Вальс на прощание (Милан Кундера)

Роман “Вальс на прощание ” — из относительно ранних, он написан в самом начале 70-х годов. Тут еще нет фундаментальности и навязчивого эссеизма более поздних работ; тем не менее мотивы, заявленные Кундерой, типичны для всего его творчества. Мир в его произведениях вращается, как правило, вокруг мужчины и женщины, познающих друг друга и никак не умеющих познать до конца. И в этом романе с первых же страниц читателя погружают в те самые, вечные конфликты. Вроде бы сюжет незамысловат: обычные последствия мимолетной связи заезжего столичного музыканта с медсестрой из курортного городка — внезапная беременность, нежелание огласки, предложение сделать аборт и т. п. Казалось бы, обо всем этом читано-перечитано, но далее начинают обнаруживаться ходы, уводящие вбок, в сторону, так что история обогащается вариациями, которые временами сами претендуют на статус темы. Появляются доктор Шкрета с его странными “ евгеническими ” авантюрами, диссидент Якуб, чешский американец Бертлеф — они-то и расширяют содержание, своим участием в сюжете создавая эффект полифонии. Тем более что автор постоянно перебрасывает повествование от одного персонажа к другому, и мы попеременно видим ситуацию с разных сторон. Заявленная фабула тормозится, поход Климы и Ружены на комиссию, разрешающую аборты, случится лишь в конце, а до этого перед читателем пройдет масса разных эпизодов. Например, эпизод отлова бравыми коммунистами-дружинниками гуляющих по городку собак. Или история Якуба, бывшего деятеля чешской революции, угодившего затем в тюрьму.

Однако было бы ошибкой утверждать: мол, автор от частной истории поднимается до неких социальных обобщений. Вынужденный эмигрировать после 68-го года, Кундера не чуждается социальности; но книга не критикует “ прогнившее ” общественное устройство, то есть не является “ диссидентской ” (читай — плохой) литературой. Тут скорее обратное: общественный пафос снижается автором и воспринимается как мелкий и убогий на фоне именно частной жизни. А еще это антропологический анализ современности, поскольку в центре внимания — человек в его отношении к любви, долгу, родине, Богу, что делает Кундеру прямым наследником традиции в духе Толстого — Достоевского. Толстого заставляет вспоминать точный и тщательный психологический анализ ситуаций и противоречивых желаний — тот самый рентген человеческой души, когда автор предстает демиургом, абсолютно знающим каждое душевное движение своих созданий и до последней капли вычерпывающим “ психэ ” персонажей. А Достоевский цитируется либо впрямую, когда Якуб рассуждает о Раскольникове, либо отчетливо ощущается, когда посреди курортных коллизий возникает вдруг религиозно-философская дискуссия .
Правда, если бы писатель этим ограничился, то остался бы всего лишь эпигоном. Все-таки Кундера — автор второй половины двадцатого века, и в толстовско-достоевский дискурс нередко влезает, к примеру, господин Фрейд (не в смысле сведения мотиваций к “ либидо ” и “Эдипову комплексу ” , а в смысле пристального внимания к эротической сфере). Воспитанница диссидента соблазняет здесь своего воспитателя, а музыкант Клима испытывает к жене некую “ бесстрастную страсть ” , которая подробно и мастерски описывается в сцене неудавшегося соития супругов. У Кундеры иной уровень смелости да и разочарования, потому что за ним — печальный опыт уходящего века с его
болезнями под названием: эгоизм и равнодушие. “ Якуб не испытывал страха Раскольникова. Для него люди не были Божьими тварями. Он любил мягкость и благородство, но убедился, что эти свойства вовсе не человеческие. Якуб хорошо знал людей и поэтому не любил их... Раскольников не в силах был совладать со страшной бурей угрызений совести, тогда как Якуб, глубоко убежденный, что человек не имеет права приносить в жертву чужие жизни, вовсе не испытывал угрызений совести ”. Тут звучит эхо эпохи “ после Освенцима и ГУЛАГа ” , итогом которой стало “ скорбное бесчувствие ” многих, даже тех, кто вроде бы борется против бесчеловечных режимов. И маячит призрак “ человека-без-свойств ” , из которого история и обыденность вытащили некий стержень, хребет, обрекая на устало-равнодушное бытие.
При всем при том роман не оставляет мрачного чувства, даже наоборот: аура произведения — светлая . Потому что есть, например, обаятельный авантюрист Шкрета, умудряющийся без всякого диссидентского пафоса перекраивать чешский “ совок ” весьма пикантным способом. Есть Бертлеф — еще более обаятельный, по-хорошему, без надрыва религиозный и несущий в себе какую-то здравую органику. Конечно, его христианство совмещается с гедонизмом и любовными шалостями, а щедрость в определенной мере производна от наличия конвертируемой валюты (в неконвертируемой стране). Но ведь заповедь “ не прелюбодействуй ” нарушается опять же не столько ради себя, сколько ради запутавшейся Ружены, так что даже на ее нелепую смерть падает отсвет незабываемой ночи любви. А пятидесятицентовики в сигарочнице... Дай бог нам каждому их иметь побольше: важнее, на что ты будешь их тратить.
Любовь — как спасательный круг, как шанс сохранить себя — весьма характерный для Кундеры посыл, который на удивление легко уживается со снижающими физиологическими подробностями. И в этом смысле Милан Кундера представляется европейским автором, сохраняющим славянские иллюзии. Одна из таких иллюзий — религиозность, пусть и не конфессиональная . В поздних романах Кундера еще предъявит счет Творцу (устроив тяжбу с книгой Бытия), но здесь его симпатии очевидны: самый привлекательный персонаж — это Бертлеф. Одновременно он представляет иной, не социалистический, мир и в финале усыновляет местного “ трикстера ” — доктора Шкрету. То есть заокеанский Отец возводит его в статус Сына, открывая ему большой мир, в результате чего появляется надежда, пресловутый “ свет в конце тоннеля ”.
В общем, Кундера создал человечный миф. И так ли он иллюзорен? Западноевропейские безжалостность и трезвость давно нуждаются в синтезе с восточным идеализмом — в итоге, как показывает пример Милана Кундеры, получается любопытный сплав.
Владимир Шпаков
Цитаты
Ревность заполняет мозг до предела, как никакой умственный труд. В голове не остается ни секунды свободного времени. Кто ревнует, тому неведома скука.
Подобно тому, как влюбленность делает любимую женщину еще красивей, страх перед вселяющей опасение женщиной непомерно увеличивает каждый ее изъян.
Ревность обладает удивительной способностью высвечивать яркими лучами лишь одного-единственного мужчину, а толпы всех прочих оставлять в кромешной тьме.
Поделюсь с тобой самым печальным открытием моей жизни: те, что стали жертвами, были ничуть не лучше тех, кто принес их в жертву. Их роли представляются мне взаимозаменяемыми. Ты можешь усмотреть в этом уловку, с помощью которой человек хочет уйти от ответственности, взвалив ее на плечи Творца, замыслившего человека таким, какой он есть. И, возможно, хорошо, что ты так думаешь. Ибо прийти к тому, что нет различия между виноватым и жертвой, значит утратить всякую надежду. И называется это адом, моя девочка.
Человек должен быть уверен хотя бы в одном: что он хозяин своей смерти и может выбрать для нее время и способ. Если у тебя есть такая уверенность, ты способен многое выдержать. Ты всегда знаешь, что можешь спастись от них, как только выберешь такую минуту.
Убийство как эксперимент, как акт самопознания – это он уже знал; это Раскольников. Тот убивал, чтобы ответить себе на вопрос, имеет ли человек право убить неполноценного человека и способен ли он перенести это убийство; этим убийством он спрашивал себя о себе.
Для вас самоубийство не является виной, ибо жизнь для вас не представляет собой ценности. Но я не знаю большего греха. Самоубийство – куда больший грех, чем убийство. Убивать можно из мести или корыстолюбия, но и корыстолюбие есть проявление некой извращенной любви к жизни. Самоубийством же мы с издевкой бросаем жизнь к ногам Бога. Самоубийство – это плевок, залепленный в лицо Создателя.
К таинственным законам жизни относится и то, что невиновные несут ответственность за виновных.
Я против того, чтобы навязывать людям счастье. Каждый имеет право на свое скверное вино, на свою глупость и на свою грязь под ногтями.
Вальс на прощание