший вице-президент, а ныне – Нобелевский лауреат. Его документальный фильм «Неудобная правда» открыл миллионам людей глаза на опасности чрезмерного потребления. Позже Гор основал Союз защиты климата, который заявляет о себе как о «беспрецедентном механизме убеждения масс». Самое большое его достижение – проведение кампании «Мы», расходы на которую оцениваются в триста миллионов долларов. Ее участники убеждали американцев отказаться от расточительного образа жизни.
Любая религия, впрочем, рождает своих еретиков, и борьба с глобальным потеплением – не исключение. Борис Джонсон, журналист с классическим образованием, умудрившийся стать мэром Лондона, прочел Лавлока, которого он называет «сакральной фигурой», и пришел к выводу: «Страх перед изменением климата отвечает нашей религиозной потребности в чувстве вины, недовольстве собой и непреходящей убежденности, что боги покарают человечество за технический прогресс. Другая важнейшая черта, которая роднит страх перед изменением климата и религию, состоит в покрове тайны: вы никогда не можете по-насто­яще­му понять, удалось ли вам достичь цели, принося многочисленные искупительные жертвы».
Пока истинно верующие оплакивают надругательство над нашим земным Эдемом, еретики указывают, что Эдем был обречен наполниться метановым смогом задолго до появления человека – по совершенно естественным причинам. И пока Эл Гор убеждает граждан принести в жертву пластиковые пакеты, кондиционеры и путешествия, скептики замечают, что только два процента углекислоты, выбрасываемой в атмосферу, возникает в результате человеческой жизнедеятельности, остальное – результат природных процессов, например гниения растений.
Если отрешиться от религиозной одержимости и научной сложности, в основе глобального потепления обнаружится на удивление простое явление. Экономисты обычно называют его экстерналией.
Что такое экстерналия? Это то, что происходит, когда некто совершает действие, а платить за него оказывается вынужден кто-то другой, чьего согласия не спросили. Если вам случилось жить с подветренной стороны близ фабрики по производству удоб­ре­ний, то исходящее от нее аммиачное зловоние – это экстерналия. И когда ваши соседи устраивают большую вечеринку (и им не хватает ума и такта пригласить вас), то гвалт и шум – это тоже экстерналия.
Парниковые газы, которые считаются причиной глобального потепления, по большому счету та же экстерналия. Когда вы разжигаете костер у себя перед домом, вы не просто жарите что-нибудь вкусное. Вы также производите выброс вредных газов, которые пусть и в небольшой степени, но помогают подогревать планету.
Представьте себе парня по имени Джек, который живет в чудесном доме – он построил его сам! – и который пришел домой с работы в первый теплый летний денек. Все, чего он хочет, – это расслабиться и освежиться. Поэтому Джек врубает кондиционер на полную мощность. Может быть, он и думает в этот момент о паре лишних долларов, которые придется заплатить за электричество, но это его не пугает. А вот о чем он точно не думает, так это о черном дыме, который идет из трубы электростанции, которая сжигает уголь, который подогревает воду, которая, превращаясь в пар, вращает турбину, которая приводит в действие генератор, который вырабатывает электроэнергию, которая охлаждает дом, который построил Джек.
И Джека трудно в этом винить. Современные технологии искусно скрывают от потребителя, чего на самом деле стоит процесс потребления. В этом не было бы проблем, существуй на свете лишь несколько Джеков. Но население планеты приближается к семи миллиардам.
Разумеется, идеальным вариантом было бы заставить каждого сполна платить за содеянное. Если точно вычислить, во сколько обходятся человечеству выхлопы одного автомобиля, использовавшего полный бак бензина, то можно было бы обложить каждого водителя соответственным налогом на каждый заправленный бак. Смысл тут не в том, чтобы водитель пожалел денег и отказался от поездки, а в том, чтобы он точно представлял реальную цену своих действий.
А полученные от этих налогов средства можно было бы направлять в помощь людям, страдающим от изменения климата. Скажем, жителям низинных районов Бангладеш, чьи дома могут быть затоплены из-за подъема уровня Мирового океана.
Но это невозможно. Как вычислить точную сумму такого налога? Кто будет его взимать и распределять собранные средства? Не говоря уже о том, что парниковые газы не клубятся над головой каждого «загрязнителя», позволяя точно вычислить свой объем. И государственных границ для них тоже не существует. Атмосфера планеты пребывает в постоянном движении, ваши выбросы становятся моими – и наоборот. В общем, происходит глобальное потепление.
***
Если люди не обязаны сполна платить за свои действия, стимула менять свое поведение у них практически нет. В те давние времена, когда большие города задыхались, заваленные толстым слоем конского навоза, люди пересели на автомобили не потому, что это требовалось для блага общества. Это было им просто экономически выгодно. Сегодня же людей просят изменить образ жизни не для их собственной выгоды, а совершенно бескорыстно. Что превращает борьбу с глобальным потеплением в занятие безнадежное. Если только – и именно на это делает ставку Эл Гор – человечество вдруг не отринет свои эгоистичные интересы во имя благородных высших целей. Причем не считаясь с ценой. Гор апеллирует к таящимся в нас альтруистам, к нашим лучшим ангельским сущностям, которые наверняка не любят экстерналии.
Кстати, стоит иметь в виду, что экстерналии далеко не всегда столь очевидны, как это кажется на первый взгляд.
Например, чтобы защитить свою машину от угона, многие автовладельцы запирают рулевое колесо специальным устройством под названием Club. Эта здоровенная штуковина, к тому же флуоресцентного розового цвета, видна издалека. Таким образом, используя Club, вы недвусмысленно сообщаете потенциальному угонщику, что вашу машину голыми руками не возьмешь. Это явный сигнал. Но есть и скрытый. Он указывает тому же угонщику на соседний автомобиль, не снабженный столь заметной защитой. То есть ваш Club создает негативную экстерналию для соседа, который не обзавелся этим устройством. По сути, вы не только защищаете себя, но и существенно повышаете риск угона чужой машины. Club – превосходный пример эгоизма.
А есть и другое устройство. Оно называется LoJack и по существу противоположно Club. Это радиопередатчик величиной с колоду карт, который устанавливается в машине так, чтобы заметить его было невозможно. Но если машину угоняют, полиция активирует систему радиопоиска и, следуя за сигналом, без труда находит пропавший автомобиль.
И что же больше осложняет жизнь простого автомобильного вора?
Судите сами: увеличение числа машин, оснащенных системой LoJack, всего на один процент сокращает число угонов в каждом городе сразу на двадцать процентов. Ведь угонщик понятия не имеет, на какой именно машине установлен LoJack, и он уже опасается совершать свои преступления. Да, LoJack стоит довольно дорого, около семисот долларов, и это делает его не слишком популярным устройством: системой оснащены меньше двух процентов новых автомобилей. Но даже столь незначительное число «продвинутых» машин уже создает редкое и совершенно замечательное явление – положительную экстерналию. Даже те, кто не может позволить себе потратиться на LoJack, так или иначе пользуются его косвенной защитой.
Итак, не все экстерналии обязательно отрицательны. Хорошие государственные школы создают позитивные экстерналии, потому что нам всем выгодно жить в обществе хорошо образованных людей. Владельцы садов и пчеловоды создают позитивные экстерналии друг для друга: плодовые деревья снабжают пчел бесплатной пыльцой, а пчелы, в свою очередь, опыляют деревья. А одна из самых необычных на свете позитивных экстерналий явилась нам, замаскированная под природную катастрофу.
***
Если же у нынешнего движения защитников окружающей среды и есть некто вроде небесного патрона, то это, несомненно, Эл Гор, бывший вице-президент, а ныне – Нобелевский лауреат. Его документальный фильм «Неудобная правда» открыл миллионам людей глаза на опасности чрезмерного потребления. Позже Гор основал Союз защиты климата, который заявляет о себе как о «беспрецедентном механизме убеждения масс». Самое большое его достижение – проведение кампании «Мы», расходы на которую оцениваются в триста миллионов долларов. Ее участники убеждали американцев отказаться от расточительного образа жизни.
Любая религия, впрочем, рождает своих еретиков, и борьба с глобальным потеплением – не исключение. Борис Джонсон, журналист с классическим образованием, умудрившийся стать мэром Лондона, прочел Лавлока, которого он называет «сакральной фигурой», и пришел к выводу: «Страх перед изменением климата отвечает нашей религиозной потребности в чувстве вины, недовольстве собой и непреходящей убежденности, что боги покарают человечество за технический прогресс. Другая важнейшая черта, которая роднит страх перед изменением климата и религию, состоит в покрове тайны: вы никогда не можете по-насто­яще­му понять, удалось ли вам достичь цели, принося многочисленные искупительные жертвы».
Пока истинно верующие оплакивают надругательство над нашим земным Эдемом, еретики указывают, что Эдем был обречен наполниться метановым смогом задолго до появления человека – по совершенно естественным причинам. И пока Эл Гор убеждает граждан принести в жертву пластиковые пакеты, кондиционеры и путешествия, скептики замечают, что только два процента углекислоты, выбрасываемой в атмосферу, возникает в результате человеческой жизнедеятельности, остальное – результат природных процессов, например гниения растений.
Если отрешиться от религиозной одержимости и научной сложности, в основе глобального потепления обнаружится на удивление простое явление. Экономисты обычно называют его экстерналией.
Что такое экстерналия? Это то, что происходит, когда некто совершает действие, а платить за него оказывается вынужден кто-то другой, чьего согласия не спросили. Если вам случилось жить с подветренной стороны близ фабрики по производству удоб­ре­ний, то исходящее от нее аммиачное зловоние – это экстерналия. И когда ваши соседи устраивают большую вечеринку (и им не хватает ума и такта пригласить вас), то гвалт и шум – это тоже экстерналия.
Парниковые газы, которые считаются причиной глобального потепления, по большому счету та же экстерналия. Когда вы разжигаете костер у себя перед домом, вы не просто жарите что-нибудь вкусное. Вы также производите выброс вредных газов, которые пусть и в небольшой степени, но помогают подогревать планету.
Представьте себе парня по имени Джек, который живет в чудесном доме – он построил его сам! – и который пришел домой с работы в первый теплый летний денек. Все, чего он хочет, – это расслабиться и освежиться. Поэтому Джек врубает кондиционер на полную мощность. Может быть, он и думает в этот момент о паре лишних долларов, которые придется заплатить за электричество, но это его не пугает. А вот о чем он точно не думает, так это о черном дыме, который идет из трубы электростанции, которая сжигает уголь, который подогревает воду, которая, превращаясь в пар, вращает турбину, которая приводит в действие генератор, который вырабатывает электроэнергию, которая охлаждает дом, который построил Джек.
И Джека трудно в этом винить. Современные технологии искусно скрывают от потребителя, чего на самом деле стоит процесс потребления. В этом не было бы проблем, существуй на свете лишь несколько Джеков. Но население планеты приближается к семи миллиардам.
Разумеется, идеальным вариантом было бы заставить каждого сполна платить за содеянное. Если точно вычислить, во сколько обходятся человечеству выхлопы одного автомобиля, использовавшего полный бак бензина, то можно было бы обложить каждого водителя соответственным налогом на каждый заправленный бак. Смысл тут не в том, чтобы водитель пожалел денег и отказался от поездки, а в том, чтобы он точно представлял реальную цену своих действий.
А полученные от этих налогов средства можно было бы направлять в помощь людям, страдающим от изменения климата. Скажем, жителям низинных районов Бангладеш, чьи дома могут быть затоплены из-за подъема уровня Мирового океана.
Но это невозможно. Как вычислить точную сумму такого налога? Кто будет его взимать и распределять собранные средства? Не говоря уже о том, что парниковые газы не клубятся над головой каждого «загрязнителя», позволяя точно вычислить свой объем. И государственных границ для них тоже не существует. Атмосфера планеты пребывает в постоянном движении, ваши выбросы становятся моими – и наоборот. В общем, происходит глобальное потепление.
***
Если люди не обязаны сполна платить за свои действия, стимула менять свое поведение у них практически нет. В те давние времена, когда большие города задыхались, заваленные толстым слоем конского навоза, люди пересели на автомобили не потому, что это требовалось для блага общества. Это было им просто экономически выгодно. Сегодня же людей просят изменить образ жизни не для их собственной выгоды, а совершенно бескорыстно. Что превращает борьбу с глобальным потеплением в занятие безнадежное. Если только – и именно на это делает ставку Эл Гор – человечество вдруг не отринет свои эгоистичные интересы во имя благородных высших целей. Причем не считаясь с ценой. Гор апеллирует к таящимся в нас альтруистам, к нашим лучшим ангельским сущностям, которые наверняка не любят экстерналии.
Кстати, стоит иметь в виду, что экстерналии далеко не всегда столь очевидны, как это кажется на первый взгляд.
Например, чтобы защитить свою машину от угона, многие автовладельцы запирают рулевое колесо специальным устройством под названием Club. Эта здоровенная штуковина, к тому же флуоресцентного розового цвета, видна издалека. Таким образом, используя Club, вы недвусмысленно сообщаете потенциальному угонщику, что вашу машину голыми руками не возьмешь. Это явный сигнал. Но есть и скрытый. Он указывает тому же угонщику на соседний автомобиль, не снабженный столь заметной защитой. То есть ваш Club создает негативную экстерналию для соседа, который не обзавелся этим устройством. По сути, вы не только защищаете себя, но и существенно повышаете риск угона чужой машины. Club – превосходный пример эгоизма.
А есть и другое устройство. Оно называется LoJack и по существу противоположно Club. Это радиопередатчик величиной с колоду карт, который устанавливается в машине так, чтобы заметить его было невозможно. Но если машину угоняют, полиция активирует систему радиопоиска и, следуя за сигналом, без труда находит пропавший автомобиль.
И что же больше осложняет жизнь простого автомобильного вора?
Судите сами: увеличение числа машин, оснащенных системой LoJack, всего на один процент сокращает число угонов в каждом городе сразу на двадцать процентов. Ведь угонщик понятия не имеет, на какой именно машине установлен LoJack, и он уже опасается совершать свои преступления. Да, LoJack стоит довольно дорого, около семисот долларов, и это делает его не слишком популярным устройством: системой оснащены меньше двух процентов новых автомобилей. Но даже столь незначительное число «продвинутых» машин уже создает редкое и совершенно замечательное явление – положительную экстерналию. Даже те, кто не может позволить себе потратиться на LoJack, так или иначе пользуются его косвенной защитой.
Итак, не все экстерналии обязательно отрицательны. Хорошие государственные школы создают позитивные экстерналии, потому что нам всем выгодно жить в обществе хорошо образованных людей. Владельцы садов и пчеловоды создают позитивные экстерналии друг для друга: плодовые деревья снабжают пчел бесплатной пыльцой, а пчелы, в свою очередь, опыляют деревья. А одна из самых необычных на свете позитивных экстерналий явилась нам, замаскированная под природную катастрофу.
Voller Ernst / Vostock Photo
Voller Ernst / Vostock Photo
1991 год, Филиппины, остров Лусон. Извержение вулкана Пинатубо
***
В 1991 году, почти разрушенная, заросшая лесом гора на филиппинском острове Лусон вдруг начала рокотать и извергать фонтаны пепла. Всеми любимая старенькая Пинатубо оказалась спящим вулканом. Окрестные фермеры и жители ближайшего городка очень не хотели эвакуироваться, но стремглав примчавшиеся геологи, сейсмологи и вулканологи весьма доходчиво объяснили, почему это нужно сделать побыстрее.
Нужно это было вот почему: яростное извержение Пинатубо продолжалось девять часов кряду. Выбросы были настолько мощными, что вершина горы просела и провалилась, образовав то, что называется кальдерой, – огромный круглый кратер, высота которого была на восемьсот пятьдесят футов ниже прежней горной вершины. В довершение всех бед одновременно с извержением на остров обрушился сильнейший тайфун. Согласно одному из свидетельств, «с неба хлестали потоки дождя и пепла, перемешанные с кусками пемзы величиной с мяч для гольфа». Погибли около двухсот пятидесяти человек, по большей части под руинами собственных домов. В последующие дни список жертв пополнили люди, погибшие под обвалами и оползнями. И все же стоит поблагодарить ученых: если бы не эвакуация, число погибших могло оказаться намного больше.
Извержение Пинатубо было самым мощным в мире за последние сто лет. В ходе двух самых страшных часов фонтаны серного пепла поднимались на высоту до двадцати двух миль. За это время Пинатубо выбросила в стратосферу более двадцати миллионов тонн сернистого газа. Какое же действие это оказало на окружающую среду?
Как выяснилось, самое позитивное. Туманная завеса сернистого газа создала в стратосфере защитную прослойку, оградившую Землю от избытка солнечных лучей. В течение двух следующих лет температура земной поверхности снизилась на один градус по Фаренгейту. Одно-един­ствен­ное вулканическое извержение свело почти на нет совокупный эффект глобального потепления предыдущих ста лет.
Пинатубо создала и другие позитивные экстерналии. Леса начали расти быстрее, потому что деревья предпочитают не прямой, а рассеянный солнечный свет. А люди, благодаря дымке сернистого газа в стратосфере, наблюдали самые красивые закаты, когда-либо происходившие на Земле. И, конечно, это глобальное похолодание привлекло внимание ученых. Авторы публикации в Science предположили, что если аналогичные извержения будут происходить каждые несколько лет, то они «нейтрализуют вызванное человеческой деятельностью потепление, которое мы ожидаем в следующем столетии».
Даже Джеймс Лавлок немного смягчился. «Мы можем быть спасены, – писал он, – серией неожиданных вулканических извержений, достаточно мощных, чтобы блокировать солнечный свет и охладить таким образом Землю. Но только неудач­ни­ки способны поставить на кон собственную жизнь, когда шансы столь сомнительны».
И правда, только неудачники, или по меньшей мере глупцы, способны поверить, будто вулкан можно убедить извергать спасительный зловонный газ через нужные промежутки времени. Но что если кто-то из этих глупцов решит, что эффект Пинатубо можно смоделировать, чтобы остановить глобальное потепление? И если такие глупцы все же отыщутся, то не смогут ли они сделать свой проект простым и дешевым?
И если да, то где бы нам отыскать таких глупцов?
В непривлекательной части Бельвю, пригорода Сиэтла, расположена еще более непривлекательная группа строений. Здесь обитают компании по производству обогревателей и кондиционеров, лодочные верфи, мастерская по изготовлению мраморной плитки... Есть и еще одно здание, в котором когда-то ремонтировали мотоциклы «Харлей-Дэвидсон». Это унылое, без окон, сооружение площадью примерно двадцать тысяч квадратных футов. На сиротливом листочке бумаги, прикрепленном к стеклянной двери, значится: Intellectual Ventures (IV).
Внутри находится одна из самых необычных в мире лабораторий. Чего здесь только нет: токарные станки и прессы для изготовления литейных форм, 3D-принтеры, множество мощных компьютеров, а также инсектарий, где выращивают поколения комаров, которых затем помещают в пустой аквариум и уничтожают посредством лазера. (Цель этого эксперимента – победить малярию. Болезнь передается лишь несколькими разновидностями самок комаров; так вот, лазерная установка распознает их по скорости взмаха крыльев – они машут медленнее, чем самцы, – и поражает наповал.)
Intellectual Ventures – компания по производству изобретений. Кроме уникального оборудования лаборатория располагает еще и обладателями изощреннейшего интеллекта, блестящими учеными и виртуозами по разгадыванию головоломок любого вида. Они создают и патентуют самые неожи­дан­ные изобретения – больше пяти сотен в год. Сейчас компания является держателем более двадцати тысяч патентов: больше, чем находится в распоряжении всех вместе взятых аналогичных компаний, которых в мире всего несколько дюжин.
Вожак этой «интеллектуальной стаи» – харизматичный человек по имени Натан Майрволд, бывший глава технологического сектора Microsoft. Он основал IV в 2000 году вместе с Эдвардом Джангом, биофизиком, который возглавлял в Microsoft сектор программного обеспечения. Работая на Microsoft, Майрволд выступал во множестве ролей: футуриста, стратега, основателя исследовательской лаборатории и «великого визиря» при Билле Гейтсе. «Я не знаю никого, кто был бы умнее, чем Натан», – заметил как-то Гейтс.
Майрволду пятьдесят лет. Он вырос в Сиэтле, в четырнадцать закончил среднюю школу, а к двадцати трем годам успел отучиться в Принстоне и Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и получить степень бакалавра по математике, степень магистра по геофизике, космической физике, а заодно по математической экономике и докторскую степень по математической физике. После чего отправился в Кембридж заниматься исследованиями в области квантовой космологии в компании Стивена Хокинга.
Майрволд вспоминает, что в молодости любил смотреть британское научно-фантастическое шоу Doctor Who: «Доктор представляется кому-то, и собеседник переспрашивает: "Доктор, а вы в какой области ученый?" А доктор отвечает: "Во всех, сэр, я ученый во всех областях". И я восклицал: да, да! Это то, чем я хочу быть – ученым во всех областях».
Майрволд таким и стал. А в довершение ко всем своим научным интересам он еще и превосходный фотограф, кулинар, альпинист, страстный коллекционер редких книг, ракетных двигателей и – особенно! – костей динозавров: он один из руководителей проекта, в рамках которого уже найдено больше скелетов тиранозавров, чем за всю предыдущую историю поисков. Наконец, Майрволд – и это наверняка связано с разносторонностью его натуры – еще и очень богат. В 1999-м, когда он ушел из Microsoft, его имя фигурировало в списке четырехсот самых богатых американцев журнала Forbes.
Но Майрволд еще и феноменально скуп. Хотя это уже скорее причина, по которой он сумел не разбогатеть, а остаться богатым. Демонстрируя свою лабораторию, с наибольшей гордостью он рассказывает о тех приспособлениях и устройствах, которые удалось за бесценок приобрести на eBay или на распродажах имущества банкротов. Майрволд твердо уверен, что решение любой проблемы должно быть простым и дешевым настолько, насколько это вообще возможно.
***
В день, когда мы пришли в IV, Майрволд собрал дюжину коллег, чтобы обсудить тему глобального потепления и возможные решения проблемы. На протяжении без малого десяти часов, поглощая ошеломляющие объемы диетической газировки, он толкал и подгонял, прерывал и направлял ход обсуждения.
Все сошлись на том, что Земля и вправду нагревается и что деятельность человека, в общем, действительно имеет к этому определенное отношение. Но все также согласились с тем, что привычная риторика в средствах массовой информации и политических кругах одновременно упрощает и преувеличивает проблему.
При упоминании «Неудобной правды» – шквал стонов и насмешек. Майрволд уверен, что цель фильма состояла в том, чтобы «напугать людей до полуобморочного состояния». И, хотя Эл Гор «не лжет в буквальном смысле этого слова», некоторые из смоделированных им кошмаров – штат Флорида, исчезающий в волнах разъяренного океана, например, – «не имеют под собой ни малейшего научного основания. Ни одна климатическая модель не указывает на возможность такого развития событий в сколько-нибудь обозримом будущем».
Конференц-зал уже погрузился в глубокий сумрак, когда Майрволд взялся подводить итоги мозгового штурма. Записанные на доске основные положения гласили:

– Слишком мало

– Слишком поздно

– Слишком оптимистично

«Слишком мало» означает, что сегодняшние способы борьбы с глобальным потеплением практически бесполезны. «Если исходить из того, что проблема требует активного решения, то нынешние шаги явно недостаточны», – поясняет Майрволд. Ветряные станции и большинство других альтернативных источников энергии никогда не смогут производить ее в достаточном количестве. К тому же уголь стоит настолько дешево, что попытки производить электричество, не используя его, обернутся экономическим самоубийством, особенно для развивающихся стран. Плюс Майрволд убежден, что любые попытки ограничить добычу угля какими бы то ни было квотами вряд ли помогут. Хотя бы потому, что уже – «слишком поздно». Период полураспада углекислого газа в атмосфере – примерно сто лет. Таким образом, даже если человечество сию минуту и полностью прекратит использование ископаемого топлива, углекислый газ, уже накоп­лен­ный атмосферой, сохранится там еще на несколько поколений. Предположим, Соединенные Штаты (и, возможно, Европа) чудесным образом переменились за одну ночь и стали абсолютно «неугольными» державами. Представим затем, что им удалось принудить Китай (и, возможно, Индию) уничтожить все работающие на угле электростанции и все дизельные грузовики. Эти меры не будут иметь никакого значения, учитывая количество углекислого газа, уже существующего в атмосфере. Не говоря о том, что надежда на создание такого «неуголь­ного» общества – «слишком оптимистична». «Многие вещи, которые кажутся людям хорошими, в действительности не являются таковыми», – говорит Майрволд. И приводит в пример использование солнечной энергии: «Проблема с солнечными батареями в том, что они преобразуют в электричество лишь двенадцать процентов энергии. Все остальное отражается и уходит в атмо­сфе­ру в виде тепла, лишь увеличивая эффект потепления». Есть и другое коварное обстоятельство. Энергетические затраты, которые потребуются для постройки тысяч солнечных электростанций, создадут новую проблему – гигантский «тепловой долг», как выражается Майрволд: «Да, в конечном итоге мы создадим потрясающую, не нуждающуюся в использовании угля инфраструктуру. Но для этого потребуется тридцать-пятьдесят лет, на протяжении которых мы будем сжигать чудовищные количества угля, чтобы построить "чистые" электростанции. И кто знает, как отразится на глобальном потеплении наш "долг" – огромные выбросы этих тридцати-пяти­де­ся­ти лет?»
Впрочем, смиряться с невозможностью чего-либо не в правилах IV. В 1992 году академия наук США коснулась в своем отчете возможности интенсивного распыления в стра­то­сфе­ре сернистого газа. (Не полагаться же, в самом деле, на вулканы.) Идея, кстати, принадлежала белорусскому ученому Михаилу Будыко. К сожалению, тогда предложение казалось слишком сложным, дорогим и непрактичным. Главную проблему представляла доставка газа в стра­то­сфе­ру. Кто-то предлагал заряжать газ в снаряды и палить в небеса. Другие считали, что газ должны распылять специальные самолеты. «Все это больше напоминало не науку, а научную фантастику», – вспоминает Майрволд. Так было, пока идея не попала к ребятам из IV.
Итак, что нужно, чтобы доставлять в стратосферу тридцать четыре галлона сернистого газа в минуту?
Ответ: очень длинный шланг.
В IV так и называют этот проект – «Шланг до неба». Или, когда хочется быть чуточку более наукообразными, – «Стратосферный щит для стабилизации климата». А памятуя об авторе идеи и представляя себе, как окутает планету защитный слой, проект вполне можно назвать «Одеялом Будыко».
Вот как это будет выглядеть: длина шланга, который протянется от базовой станции в стратосфере, должна составлять примерно восемнадцать миль. И он должен быть очень легким. «Всего пару дюймов в диаметре, никаких гигантских труб, – говорит Майрволд. – Это в буквальном смысле пожарный шланг. Просто немного усовершенствованный».
Шланг будут поддерживать высокопрочные, наполненные гелием воздушные шары, расположенные с интервалами сто-триста ярдов (в IV называют это «ниткой жемчуга»).
Весь проект состоит из серии остроумных простых решений. По мнению ученых из IV, его можно подготовить и запустить в течение трех лет со стартовым капиталом в сто пятьдесят миллионов долларов и ежегодными расходами в сто миллионов.
Если сравнить это с 1,2 триллиона, которые Николас Штерн предлагает тратить ежегодно, чтобы пытаться решить проблему потепления, план IV – ну правда! – просто бесплатный. И еще: его реализация обойдется в сумму на пятьдесят миллионов долларов меньшую, чем та, которую тратит организация Эла Гора, чтобы подогревать беспокойство публики по поводу глобального потепления.
Здесь и кроется ключ к ответу на вопрос, заданный нами в начале этой главы: что общего между Элом Гором и горой Пинатубо? И Гор, и Пинатубо предложили свои варианты спасения планеты от глобального потепления. Но если сравнивать экономическую эффективность двух стратегий, то придется признать, что экс-вице-пре­зидент в состязании с вулканом явно проигрывает.
Есть аудиоверсия