Третьего не дано

Цитаты
...Инноград Сколково, персональные «оазисы» за шестиметровыми заборами, корпоративный, а точнее, мафиозный стиль мышления и руководства — все это не поможет надменной касте закрепить свой временный успех. Не потому, что в постсоветских джунглях у нее есть более агрессивные соперники — их нет, а потому, что выбор в каком-то смысле предельно прост: или эволюция (вместе с окружающей средой, то есть с населением, дорогами, экологией), или одичание, деградация (с ней же и вслед за ней). Третьего варианта в этой истории не существует.
...Есть у меня догадка. Смысл последнего урока в том, господа, что даже огромная страна, имеющая колоссальные ресурсы, древнюю культуру и гениально пластичный язык, может пропасть ни за грош, если элита этой страны не готова признать свои преступления и ошибки. Оказывается, гордыня — это геополитический фактор.
Корпорация чекистов (ставших в нулевые бюрократами, депутатами, олигархами) искренне считает ФСБ костяком государства. Эта глупая убежденность помогает им субъективно оправдывать себя и свои дурные привычки. Реальность же такова, что именно эти люди уничтожили или ловко подменили муляжами практически все государственные институты: парламент, суд, выборы, милицию. Иными словами, эти маньяки государственности убили и ограбили государство, даже не успев сообразить, что случилось… Системная ошибка: раковые клетки, разрушая органы, «думают», что они и есть организм. В чем причина этой аберрации? НЛП на входе в Лубянку? Негативный отбор? Убожество образования? Остается гадать на кофейной гуще и изумляться этому сюжету из книг Свифта или Салтыкова-Щедрина
Эпизод 81-го. Генетик Таня Леонова узнала, что Варлам Тихонович Шаламов после инсульта, почти обездвиженный, слепой, находится в доме престарелых — в нечеловеческих условиях. По нищим друзьям и знакомым по рублику, по три стали собирать деньги на еду, поочередно ездить в совковую богадельню, больше похожую на зоопарк. Однажды была наша очередь ехать. Мой близкий друг Саша Волохов, моя первая жена Л. и я поехали куда-то на окраину (уже не вспомнить, что это было за место, но «было пасмурно и серо»).
Мы нашли Шаламова лежащим на сетке панцирной кровати; матрас отсутствовал, белье, видимо, не менялось неделями; полностью нагое тело писателя было в лиловых пролежнях, простыни — в экскрементах. Сосед Шаламова по комнате, кривой на один глаз старик, судя по всему, воровал из тумбочки продукты. Мы попробовали завязать разговор — ничего не получилось. Речь у Шаламова была нарушена. Удар скрутил огромное и все еще сильное тело Варлама Тихоновича в бараний рог, руки и ноги не слушались. Еще у себя дома, в коммуналке, слепнущий писатель перепутал пузырьки, закапал в глаза зеленку; полностью потеряв зрение, стал абсолютно беспомощен, тогда его поместили в богадельню. Пока Л. меняла белье на кровати, мы с Сашей повели (скорее понесли) Шаламова в душевую, которая была в самом конце длинного коридора — туда не так просто было добраться. Кое-как доковыляли, с огромным трудом уложили писателя в древнюю чугунную ванну с желтыми разводами на эмали. Было ощущение, что Варлам Тихонович отвык от воды — она его пугала. Пока мы отмывали губками скрюченное жилистое тело, писатель успокоился — видимо, понял, что мы не местные садисты-санитары, что хотим ему помочь, да и теплая вода принесла облегчение. Потом, уже лежа в чистой постели, Шаламов с аппетитом поел — моя жена, как ребенка, кормила его с ложечки домашней едой. Еще через полчаса появился литератор Морозов. Тут выяснилось, что Варлам Тихонович продолжает сочинять стихи, запоминает их, а потом надиктовывает Морозову. Разбирать слова было трудно, но реально — требовались терпение и привычка. Помню, нас поразило, что в этом аду к Шаламову приходят стихи — как помощь свыше, как палочка-выручалочка, которой привык пользоваться узник ГУЛАГа с семнадцатилетним стажем…
Миша Эпштейн стал хлопотать в Литфонде о переводе Шаламова в специализированный дом престарелых при Союзе писателей. Бюрократические шестеренки проворачивались медленно, без энтузиазма. Тем временем в богадельню к Шаламову потянулись журналисты, писатели, диссиденты — информация о положении писателя стала просачиваться в зарубежные СМИ. Французский Пен-клуб наградил его премией Свободы. Через неделю или две после нашего визита Шаламова перевезли в Дом Литфонда, а еще через некоторое время — в психушку, где писатель внезапно скончался — как заявили врачи, от обширного воспаления легких. Кто-то из персонала постоянно открывал настежь окна, а время было зимнее, январь.
И тогда, и теперь чувствую чугунную тяжесть своей вины. Все мы, сердобольные, глупые, недальновидные, желая помочь, привлекли к Шаламову внимание чекистов. Для них автор «Колымских рассказов», хоть и раздавленный судьбой, слепой и беспомощный, оставался смертельным врагом. Жил бы Варлам Тихонович в своем зоопарке еще лет десять, голодал, мучался, но сочинял стихи.
Почему демоническое = тоталитарному?
Господь, создав великолепное разнообразие форм, предложил человеку свободу выбирать, творить, исследовать. Generator of Divercite — генератор разнообразия — так расшифровали аббревиатуру GOD ученые шутники из Оксфорда. Мир — это море любви, океан возможностей — вариативность, синергетика, полифония. Демон застрял в своем монологе, как муха в янтаре, он одинок, он на обочине вселенной и до поры до времени вне игры. Подгадав момент, он пытается ввернуться в строй, эгоистично навязать себя миру, подменить собой вселенную. «Я везде, везде, везде!» — плюется в экстазе Хлестаков. Конечно, вселенная не спешит сжаться до скромных размеров узурпатора, злой воле противостоит сама природа вещей — тогда начинается истерика, террор, насилие, тотальный контроль, быстро переходящий в паранойю… Все это слишком знакомо русскому человеку, банально и все-таки повторяется снова и снова, как в кошмарном сне.
Кончальники — вот правильное название для многих нынешних руководителей. Смотрите, как весело добивают они остатки советской империи, как энергично, с чувством окончательной правоты транжирят человеческие и природные ресурсы одинокой державы. «Конец — делу венец», — говорят англичане. «А я вам всем пригнетыш», — вторят им русские.
Инноград в Сколкове. И будет там своя милиция, свое самоуправление, налогообложение будет предельно упрощенным (всего-то 13 процентов), красивое, недорогое (в смысле казенное) жилье, современная архитектура, чистый воздух, чистые улицы, чистые помыслы… Кажется, бывшие комсомольцы и коммунисты (нынешние олигархи) всерьез решили воплотить в жизнь утопические мечты своей юности. Правда, всю эту отдельную реальность придется обнести колючей проволокой и пустить по ней электрический ток, а то не ровен час набегут голодные люмпены с каменьями. Но ведь это все детали. Думаю, потом пожелает получить особую территорию Русский Голливуд — там вздохнет полной грудью уже творческая интеллигенция. Потом возникнут — тоже в резервациях — университетские городки, медицинские, спортивные поселения. Дороги между этими островами счастья тоже придется построить. А может, будем летать на вертолетах или на дирижаблях. А что? Глядишь, так мы лет за пятнадцать-двадцать обустроим нашу Россию… Остальное население, наверное, будет не шибко довольно, поэтому, скорее всего, в каждом таком городке придется завести свою небольшую армию, вооруженную до зубов травматическим оружием. Впрочем, госкорпорации, вроде «Газпрома», уже об этом побеспокоились…
...«Они что, б-дь, охренели? Еще и бабушку с собой!» — так во весь голос возмущался рослый, подтянутый мужчина, моего примерно возраста (за 50), судя по виду — чиновник или военный. Хотя он был в плавках, но солидный, решительный вид выдавал в нем государева человека. Причем столичного розлива — говора не было. Рядом, на лежаке, поддерживающе охала безликая, увядшая мадам — видимо, жена. Поскольку отдыхающий возмущался очень громко, не прислушаться было нереально, и я прислушался… Из контекста я понял вот что: тревожный звонок — от дочери, которая с мужем (Димой) и ребенком находится на родительской даче. Родственники зятя (включая помянутую недобрым словом бабушку) задумали в отсутствие хозяев навестить сына, внука и невестку. Ну и пожить на даче пару деньков. Июль 2010, жара в Москве адская. «Совсем озверевшие, бестактные люди!» — возмущался чиновник. Он все пытался (уже после разговора с дочерью) с кем-то связаться — возможно, с Димой, — не получалось. И главное, он совсем не стеснялся своего зычного голоса, хотя рядом, на лежаках, загорали не только хорваты и немцы из бывшей ГДР. Да и те в свое время были приобщены к абсценной лексике русского народа, которую я здесь, по просьбе редакции, опускаю. Он, хоть и был в плавках, на пляже, вел себя так же, как в своем кабинете: гневался и распекал, и весь крещеный мир обязан был стоять перед ним затаив дыхание, руки по швам… Чиновник тыкал пальцем в кнопки — мобильник не фунциклировал, что-то в наборе было не так. Жена тихо подкудахтывала. «Еще и бабушку с собой тащат, б-дь!» — никак не мог успокоиться чиновник. Далась ему эта бабушка. Ты же ее все равно не увидишь, тебя там нет...
Вот такая выросла у нас порода людей: чуть что идет не по плану — сразу в истерику. Помню, года три назад заприметил я в аэропорту такого же — лет пятидесяти, лицо брезгливое, одет в спортивный трикотажный костюм (голубой), на груди буквы — «Россия». Всюду старался влезть без очереди, на попутчиков (возвращались из Египта) смотрел свысока. И мы с дочкой тогда поспорили, кто этот индюк по профессии. Я говорю: не иначе — большой начальник, угодивший ненароком в одну компанию с плебсом. Она: нет, мелкая сошка — им помыкают, его унижают, и вот он теперь компенсирует свое унижение, вымещает злость на окружающих. Поспорили, и Настя подошла к этому перцу. Сыграла: «Ой, у вас такое лицо знакомое — вы случайно не в кино работаете?» Оказалось, что перец работает в Государственной думе. Думаю, депутатом — не истопником. Так что спор наш получился бессмысленным. Он, конечно, большой начальник, но положение его унизительное. Не в том смысле, что с народом вынужден летать на чартере, а что заседает в потешном парламенте.
...У Алексея Германа-старшего есть Алексей Герман-младший. У Андрея Тарковского есть Андрей Звягинцев. У Луиса Бунюэля есть Отар Иоселиани.
Я хочу сказать, что в отечественном кино вроде бы сложилось правильное чувство традиции — в нем нет ущербности, эдипова комплекса и обглоданных ногтей, зато есть осознанный подхват знамени. Это похоже на пение каноном, и «канон» тут не случайно стоит на кону. Так работали мастера Кватроченто и Чинквеченто, начиная учениками в боттеге, перетирая пестиком краски, делая подмалевки, взрослея вместе со своим даром в атмосфере искусства, которое не стеснялось быть ремеслом.
Современная живопись боится тавтологии, как инцеста, как черт ладана, как «Наши» Сорокина. Ей все чудится, что она кому-то вторит, кого-то напоминает или, не дай бог, пародирует. Главное — изобрести свой суверенный стиль, а там хоть трава не расти. Она и не растет — трава традиции. Тот самый газон из английского анекдота, который нужно стричь триста лет кряду.
Традиция у нас немудреная: бей своих, чтобы чужие боялись; не в правде Бог, а в силе; я начальник — ты дурак, и т.д. На блошином рынке истории большевики обменяли былинный пафос Нового Иерусалима на оруэлловскую техноутопию, по ходу пьесы получившую приставку «анти». Советский античеловек стал главным антигероем ХХ века, обогнав в своем антихристовом рвении и немецких фашистов, и американских капиталистов. О сталинском проекте даже упертые леваки из Лиги плюща предпочитают не верещать. Зато любой разговор о насильственно прерванной традиции сопровождается вздохами: «Ах, великий русский роман, ах, Серебрянный век, ах, дворянская честь». Между тем большего равнодушия к традиции, чем у четырех искалеченных поколений московитов, представить себе невозможно.
Абстрактное искусство лезло в глубь материи, как филиппинский доктор — голыми руками и без тени сомнения. «Что там внутри?» — интересовался кубизм вслед за Эйнштейном. Теперь мы знаем, что любой человек состоит из пикселей — достаточно взглянуть на экран телевизора.
Фашисты вывезли в фатерлянд нашу почву. Они срезали железными когтями двухметровый слой чернозема и обнажили кости Киевской Руси. Коммунисты к земле отнеслись равнодушно, как к мертвой материи, — они думали о людях; они уничтожили само тело общества, распылили по ветру человеческий гумус.
...Позвонил Миша Минаев — самый активный и организованный мой однокласссник, обладатель математических шишек на лбу, компьютерщик, милейший, скромный человек, позвал на традиционный сбор в какой-то кафешке в центре Москвы. Я было обрадовался, спрашиваю: «А Розочка будет?» Роза Дмитриевна Щербакова — любимая учительница литературы, которой я обязан и тем, что стал режиссером, и вообще гуманитарной инициацией, без которой вряд ли справился бы с поганой советской жизнью. Розочка страстно увлекалась театром и многих из своих учеников увлекла. Водила меня на спектакли Эфроса и Товстоногова, за руку привела в студию к Спесивцеву.
В 73-м ей было всего ничего — сорок лет. Маленькая, ладная, с густыми длинными седеющими волосами, не заплетенными в косу, вместо косы — непослушный задорный хвост аж до попы. Курила, как паровоз, — одну за другой. Сияющие цыганские глаза, низкий голос, восток и в лице, и в интуитивном подходе к детям. А может быть, не восток — Африка. Что-то пушкинское, нарисованное одной легкой линией было в Розочкином профиле.
Устроила в школе семинар по зарубежной литературе, еженедельно таскала нас в Третьяковку, а весной и летом — в походы. В ее спектакле «Обыкновенное чудо» я играл Короля, тушью для ресниц мне рисовали смешные усы и бородку-готье. В моей взрослой жизни виделись мы нечасто — она всегда была занята, делала искусственное дыхание следующим поколениям мальчиков и девочек, покалеченных ордынской системой… Хотел поздравить ее на Пасху, но телефон молчал… «А Розочка будет?» Миша Минаев помялся: «Я думал, ты знаешь. Роза Дмитриевна умерла. Недавно, в начале января». «Как же так? И никто не позвонил, не сказал». — «Терешкович пыталась обзванивать, но никого не нашла. Видимо, телефоны у всех изменились». — «Как же так?» Вопрос повис в воздухе, мы попрощались. А назавтра — звонок: «Здравствуйте, это Лена Минаева. Вы меня помните?» — «Конечно. Мы вчера с Мишей разговаривали». — «Миша вчера умер. Он очень старался, чтобы все наконец встретились»… В этом, может быть, моя главная надежда: что в конце концов все мы, любящие друг друга, обязательно встретимся — поговорим, обнимемся и посмеемся над своей неловкой земной жизнью.
Каждую секунду я ощущаю, что и я сам, и весь материальный космос вокруг меня существуем только благодаря (и внутри) творческой энергии Создателя, которая течет через нас, словно кровь, о которой мы не вспоминаем, пока она не начнет вдруг сочиться из открывшейся раны, пугая и завораживая. Иисус — и есть эта рана.
Владимир Мирзоев
Полностью читать здесь